Жанр: История
Ганнибал
... до половины, как вдруг в дом влетел его
младший сын и взволнованно крикнул:
- Где отец? Он еще не вернулся из деревни?
Азрубал вышел из тени и сказал, смеясь:
- Что случилось? Уж не боднул ли тебя старый козел? Или горные львы забрались к
нам с юга?
- Горит роща у подножия Холма Одного Дерева!
Азрубал поставил кружку на стол и кинулся к выходу.
- Я не видал дыма! - воскликнул он.
Но теперь он его увидел и бросился в конюшню, крикнув сыну, чтобы тот послал всех к
роще, даже девушек. Если огонь перекинется через холмы и побежит вниз по склону,
поросшему сухим колючим кустарником, он быстро доберется до главной плантации
олив. Азрубал не стал ждать, пока оседлают лошадь, вскочил ей на спину и поскакал в
направлении серовато-коричневых и черных клубов дыма.
Поделом мне, - думал он, - за мою самонадеянность. Благосостояние одурманивает
разум человека, оно как жирная, влажная почва, в которой сгниют корни любого ценного
фруктового дерева. Он промчался мимо ямы, где хранился урожай пшеницы (здесь она по
крайней мере была в безопасности от огня и мышей), и поскакал дальше по тропе,
огибающей нижнюю часть виноградника, где лозы со зреющими кистями уцелели под
знойными ветрами и гнули оберегавшие их подпорки. Азрубал надеялся, что трое рабов,
копавших ямы для посадки саженцев олив, заметив первые клубы дыма, сообразили
побежать к холму и начать борьбу с пожаром.
Да, они были там. Вот они ломают сучья вечнозеленого дуба. Потом они исчезли из
поля его зрения. Теперь ясно был виден огонь, полоса всепожирающего красного
пламени, из которого валит дым. Он проклинал себя за то, что не захватил с собой огниво.
Удастся ли ему объехать бушующее пламя и выхватить из огня горящую головню? Тогда
можно было бы поджечь кустарник с другой стороны и задержать огненный вал. Рабы
натянули на лица туники, борясь с огнем на главном направлении пожара. Вдоль всей
линии огня багровые языки пламени неудержимо устремлялись вперед, разлетаясь
брызгами искр над пучками травы. Попадая на молодое деревцо, искры с шипением
взбегали вверх по веткам, листья дымились, пламя бахромой обвивало ветви и ползло
ввысь с угрожающим шипением и яростным треском. Когда же подоспеет подмога?
Трое рабов отступали перед огненной стеной. Под покровом грязно-желтого дыма
были видны красно-золотые столбы горящих стволов молодых деревцев. Из-под куста
стремглав выскочили несколько зайцев и ящериц и пронеслись чуть не по ногам
Азрубала. Тут он услышал крики рабов, делавших ему знаки подняться к ним. Он со
злостью взглянул на головню и бросил ее. Если сын сейчас же не приведет людей из
усадьбы, то через несколько минут не будет никакой надежды справиться с пожаром.
Он поспешил наверх, где стояли рабы, и с изумлением увидел, что кустарник на склоне
холма горел ярким пламенем. В чем дело? Неужели огонь обошел их и стал наступать
сбоку? Но тут он увидел вдали фигуры каких-то людей, направлявших огонь в нужную
сторону.
- Бегите вниз, помогите им - крикнул Азрубал.
Рабы припустили во всю прыть. Азрубал стоял между двумя стенами огня, глядя вниз,
на подножие холма. Жар стал невыносим, это была настоящая огненная буря. Вокруг
словно раздавались глухие удары грома. Азрубал решил обогнуть полосу огня и
присоединиться к людям, у которых хватило соображения принести с собой огниво.
Но кто они? Это не могли быть его старшие сыновья: один пас овец в горах, другой был в
Кар-Хадаште.
Из клуба дыма показался человек.
