Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...ая принцесса Конде, обняла Генриха
и прочла молитву. Потом, заметив, что он запылен и устал, приказала принести
вина. Генриху не хотелось задерживаться, он спешил в Лувр, чтобы
предстать перед королевой, однако двоюродный брат сказал ему, что ни его
дяди кардинала, ни других придворных, встречавших его в предместье, уже
нет. Они простились, и их свита разошлась. Но перед тем они настояли,
чтобы сопровождавший Генриха большой отряд гугенотов был распущен. Королю
Наваррскому разрешили иметь при себе только пятьдесят вооруженных
дворян, а он привел с собой восемьсот. Конде сказал:
- Ведь с ними можно было захватить Париж. От страха жители позапирались
в своих домах. Была минута, когда двор перед тобой дрожал. О чем же
ты думал?
Генрих возразил: - Об этом - нет. Но если бы следовало так поступить,
мне бы тоже это пришло в голову. А теперь о другом. Я жду не дождусь
увидеть королеву Франции.
Его сестричка вполголоса, но решительно попросила его: - Возьми меня
с собой. Я же часть тебя, и нам предназначена одинаковая доля.
- Ну конечно! - воскликнул он. Перед невинной девочкой Екатериной он
старался держаться бодро и уверенно. - Значит, и женюсь не я один. Твой
брат Генрих раздобудет тебе красивого мужа, сестричка! - Затем обнял ее
и убежал.
КОРОЛЕВСКИЙ ЗАМОК
А внизу поредевшее войско Генриха, в котором оставалось все же больше
сотни всадников, продолжало толпиться во дворе и на улице. Тридцати из
них он поручил охранять сестру. С остальными поехал к замку. Вот, наконец,
и мост через реку - "Мост ремесленников", отсюда королевский замок
еще кажется новым и роскошным. Однако если пройти улицу под названием
"Австрия", то он представится довольно жутким сооружением - не то крепость,
не то тюрьма, насколько можно судить по первому взгляду, брошенному
на эти черные стены, грузные башни, островерхие крыши, широкие и
глубокие рвы с вонючей, застоявшейся водой. У тех, кто хочет туда войти,
невольно сжимается сердце, и особенно трудно тому, кто только что был в
широких полях, под высоким небом. Но Генрих хочет войти, чем бы это ни
кончилось: там ждут его приключения. Свободный ум юноши подсказывает
ему, что волшебством его не возьмешь. Старая ведьма, которая представлялась
ему в детстве такой страшной, все еще сидит, как паук в паутине.
Его бедная мать, попалась в нее. Но уж тем зорче будет остерегаться он.
Кони, гремя копытами, вступают на мост. В памяти Генриха быстро проносится
воспоминание о реке, оставшейся позади, - то последняя радостная
картина широкого мира, светлые облака плывут в небе, вода поблескивает
между челнами с сеном, тяжеловозы тащат по берегу грузы под крик и гогот
простого люда, который ни о чем не догадывается.
"Но здесь убили мою мать - убили! здесь!" Им вдруг овладевает ярость.
Бурно разрастается, ослепляет. Кто-то трогает его за плечо - один из
друзей, и Генрих слышит, как тот говорит: - Они заперли за нами ворота.
Его мысль сразу становится холодной и ясной. Охрана Лувра в самом деле
поспешила отрезать Генриха от моста, и его вооруженный отряд не успел
проехать. Люди Генриха подняли шум. Он приказал им успокоиться, обрушился
на привратников и, конечно, услышал в ответ лишь отговорки: для
стольких протестантов-де и места не хватит!
- Так потеснитесь!
- Да вы не беспокойтесь, господин король Наваррский, в Лувре хватит
места для всех гугенотов, которые войдут в него! Чем больше, тем лучше.
- Тут лучники и аркебузиры решительно встали по краям моста и крепко
сжали в руках оружие.