- Ах, это ты, Махарбал! - воскликнул Азрубал, и старая вражда по привычке заговорила
в нем.
- Это мы запалили кусты с обратной стороны. И как раз вовремя. Мне сказал о пожаре
один из моих рабов, я был вон там внизу, на пасеке. Счастье для тебя, что я всегда ношу
огниво в сумке.
Трудно было Азрубалу признаться в своей недальновидности, но он это сделал.
- А я старый дурак, - пробормотал он. - Так мне и надо. Спасибо, сосед.
Они спустились с окутанного дымом склона и посмотрели на почерневший холм, где
прежде рос кустарник. Рабы Махарбала - их было человек десять - с помощью трех рабов
Азрубала вытаптывали остатки огня на дальнем склоне холма. Опасность миновала.
Огонь уже не мог перекинуться через выгоревшее пространство.
- Славная работа! - сказал Азрубал, уже не сдерживая своей радости. - После такой
работы не мешало бы выпить. У меня есть недурное ячменное пиво, я как раз начал было
его пить, когда услышал о пожаре. Как насчет того, чтобы смочить горло, сосед?
Кто бы мог подумать, что Махарбал когда-нибудь гостем войдет в его дом? Но, черт
возьми, из-за чего же мы с ним воевали? - спросил он себя. Человек не может обойтись
без соседей. Никто не может жить в одиночестве! - И ему показалось, что он открыл
удивительную, еще не известную никому истину.
Махарбал улыбался:
- Век живи - век учись, а?
Тут Азрубал увидел выбежавшего из-за гребня холма сына:
- Слишком поздно! - крикнул он, сложив ладони рупором. - Веди всех домой! Нечего
терять попусту время! И так два часа пропало даром... - И он повернулся к Махарбалу: -
Пойдем, сосед, выпьем пива!
Идя рядом с Махарбалом и обсуждая недавние попытки ввести новые породы овец
вместо обычной - с длинным толстым хвостом, Азрубал чувствовал глубокое
удовлетворение и благодатный покой от земли, от чередования времен трудового года -
полевые работы с июля до ноября: сев, затем рыхление и подрезка виноградных лоз, а
потом сенокос и сбор урожая, после чего снова сев, - от стука копыт о землю, от
привычных звуков голосов и ответных голосов. Все правильно вращалось в своем кругу, в
надлежащий момент расцветало новым цветом, свежим, как цвет сеянца, который между
двумя весенними ливнями пробился наружу, к солнцу, - хрупкий, упорный зеленый
стебелек, еще несущий на себе крошечную крупинку покоренной земли.
Часть шестая
"Кульминация"
1
Год близился к концу. Постепенно и планомерно проводились реформы во всех
областях общественной и хозяйственной жизни. Результаты их очень скоро сказались в
улучшении всеобщего благосостояния Кар-Хадашта. Правящие семьи, казалось,
окончательно сложили оружие. На выборах они не сделали никаких попыток выставить
своих кандидатов, и оба демократических деятеля, которые должны были продолжать
осуществление реформ, были избраны без малейшего сопротивления со стороны
олигархии. Затем грянул первый гром. Массинисса, царь Нумидии, внезапно совершил
набег на границы Кар-Хадашта и потребовал значительную часть территории республики.
Тут ничего нельзя было поделать. Договор с Римом был составлен настолько хитроумно,
что он полностью уничтожил свободу действий Кар-Хадашта. Предоставленные
Массиниссе права были очень туманно определены: он мог претендовать на любые земли,
принадлежавшие ему до известного времени или принадлежавшие его "предкам". А так
как Кар-Хадашт был лишен армии и военно-морского флота, а также права вооружаться и
оказывать сопротивление действиям Массиниссы, оставалось только послать в Рим
бессильный протест.
Набег Массиниссы поверг город в глубокое уныние, но в домах правящих семей втайне
ликовали. Теперь пусть этот хвастун Ганнибал покажет, что он может сделать! Едва
только люди начали успокаиваться, теша себя надеждой, что по крайней мере самое
худшее позади, как нумидийцы совершили еще один набег на республику. Снова от КарХадашта
была отторгнута большая часть территории. Второй дипломатический протест
был отправлен в Рим, где сенат все еще "изучал" первый.
Наконец начали приходить сообщения из Рима. Даже не думая выражать Массиниссе
какое-либо недовольство, Рим дал Кар-Хадашту высокомерный и уклончивый ответ, в
котором намекалось, что Кар-Хадашт сам во всем виноват. Рим отнюдь не доволен ходом
событий в Кар-Хадаште. Нет, Рим даже склонен думать, что злоумышленники плетут там
сети интриг и ведут город к гибели. Однако Рим, руководствуясь своей беспристрастной
благожелательностью, посылает в Кар-Хадашт трех арбитров, которые на месте во всем
разберутся. Разумеется, если Кар-Хадашт стал жертвой какой-нибудь несправедливости,
арбитры примут необходимые меры. Разумеется. Между тем Массинисса отгрыз на юге
еще несколько кусков от республики.
Первые месяцы нового года проходили в мучительном, все усиливающемся страхе
перед нашествием извне. Мог ли Кар-Хадашт защитить себя, не имея оружия, кораблей и
обученной армии? Город был словно парализован. Принятые реформы проводились в
жизнь, но о дальнейших преобразованиях нельзя было и думать. Всеобщее воодушевление,
питавшее до сих пор жизненные силы города, было задушено, подавлено. Богатые начали
открыто насмехаться и издеваться над Ганнибалом. Число их приверженцев росло. Люди
ворчали и ждали, чтобы их подбодрили, а это мог сделать только Ганнибал.
И так встречал Кар-Хадашт новую весну. Но этой весной ни у кого не билось радостно
сердце в груди при пробуждении Мелькарта.
Барак был принят в число домочадцев Ганнибала. Здесь он был огражден от ярости
отца, по крайней мере на некоторое время. Всеми фибрами своей непокорной и страстно
преданной души он привязался к Ганнибалу, и Ганнибал отвечал ему расположением.
Барак пытался поддерживать дружеские отношения с Герсакконом, но хотя между ними
не было размолвок, Герсаккон становился все более уклончивым и отчужденным, и Барак
отказался от дальнейших попыток.
Герсаккон обрел некоторый покой. После перелома в отношениях с Бараком и
посещения храма Танит он почувствовал, что одна из грозивших ему опасностей
устранена. Но теперь, когда его страх перед женщинами исчез, тяга к ним тоже исчезла.
Бесконечная жалость переполняла его душу. Он возобновил свои споры с Динархом.
Придя однажды к философу, он увидел, что дверь в его комнату взломана. У входа стоял
стражник, собравшиеся женщины отвечали на его вопросы. Динарх бежал, но, по всей
видимости, вовсе не потому, что выдвинутые против него обвинения могли привести его
на скамью подсудимых. Одна из женщин сказала, что он соблазнил молодую девушку, а
другая добавила, что это случилось с молчаливого согласия матери и только отец
девушки, узнав обо всем, устроил скандал. Третья заявила, что Динарх выманивал деньги
у женщин - предсказывал им судьбу, выставляя себя пророком, и продавал амулеты
бездетным. В общем, все это показалось Герсаккону довольно грязной и неинтересной
историей, а версий было столько, что по меньшей мере некоторые из них могли оказаться
правдой. Но одно было несомненно: Динарх бежал. Впрочем, и это могло быть просто
философским выражением чувства юмора. Стражник обыскивал помещение в надежде
найти приспособления для чеканки фальшивых монет, однако Герсаккон не видел для
этого никаких оснований, кроме разве свойственной стражникам уверенности во
всеобщности преступных инстинктов. За небольшую мзду стражник разрешил Герсаккону
войти в комнату, а сам стал бдительно следить за странным поведением этого
назойливого человека. На стене был прикреплен кусок папируса с греческой надписью:
"Ищите и обрящете". У Герсаккона появилось такое ощущение, словно эти слова были
оставлены нарочно для него, а вовсе не в насмешку над полицией. Что ж, по крайней мере
ему ясно одно: Динарх - шарлатан, и, конечно, нельзя больше серьезно относиться к
догматам веры, которые он проповедовал.