Генрих оглядел своих немногочисленных спутников, затем во главе отряда
проехал еще ровно двадцать футов, как он прикинул на глаз, потом копыта
снова застучали по доскам - это был подъемный мост. А вот и двери -
двери Лувра, темные и массивные, меж двух древних башен. И наконец свод,
настолько низкий, что всадникам пришлось спешиться b вести лошадей в поводу.
Одной рукой они взялись за уздечку, другая невольно легла на рукоять
пистолета, И еще двадцать футов отсчитал Генрих, весь охваченный
тревожным ожиданием. Так он вошел во двор.
Во дворе была теснота, но, невзирая на множество людей, все выглядело
вполне мирно. Здесь были только мужчины - всех сословий, вооруженные и
безоружные, предававшиеся самым разнообразным занятиям: придворные спорили
или играли в кости, горожане входили и выходили из дверей присутствий,
помещавшихся в нижнем этаже самого старого здания. Прервав
свою работу в жарких кухнях, повара и слуги выбегали подышать холодноватым
воздухом: на этом дворе людей прохватывала дрожь даже в июле. Посередине
еще виднелся фундамент разрушенной башни; это была самая толстая
башня замка, с древних времен громоздилась она здесь, бросая тень на
весь двор. Лишь король Франциск, двоюродный дед Генриха, снес ее. И
все-таки света было в этом дворе не больше, чем на дне колодца. Он так и
назывался: Луврский колодец.
Приезжие затерялись в пестрой толпе. Генрих и" его спутники не увидели
здесь ни одного знакомого лица. Но когда они попытались пробраться со
своими лошадьми через толпу, королевская стража остановила их.
- Назад, господа! Да, да, без возражений! Вернитесь! Назад, через
мост, конюшни снаружи, никаких исключений, особенно для гасконцев, у которых
даже слуг нет.
Вот как их встретили! Генрих не открыл, кто он, запретил говорить и
остальным и в ответ только начал потешаться над молодым офицером, начальником
охраны. Это продолжалось до тех пор, пока тот не схватился за
шпагу; тогда долговязый дю Барта обезоружил его и крикнул, пожалуй,
слишком громко: - Это же король Наваррский!
Вокруг них уже толпился народ; послышался шум и спор, лейтенанта с
трудом оттащили от его противника, так как он не желал отпустить гугенота:
- Он такой же король Наваррский, как я король Польский. - Наконец
кто-то растолкал толпу глазеющих слуг, и Генрих увидел, что это его
собственный слуга Арманьяк, которого здесь уже знали. Арманьяку удалось
убедить их, что это правда, впрочем, лишь пустив в ход все свое красноречие.
Заверения простых людей успокоили и господ, и все отступили на
почтительное расстояние от будущего зятя французского короля... Д'Арманьяк
держался рядом со своим господином, а по другую сторону шел молодой
офицер, опасавшийся еще каких-либо недоразумений. Когда они очутились,
у подножия лестницы, офицер сказал, стараясь оправдать свое усердие:
- Еще и месяца нет, как тут вот лежал мой начальник с перерезанным
горлом. А мой предшественник, некий господин де Линьероль, упал с лестницы
и убился насмерть; как это случилось, никто не знает.
Стремясь загладить свою вину, он выдал тайну, прошептав: - А прямо
над лестницей-то и живет королева, мадам Екатерина. - Испугавшись этих
слов, он вдруг умолк и не сделал дальше ни шагу.
Д'Арманьяк проводил Генриха в его комнату. Этот дворянин, исполнявший
должность слуги, опередил своего господина и уже успел все приготовить -
даже бак, до половины налитый водой и столь огромный, что, не будучи великаном,
король вполне мог сидеть в нем. А какие одежды тут были разложены
- молодой сельский государь никогда таких не носил! Сплошь белый
шелк, затканный блистающими узорами, самый красивый свадебный наряд в
мире. Генрих догадался, что за его изготовлением наблюдали глаза матери,
и его собственные сейчас же наполнились слезами.