Ищите и обрящете. Эти слова запали ему в душу, вызывая в памяти все его споры с
исчезнувшим философом. Динарх, несомненно, хорошо разбирался в сущности тайных
религий, даже если он добывал средства к жизни, используя легковерие женщин и их
болезни. Главным пунктом в его спорах с Динархом был вопрос о подлинной природе
мифа и обряда. Во время их последней встречи Динарх высказался более определенно,
как будто зная, что это их последний спор: "Да, это верно. Он здесь в это самое
мгновение". Динарх приблизился вплотную к Герсаккону и прошептал: "А что, если я
бог? Что, если ты сам бог?" Герсаккон отпрянул от него. Не потому, что он испугался
богохульства, но его испугала мысль, что эти слова могут оказаться правдой. Он понимал,
в каком смысле Динарх это сказал. Но тотчас же он снова заспорил про себя. Да, верно -
"в некотором смысле". Однако он-то искал прежде всего Истину. Истину. Путь, Сияние.
А не идеи, которые были верны "в некотором смысле".
Он вышел из ворот и направился к холмам. Он достиг первого склона уже к ночи.
Далеко внизу он видел мерцание и отблеск огней, море, совсем темное у горизонта.
Повсюду вокруг него струилась чуждая жизнь природы, которая, однако, была ему ближе,
чем его собственное дыхание, ибо природа - это было также и его собственное тело. Не
раскатами грома, а тихим голосом, словно шелест брызг водопада среди папоротников,
пришло к нему откровение. Он обрел веру, лежа лицом в землю, в тоскливом одиночестве
холмов.
Демократы проводили бесчисленные совещания, беспорядочные и ожесточенные,
рьяно споря и упрекая друг друга. Можно было придумать все, что угодно, но нельзя было
придумать, как сказать Массиниссе "Стой!". Воззвав к массам, можно было бы творить
чудеса, можно было бы делать все, что угодно, но только не оружие. А его надо было
изготовить вовремя, чтобы спасти Кар-Хадашт, если римляне нападут на него на том
основании, что он нарушил договор. Все доводы и уверения, как бы ни были они разумны
и возвышенны, разбивались об эти две простые истины. Массинисса отхватил еще один
кусок территории республики. Было совершенно ясно, что эти грабительские и
провокационные действия разработаны в сговоре с Римом и что Рим действует в сговоре с
правящими семьями самого Кар-Хадашта. Если город окажет сопротивление, он будет
сокрушен за нарушение договора. Если он не окажет сопротивления, он вообще исчезнет с
лица земли. Выполнять договор или нарушить его одинаково гибельно. Богатые, после
того как они год ходили с вытянутыми физиономиями, теперь громко издевались над
трудностями демократов и снова были полны спеси. Осведомители и шпионы вылезли из
своих нор и шныряли по городу с лисьими мордами и хищными глазами.
И вот пришла весть, что в Африке высадились римские арбитры. Все повторяли
звучные имена трех послов, как будто они могли дать ключ к разгадке происходящего:
Гней Сервилий, Марк Клавдий Марцелл, Квинт Теренций Куллеон. Несколько безумных
оптимистов стали поговаривать о том, что послы, возможно, прибыли для восстановления
справедливости и потому самое главное - объяснить им истинное положение вещей. Но
каждый гражданин Кар-Хадашта, оптимист или неоптимист, почувствовал в
приближающихся к городу римлянах ту силу, которая так или иначе решит его судьбу.