Королева Жанна не заказала ему траурной одежды, - значит, она не ожидала
смерти и была сражена внезапно. Нет, это была не болезнь, а яд.
Генриху казалось, что теперь он уверился окончательно, и в ту минуту он
был даже этому рад. Сейчас он предстанет перед убийцей его матери.
ЗЛАЯ ФЕЯ
Генрих приказал доложить о себе старой королеве, и, когда он был готов,
за ним явились два дворянина. Долго шли они втроем по дворцовым
комнатам, не обменявшись ни словом, и он понял, что молчат они из осторожности.
В другое время он забросал бы их вопросами, но сейчас был
одержим одной-единственной мыслью - он думал только о ненависти. Но вот
провожатые распахнули двери в приемную королевы, почтительно склонились
и оставили его одного. У двери, в которую вошел Генрих, словно застыли
два коренастых швейцарца, а двое, охранявших вход во внутренние покои,
скрестили перед ним алебарды. Все четверо казались изваянными из камня,
их светлые глаза были устремлены прямо перед собой. Они не видели чужеземца
и не поняли бы его, даже если бы он громко воскликнул: "Мою мать
отравили!"
Так как Генриху пришлось ждать, то, ему взбрело на ум спрятаться за
оконным занавесом. Когда войдет отравительница, пусть не знает, что он
тут, а он подглядит, какое у нее будет выражение лица. Но - в окно светило
полуденное солнце, а позади тщательно ухоженного сада он увидел
светлые воды реки и все то, с чем он, подъезжая к воротам замка, уже
распростился - ничего не ведающий шумный люд, шаткие высокие возы с сеном,
скрипучие лодки и повозки. Бросился ему в глаза и длинный, озаренный
солнцем дворцовый фасад, который был виден весь из этой угловой комнаты;
фасад был великолепен, прямо какоето чудо. Казалось, здание перенесено
сюда по волшебству из сказочных миров мечты. В почтенном городе
Париже местами вас встречали такие неожиданности, которые никак не вязались
с его обитателями. Этот фасад был выше французского двора: он как
бы поднимал его из Луврского колодца, где останки дряхлой башни догнивали
на могиле столетий. Словом, это была блистательная, обращенная в будущее
сторона очень мрачных, древних времен. Увидев дворцовый фасад,
Генрих Наваррский понял, что хотя владелица замка и отравительница, но
что она вместе с тем и фея. Правда, нужно всегда остерегаться ловушек
лукавого, а такой ловушкой может оказаться даже прекрасный фасад. "Обман
чувств, наваждение!" - подумал молодой протестант, - или же это подумала
покойница, воспользовавшись живым мозгом своего сына? Королева Жанна не
раз бывала в этой комнате. Здесь она добивалась прав для своей веры и
своего сына, здесь боролась и изнемогала, и, может быть, здесь ей был
предложен стакан воды, куда старая волшебница что-то подсыпала.
Генрих круто обернулся. Он не слышал даже шороха, однако Екатерина
Медичи уже успела, переваливаясь, дойти до середины комнаты. Он узнал
только ее силуэт, так как был ослеплен светом, она же отыскала взглядом
молодого человека и рассматривала его. А где ее руки - она спрятала их в
складках платья? Королева была в черном, она заговорила своим тусклым
голосом. "Вот она - жива!" - с горечью подумал сын покойной. Охваченный
ненавистью, он слушал, как Екатерина заверяла его, что глубоко скорбит о
своей дорогой подружке Жанне и так рада, что он, наконец, здесь у нее.
Этому он охотно верил, но решил про себя, что еще заставит старуху пожалеть
об этом. Тем временем его глаза привыкли к сумеркам, царившим в
комнате. Да, Екатерина прятала руки! А еще приплела десницу господню!
Сын покойной Жанны прикусил язык, иначе он не сдержался бы и потребовал:
"А ну-ка, покажите ваши руки, мадам!" Впрочем, она и показала их, Вытащила
из складок юбки мясистые ладони с жирными отростками вместо
пальцев, на которые ему так хотелось взглянуть, и, усевшись, положила их
на стол.
В гневе Генрих сделал к ней шаг, другой. Эти шаги были слишком торопливы
и не обдуманы. Ведь перед старой королевой стоял широкий массивный
стол, а за ее спиной - четыре здоровенных швейцарца с длинными пиками.
Она могла не тревожиться и говорить благодушным тоном.
- Как мне жаль вас, молодой человек! Всего восемнадцать лет, не правда
ли, и уже круглый сирота. Но я буду вам второй матерью, буду направлять
каждый ваш шаг, ведь шаги молодежи часто бывают слишком торопливы.
И я знаю, молодой человек, что вы поблагодарите меня за это, у вас натура
живая и искренняя. Мы оба заслужили того, чтобы понимать друг друга.
Его охватил ужас. Казалось, на столе стоит незримый стакан с ядом, и
жирные отростки старухи уже подкрадываются к нему, а ее устами говорит
бездна. Это колдовские чары, их нужно разрушить! Вероятно, какие-то заклинание
и магические знаки заставили бы это свинцовое лицо с отвисшими
щеками лопнуть и растаять в воздухе! Однако не о таких фокусах думал
Генрих в этот решающий миг; ему открылось нечто иное: он вдруг почувствовал
в глубине души, что убийца его матери достойна сожаления, как
та башня в Луврском колодце - остаток погребенных столетий. И все-таки
башню скоро снесут окончательно. Может быть, Екатерина сама сделает это.
Ей или ее поколению ведь уже пришлось возвести прекрасный, озаренный полуденным
солнцем фасад дворца. Сама же она еще сидит здесь, как воплощение
черного и неразумного прошлого. Зло, когда оно уже одряхлело, вызывает
смех, даже если продолжает убивать. И, несмотря на его запоздалые
злодейства, оно порождает в нас жалость своей слабостью, своей ветхостью.
Поэтому юноша воскликнул звонко и уверенно: - Поистине вы правы, мадам!
Я когда-нибудь, бесспорно, скажу вам спасибо! Да будут мои поступки
так же непосредственны, как и ваши! Я постараюсь понравиться столь великой
королеве.
Преувеличенной иронии подобного обещания она, конечно, не могла не
заметить; но он и не скрывал ее. Черные, без блеска глаза Екатерины,
вдруг ставшие колючими, действительно впились в его лицо, в котором не
отражалось решительно ничего, кроме юношеской отваги. Под ее пытливым
взглядом Генрих продолжал:
- От вас, мадам, я надеюсь услышать о кончине моей бедной матери-королевы
больше, чем мне могут сообщить другие. Она имела счастье быть с
вами близкой, и во всех своих письмах моя бедная мать всегда отзывалась
о вас с высокой похвалой.
- Я думаю! - заметила Екатерина. Она вспомнила последнее письмо, в
котором Жанна д'Альбре льстилась надеждой отнять у нее власть и которое
Екатерина собственноручно вскрыла и снова запечатала. Об этом письме
вспомнил и Генрих.
А старуха стала еще проще и сказала: - Дитя мое! - сказала прямо-таки
дружелюбно.
- Дитя мое, мы не случайно здесь одни. Вы поступили хорошо и правильно,
что прежде всего явились ко мне, иначе я сама пригласила бы вас,
чтобы дать некоторые разъяснения по поводу смерти вашей матери, моей дорогой
подруги. Тот, кто не знает, как было дело, может в самых естественных
событиях усмотреть тайну, и это вызовет в нем озлобление.
"Ловко разыграно!" - подумал он и ответил: - Вы совершенно правы, мадам,
я сам в" этом убедился. Никто из тех, кто видел мою мать-королеву
незадолго до ее смерти, не поверил бы, что ее жизнь уже под угрозой.
- А вы, дитя мое? - напрямик спросила Екатерина, и притом с такой материнской-заботливостью,
как будто она самая честная старуха на свете.