- Наши представители неоднократно сообщали, что Сципион возражал против
вмешательства в наши внутренние дела, - сказал Карталон на совещании демократических
руководителей, проведенном за день до ожидаемого прибытия римлян. Надежда на это
была единственной поддержкой Карталону в последние месяцы.
Ганнибал жестко рассмеялся.
- Ну да, ему легко стать в благородную позу, ведь он заранее знает, что его все равно не
послушают.
Карталон сопротивлялся, пытаясь найти что-нибудь успокоительное в создавшейся
международной ситуации.
- Они связали себе руки на Востоке. Помимо того, я имею сведения, на мой взгляд
верные, что в Испании скоро начнутся волнения. Они теперь не в таком положении,
чтобы нападать. Мы не должны поддаваться их угрозам.
Ганнибал ответил с усталой усмешкой:
- Зато Массинисса готов к бою. По первому слову римлян он может опустошить все
наши земли, вплоть до самых стен Кар-Хадашта...
Наступила гнетущая тишина. Массинисса был козырем в руках римлян. С помощью
нумидийских войск им удалось нанести Ганнибалу поражение в битве при Заме. Молодой
царь-воин, сильный, как его конь, сплачивал кочевников, и тем самым перевес сил в
Северной Африке решительно складывался не в пользу Кар-Хадашта.
- Возможно, - нарушил молчание Ганнибал, - мы сделали промах сто лет назад. Мы
привили кочевникам зачатки цивилизации, но не вовлекли их в сферу нашей политики.
Теперь кочевники объединяются и сталкивают нас в море.
- Но варвары не могут быть приняты в гражданство, - запротестовал Балшамер, - если
мы не хотим, чтобы город был затоплен инородцами и потерял свое своеобразие, свои
святыни, свои связи с предками...
- А разве он уже не затоплен? - ответил Ганнибал. - И где это своеобразие и святыни?
Мы пытались восстановить их на протяжении истекшего года не замкнутостью, но
созданием стройной системы того, что составляет наши насущные нужды.
Сознание упущенных возможностей навеяло грусть на собравшихся в доме Ганнибала
демократов. Все они ощущали, как держит их в своих тисках прошлое, эта
неиспользованная сила, которая то казалась кошмаром и проклятием, запутанным узлом
ошибок, уничтожающим все усилия настоящего, то прозрачным источником единства и
гармонии, которые они отчаянно стремились восстановить.
Ганнибал заключил:
- Разве наши интересы не требуют союза, объединения с нумидийскими племенами? К
этому есть только одна возможность - сделать их частью нас самих. Поглядите на наши
пунические колонии. Ведь они в значительной мере ливийские по расе, но совершенно
пунические по культуре. И все же...
На мгновение его одолела усталость. Неужели все человеческие усилия преследует
парадокс ошибки? Прав ли он, перенося в прошлое проблемы настоящего? Почем знать,
возможно, в былые времена, о которых он говорил, Кар-Хадашт и другие пунические
города сохранили ядро своих сил именно благодаря ограничениям, которые позднее
оказались для них гибельными? Защитный панцирь, спасавший от смерти, в свою очередь
превратился в препятствие для нарождающихся новых форм жизни. Самый искренний
молитвенный жест, длившийся один только удар сердца после вдохновенного мига,
становится кощунством.
Намилим крепко сжал руки, встал и поклонился. Ганнибал сделал ему знак говорить.
- Я говорю не от себя... Я говорю от имени моей общины... - начал он в замешательстве.
- И от Общества взаимопомощи моряков... Мы пытались создать всеобщую организацию...
Наша резолюция получила также поддержку Общины гончаров... Я не могу сказать точно,
сколько нас. Мы все еще, так сказать, нащупываем почву... Хочу сказать, что я послан
делегатом от довольно большой части наших граждан. Наше мнение обо всем этом ясное:
все потеряно, если не будет положен конец интригам правящих семей с Римом и царем
Нумидии. Поэтому мы с завтрашнего дня объявляем открытую борьбу. Мы знаем, чем она
может кончиться. Но любой другой путь - это верная гибель. Мы призываем Ганнибала
организовать силы республики... вооружить народ... наладить производство оружия,
постройку кораблей... захватить все торговые суда во внешней гавани, уплатив
компенсацию иностранным владельцам, и для этого установить особый налог на наших
богачей.