Вот он, этот миг! Ведь именно ради этих слов Генрих явился сюда. И сейчас
он должен крикнуть: убийца! Так представлял он себе расплату с мадам
Екатериной до того, как этот миг настал. Однако юноша медлил. Его жгучая
ненависть натолкнулась на неожиданное препятствие. - Я жду ваших разъяснении,
- изумленно услышал он собственный ответ.
ДВОЕ В ЧЕРНОМ
Она кивнула с довольным видом. Затем слегка повела плечом, подавая
знак двум швейцарцам, охранявшим вход во внутренние покои. Солдаты опустили
пики, распахнули обе половинки двери. Тотчас вошли двое одетых во
все черное мужчин - высокий и поменьше. Они были с непокрытой головой,
без оружия, но "а их лицах лежала печать какого-то скорбного достоинства.
Они склонились, как и полагалось, сначала перед королевой Франции,
затем перед королем Наваррским, потом замерли, ожидая знака, приказа
королевы, и, как только она милостиво опустила руку, заговорили, обращаясь
к Генриху:
- Я Кайар, бывший лейб-медик ее величества королевы Наваррской. - Эти
слова произнес долговязый и, видимо, сам глубоко проникся их торжественностью.
- Меня зовут Дено, я хирург. - Это был совсем другой тип, он с удовольствием
обошелся бы без казенной скорбности.
- По приказу ее величества, я, Кайар, член факультета, четвертого июля,
во вторник, был вызван в дом принца Конде и нашел королеву в постели,
у нее был приступ лихорадки,
"Стакнулись, - подумал Генрих, - и теперь будут без конца разглагольствовать".
Он сел.
- А какое лечение вы применили? - спросил он вторично мужчину в черном.
- Клистир?
- Это не мое дело, - ответил хирург, - этим вот он занимается, - и
толкнул локтем своего коллегу.
Врач побелел от гнева, однако продолжал с полным самообладанием:
- Я, Кайар, член факультета, незамедлительно произвел обследование и
установил, что правое легкое у королевы весьма сильно поражено. Заметил
я также необычное затвердение и предположил наличие опухоли, которая
могла прорваться и вызвать смерть. Согласно этому, я и записал в своей
книге: ее величество королева Наваррская проживет не более четырех -
шести дней. Это было четвертого, во вторник. А в воскресенье, девятого,
наступила смерть. - И он протянул Генриху упомянутую книгу с записями.
Генрих бросил беглый взгляд на каракули врача. Второй, одетый в черное
мужчина состроил такую рожу, которая ясно говорила, что заявлениям
первого никакого значения придавать не следует, разве что комическое, и,
видимо, решив, что пора высказаться, начал очень просто:
- Я всего лишь хирург Дено и совсем не знаменит, ваше величество, вероятно,
никогда не слышали даже моего имени. Но вы, бесспорно, знаете
прославленного господина Кайара, красу факультета. Его вскормила наука,
а я всего лишь скромный ремесленник и работаю пилой. Он предрекает людям
точный час их смерти, вопрошая, если нужно, даже звезды. Я же вскрываю
тела людей после их смерти и притом всетаки кое-что нахожу, чего отрицать
нельзя, ибо мои находки можно увидеть и ощупать. Но потом оказывается,
что все это уже заранее было записано в сивиллиной книге великого
Кайара, почему я остаюсь его ничтожным помощником. - И он отвесил врачу
низкий поклон.
А тот принял похвалу как нечто вполне заслуженное. - Так вот, - продолжал
Кайар, - когда королева скончалась, я, следуя ее воле, выраженной
еще при жизни, поручил здесь присутствующему хирургу Дено произвести
вскрытие ее тела.
Сын покойной вскочил: - И вы это сделали? И вы осмелились?
Кайар продолжал хранить вид скорбный и достойный. - Не только тело ее
величества приказал я по ее велению вскрыть, но и голову. Ибо королева
страдала от мучительной щекотки в голове и опасалась передать какую-то
неведомую болезнь своим детям. Она настаивала, хоть я и напоминал ей о
том, что ничто не передается по наследству без воли господней.