Лицо Ганнибала оставалось непроницаемым.
- Это безрассудно, - сказал он резко.
- Менее безрассудно, чем покориться, - ответил Намилим уже с уверенностью и сел.
Ганнибал оглядел остальных. Они беспокойно заерзали, затем несколько человек
заговорили одновременно. Карталон нерешительно заявил, что, невзирая на все его
сомнения, он поддержит предложение Намилима, если оно будет принято собравшимися.
Балшамер разразился пламенной речью. Он начал с поддержки революционной войны, а
кончил утверждением, что ситуация еще не созрела. Другие ораторы, представлявшие
интересы мелких производителей, считали, что сначала надо выслушать посланцев Рима.
Один из выступавших предложил отправить посольство к Массиниссе и пригласить его на
совещание, чтобы раз и навсегда установить границы государств. Все более и более
выявлялось расхождение во мнениях, и споры возникали уже по маловажным вопросам,
например о том, захватил ли уже Массинисса часть муниципальных земель города Хуллу
или не захватил.
Совещание закончилось, хотя не было намечено никакого плана действий. В сущности,
победило предложение колеблющейся части демократов - ничего не предпринимать, пока
не выскажутся римские послы. Ганнибал не вмешивался более в дебаты. Он мрачно
слушал. Один только раз, когда его глаза встретились с глазами Намилима, на его губах
появилась слабая улыбка, но сразу же исчезла, как только он отвел взгляд.
Когда все разошлись, Ганнибал сказал Бараку и Келбилиму, что намерен отправиться в
город. Затем он вошел в свою молельню, где имел обыкновение беседовать с Мелькартом.
Все наносное, что мешало ему, теперь отпало, и он снова ощущал свою непреклонную
стойкость, этот пробный камень ценностей. По какому пути идти? На совещании он
воздержался от проявления инициативы, ему было важно узнать, как проявят себя его
сограждане. В целом они его не разочаровали. Были общины, которые начинали
колебаться, как только появилась опасность, и общины, где личные расчеты и прибыли,
теперь, как и всегда, ставились выше общественных интересов. Но были и такие общины,
где люди надежны, где для людей свобода и отчизна значили одно и то же. Эти люди
пошли бы за ним в бой по первому зову.
Нумидия, а не Рим - вот главная проблема, - подумал он снова, - не Рим. - И он стал
размышлять над предложением Намилима. Если решиться на открытую борьбу - тут не
может быть полумер. Путь постепенных реформ, по которому он пошел, уже не будет
удовлетворять - придется перейти к другим мерам: конфискации имущества, массовым
ссылкам, разделу земли между бедняками - мерам, к которым прибегали руководители
революционного движения в Греции. Тогда он значительно продвинулся бы по пути,
которым идет Набис. У него не было возражений против такого шага. Он ликовал при
мысли, какой ужас нагонит он на богатых, теперь глумящихся над демократией. Что его
заботило - это вопрос, насколько стратегически действенным будет этот шаг. Даст ли он
возможность пуническим общинам, разбросанным в Северной Африке, противостоять
натиску Массиниссы? Или же период замешательства, неизбежный на первом этапе
коренной общественной ломки, лишь облегчит Массиниссе его наступление? То, что в
конечном счете Массинисса и Рим придут в столкновение, не имело значения для
Ганнибала, ибо столкновение произойдет лишь после того, как Кар-Хадашт будет
окончательно уничтожен. Со стратегической точки зрения он должен считаться с
прочным блоком между Римом, Нумидией и богатыми семьями Кар-Хадашта,
направленным против демократии Кар-Хадашта. То, что со временем в этом блоке
выявятся непримиримые противоречия, его сейчас не занимало. Рим и нумидийский царь
не хотели, чтобы Кар-Хадашт был сильным. То обстоятельство, что единственный путь к
усилению Кар-Хадашта вел через демократическое движение, для них оказалось более
или менее случайным. С другой стороны, богатые семьи безусловно хотели, чтобы КарХадашт
был сильным, но и служил для них средством увеличения богатства и власти.
Однако силу, рожденную демократией, они ненавидели столь глубоко, что скорее готовы
были увидеть свою родину похороненной под развалинами, чем допустить торжество
нового строя. Мысль, что этим они сами роют себе могилу, не приходила им в голову.
Они были ослеплены ненавистью и страхом...
О Мелькарт, где выбор? Он видел, что на какой бы путь он ни повернул, гибель КарХадашта
неизбежна. Казалось, можно было выбирать лишь одно из двух: немедленную
гибель или гибель с отсрочкой.
Ему так хотелось кликнуть боевой клич, повести преданные ему общины Кар-Хадашта
на открытый бой против чужой империи и против алчности собственных богачей;
увидеть, как надвинутся грозовые тучи рока, когда люди пойдут в бой. Идти до конца с
горящим городом, ставшим погребальным костром, городом людей, которые пошли
навстречу смерти и восторжествовали над нею, умирая за свободу и братство. Его душу
щемила болезненная жажда этой роковой битвы, открытого вызова той силе, которая
может разграбить жилища, но не может сломить благородный дух побежденных.
И все же сила желания заставила его сомневаться в продиктованном ему решении.
Какое он имеет право вести на гибель сотни тысяч людей для того только, чтобы они
умерли той смертью, которой он сам хочет умереть? Зная, что одно его слово может
вызвать чувство братства, он не мог не видеть ответственности, которой он не смеет
злоупотреблять. Его решение должно основываться на реальном положении вещей. Была
ли война совершенно безнадежной? Он не смеет сказать себе: "Гибель неизбежна,
поэтому я пойду в огонь битвы и оставлю память о своем мужестве, которая будет
ободрять людей в мрачные годы". А вдруг он ошибается относительно будущего? А вдруг
оно таит в себе факторы, которые изменят баланс сил таким образом, как это пока
невозможно предвидеть? Только в настоящем можно быть вполне уверенным. Если
борьба сейчас безнадежна, то как вождь масс, которые верят в него, он не может призвать
их к войне.
Но в тот момент, когда он решил отказаться бросить боевой клич, сердце у него упало.
Что же произойдет? Богатые семьи погубят Кар-Хадашт своей продажностью. Обессилена
будет родная земля. А он сам? Он, несомненно, будет выдан римлянам. И это так же
несомненно вызовет взрыв возмущения и любви к нему народа. Борьба все равно
разгорится.
Никогда еще он не сталкивался с такой трудной проблемой. Ему представилось, что он
снова в Италии, во главе своей армии, что он дал заманить себя в ущелье и стоит перед
выбором: либо сдаться, либо погибнуть в страшной резне.
Он решил не думать о выборе и закрыл глаза. Мир ускользал в легкой дымке,
окутавшей очертания бога, а затем исчезли и сами очертания; они затухали в водовороте
вечной сущности, и наконец осталась лишь вечность. То, что было законом в случайном и
непрерывностью в изменении, связывало его тело с жизнью вне времени. Время
расширялось, трепетало, вновь приобретало магическую форму. Его тело качнулось и
отделилось от жеста бога. Он раздвинул занавеси и сказал громко:
- Я поднимаюсь в Бирсу.
С Бараком и Келбилимом, идущими за ним следом, он прошел под большой аркой
Бирсы с ее тройными воротами и длинными бойницами. Несколько купцов беседовали на
обширной площади, где некогда происходил
...Закладка в соц.сетях