- Докажи! - воскликнул Генрих и топнул ногой. - Иначе я ни одному
слову твоему не поверю!
Тут врач и в самом деле извлек какой-то свиток, протянул его Генриху,
и юноша прочел имя своей матери, написанное ею самой, это было несомненно.
А сверху другим почерком были записаны ее распоряжения, о которых
рассказал врач.
- И что же вы нашли? Скорей, я хочу знать!
Теперь заговорил хирург. - В теле оказалось все так, как и предвидел
господин Кайар, - уплотнение пораженного легкого и опухоль, которая,
лопнув, явилась причиной смерти. А в голове - вот что.
Точно фокусник, чуть улыбающийся удавшемуся фокусу, он указал на
стол, где лежал большой, весь исчерченный лист бумаги. Еще за мгновение
перед тем стол был пуст. Генрих склонился над листом и вздрогнул: на бумаге
выступали контуры черепа, это был череп его матери. А хирург продолжал:
- Когда я распилил голову королевы...
- В моем присутствии, - торопливо вставил врач.
- Иначе череп и не удалось бы вскрыть... Итак, когда я вскрыл его, я
обнаружил под черепной коробкой какие-то пузыри, наполненные водянистой
жидкостью, которая, вероятно, еще при жизни королевы разлилась по мозговой
оболочке.
- Отсюда и необъяснимая щекотка, - заметил врач. Хирург толкнул его в
бок и пропищал:
- Он вот объяснил! А я бы не смог. Только рисунок сделан мною. Видите,
где я держу палец?
Но долговязый, хранивший торжественный вид, попросту отбросил палец
своего подчиненного; тот прямо посинел от злости.
Пока врач подробно и с непоколебимой убежденностью объяснял значение
линий и точек, Генрих, хотя и слушал его, однако в то же время продолжал
наблюдать за мадам Екатериной. И она сначала склонилась над чертежом,
внимательно разглядывая его, хотя, наверное, видела не в первый раз. Но
чем яснее становилась болезнь ее милой подруги, тем больше откидывалась
назад мадам Екатерина, пока снова не приняла прежнее положение в своем
кресле с прямой спинкой.
- Это такой редкий случай, - заметил врач, - и настолько подозрительного
свойства, что мой учитель и предшественник наверняка бы предположил
здесь колдовство, я же верю только в природу да в волю божию.
Мадам Екатерина ободрительно кивнула и поглядела на сына своей подруги,
- да, перед ним лицо доброй, простодушной женщины, быть может, искушенной
и многоопытной, но в этой смерти она тоже ничего не понимает, она
искренне встревожена загадочной немилостью судьбы. "Если б только я мог
проникнуть в бездну ее взгляда!.. - думает сын отравленной Жанны. - Хотя
почему она непременно должна быть отравлена? Все могло произойти вполне
естественным путем. В искренности врача сомневаться не приходится, как,
впрочем, и в ограниченности его познаний. А пузыри под черепом у моей
матери? Чем они вызваны? Ядом? Ах, если бы я мог проникнуть в бездну
этого черного взгляда и нащупать руками, что там прячется! Я хочу знать
наверняка!"
ПОЧТИ ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА
Его душевная борьба едва ли могла ускользнуть от умной старухи, однако
Екатерина сделала вид, будто ничего не замечает. Она держалась так,
словно ее единственная цель - смягчить горе скорбящего сына. Прежде всего
она подала знак обоим лекарям, и они, поклонившись, удалились с тем
же достойным и скорбным выражением, с каким вошли. Затем Медичи, видимо,
решила дать ему опомниться, но воцарившееся молчание продолжалось, может
быть, слишком долго: ненависть Генриха, на время утратившая свою напряженность,
проснулась с новой силой. Он вспомнил о вскрытых письмах:
именно после того, как они были отправлены, умерла его мать! Сам того не
замечая, он большими шагами забегал по комнате. Мадам Екатерина спокойно
следила за ним, и он, заметив это, снова почувствовал в душе смятение.
Юноша внезапно остановился перед ней, окрестив руки, в недопустимо вызывающей
позе. Слово "убийца" уже грозило сорваться с его губ. Никогда еще
он не был так близок к этому. Однако она предупредила взрыв и начала
мирно и неторопливо:
- Милый мальчик, я рада, что вы теперь знаете столько же, сколько и
я. Мне было приятно видеть, как вы тоже постепенно убеждались в истине.
Теперь мы можем похоронить печаль в глубине наших сердец и обратиться к
радостному будущему.
- А череп? - угрожающе бросил Генрих в лицо королевы, тяжелое и серое,
как свинец. Затем поискал глазами на столе - листок с рисунком исчез;
от изумления у него прямо руки опустились. Впервые мадам Екатерина
не сдержала насмешливой улыбки, отнюдь для него не лестной. "Вы даже
этого не заметили, милый мальчик", - точно говорила эта улыбка.
Как ни странно, неудача успокоила Генриха и настроила его самым деловым
образом. Ничего не поделаешь. Екатерина взяла верх. Договориться с
ней нужно. И он тут же забыл о ненависти и недоверии, точно их и не было.
При его характере это было нетрудно. С чувством облегчения уселся
Генрих против старухи, а, она одобрительно кивнула. - Нас с вами ожидает
немало хорошего, - сказала Екатерина.
Генрих не ответил, и она продолжала: - Теперь мы друзья, и я могу
сказать откровенно, почему я отдаю вам свою дочь: из-за герцога Гиза,
который мог бы стать опасен моему дому. Он ведь был вашим школьным товарищем,
и вам, вероятно, известно, что Генрих Гиз упорно домогается любви
парижан... Он старается выказать себя более усердным христианином, чем
я, а я, как известно, изо всех сил защищаю святую церковь!
При этих словах какая-то искорка сверкнула в ее непроницаемом взоре,
а Генрих тут же забыл, что ему хотелось заглянуть в глубины ее души, и
беззвучно рассмеялся вместе с нею: хоть в неверии своем созналась, и то
хорошо. Презрение к ханжескому фанатизму сближало их. Впрочем, лицо ее
тотчас опять стало серьезным.
- Но он добился того, что папа и Испания поддерживают его. На их
деньги этот ничтожный лотарингец мог бы выставить против меня большое
войско. Если так будет продолжаться, этот Гиз, пожалуй, весь Париж поднимет.
Больше того: он может нанять убийц. А чего он в конце концов
добьется? Франция сделается испанской провинцией.
Мадам Екатерине было все равно, что ее случайный собеседник - незначительный
молодой человек. Она предавалась со страстью своему излюбленному
занятию - заглядыванию в бездну.
- Ведь и я, - продолжала она вполголоса, - могла бы доставить приятное
испанскому королю. Он злится на меня за то, что я щажу моих протестантов...
- Екатерина смолкает, она долго что-то обдумывает. Ее сжатые
губы шевелятся, и это заставляет Генриха насторожиться больше, чем ее
слова. - Нанимать убийц? - бормочет Медичи.
И она могла бы это сделать! Но только ей это ни к чему: ее собственная
жирная ручка отлично умеет приготовить ядовитое питье! Он пристально
наблюдал за ней, и она вскоре заметила его настороженный взгляд..."
- Мои протестанты мне так же дороги, как и все остальные французы, -
заявила она по-прежнему невозмутимо. И закончила, слегка подчеркивая
свои слова: - Я ведь королева Франции.
- Это ваш сын - король, - необдуманно поправил он ее, вспомнив рассказ
своей матери Жанны о том, что король страдает каким-то ужасным недугом
и что оба брата Карла, ныне здравствующие, обречены на ту же болезнь,
- старшим она уже овла
...Закладка в соц.сетях
