Жанр: История
Хромой бес
...лся к назначенному времени, к семи
часам. Коковкина обеспокоилась: не дай бог, попадется кому из учителей на
улице в непоказанное время. Накажут, да и ей неловко. У нее всегда жили
мальчики скромные, по ночам не шатались. Коковкина пошла искать Сашу.
Известно, куда же, как не к Рутиловым.
Как на грех, Людмила сегодня забыла дверь замкнуть. Коковкина вошла, и
что же увидела? Саша стоит перед зеркалом в женском платье и обмахивается
веером. Людмила хохочет и расправляет ленты и его ярко-цветного пояса.
- Ах, господи, твоя воля! - в ужасе воскликнула Коковкина, - что же это
такое! Я беспокоюсь, ищу, а он тут комедию ломает. Срам какой, в юбку
вырядился! Да и вам-то, Людмила Платоновна, как не стыдно!
Людмила в первую минуту смутилась от неожиданности, но быстро нашлась.
С веселым смехом, обняв и усаживая в кресло Коковкину, рассказала она ей тут
же сочиненную небылицу:
- Мы хотим домашний спектакль поставить, - я мальчишкой буду, а он
девицей, и это будет ужасно забавно.
Саша стоял весь красный, испуганный, со слезами на глазах.
- Вот еще глупости! - сердито говорила Коковкина, - ему надо уроки
учить, а не спектакли разыгрывать. Что выдумали! Изволь одеться сейчас же,
Александр, и марш со мною домой.
Людмила смеялась звонко и весело, целовала Коковкину, - и старуха
думала, что веселая девица ребячлива, как дитя, а Саша по глупости все ее
затеи рад исполнить. Веселый Людмилин смех казал этот случай простою детскою
шалостью, за которую только пожурить хорошенько. И она ворчала, делая
сердитое лицо, но уже сердце у нее было спокойно.
Саша проворно переоделся за ширмою, где стояла Людмилина кровать.
Коковкина увела его и всю дорогу бранила. Саша, пристыженный и испуганный,
уж и не оправдывался. "Что-то еще дома будет?" - боязливо думал он.
А дома Коковкина в первый раз поступила с ним строго, велела ему стать
на колени. Но едва постоял Саша несколько минут, как уже она, разжалобленная
его виноватым лицом и безмолвными слезами, отпустила его. Сказала ворчливо:
- Щеголь этакий, за версту духами пахнет!
Саша ловко шаркнул, поцеловал ей руку, - и вежливость наказанного
мальчика еще больше тронула ее.
x x x
А между тем над Сашею собиралась гроза. Варвара и Грушина сочинили и
послали Хрипачу безыменное письмо о том, что гимназист Пыльников увлечен
девицею Рутиловою, проводит у нее целые вечера и предается разврату. Хрипач
припомнил один недавний разговор. На-днях на вечере у предводителя
дворянства кто-то бросил никем не поднятый намек на девицу, влюбившуюся в
подростка. Разговор тотчас же перешел на другие предметы: при Хрипаче все,
по безмолвному согласию привыкших к хорошему обществу людей, сочли это
весьма неловкою темой для беседы и сделали вид, что разговор неудобен при
дамах и что самый предмет ничтожен и маловероятен. Хрипач все это, конечно,
заметил, но он не был столь простодушен, чтобы кого-нибудь спрашивать. Он
был вполне уверен, что все узнает скоро, что все известия доходят сами, тем
или другим путем, но всегда достаточно своевременно. Вот это письмо и была
жданная весть.
Хрипач ни на минуту не поверил в развращенность Пыльникова и в то, что
его знакомство с Людмилою имеет непристойные стороны. "Это,- думал он, -
идет все от той же глупой выдумки Передонова и питается завистливою злобою
Грушиной. Но это письмо, - думал он, - показывает, что ходят нежелательные
слухи, которые могут бросить тень на достоинство вверенной ему гимназии. И
потому надобно принять меры".
Прежде всего Хрипач пригласил Коковкину, чтобы переговорить с нею о тех
обстоятельствах, которые могли способствовать возникновению нежелательных
толков.
Коковкина уже знала, в чем дело. Ей сообщили даже еще проще, чем
директору. Грушина выждала ее на улице, завязала разговор и рассказала, что
Людмила уже вконец развратила Сашу. Коковкина была поражена. Дома она
осыпала Сашу упреками. Ей было тем более досадно, что все происходило почти
на ее глазах и Саша ходил к Рутиловым с ее ведома. Саша притворился, что
ничего не понимает, и спросил:
— Да что же я худого сделал?
Коковкина замялась.
- Как что худого? А сам ты не знаешь? А давно ли я тебя застала в юбке?
Забыл, срамник этакий?
- Застали, ну что ж тут особенно худого? так ведь и наказали за то! И
что ж такое, точно я краденую юбку надел!
- Скажите, пожалуйста, как рассуждает! - говорила растерянно Коковкина.
- Наказала я тебя, да видно мало.
- Ну, еще накажите, - строптиво, с видом несправедливо обижаемого,
сказал Саша. - Сами тогда простили, а теперь мало. А я ведь вас тогда не
просил прощать, стоял бы на коленях хоть весь вечер. А то, что ж все
попрекать!
- Да уж и в городе, батюшка, про тебя с твоей Людмилочкой говорят, -
сказала Коковкина.
— А что говорят-то? - невинно-любопытствующим голосом спросил Саша.
Коковкина опять замялась.
- Что говорят, - известно что! Сам знаешь, что про вас сказать можно.
Хорошего-то мало скажут. Шалишь ты много со своею Людмилочкою, вот что
говорят.
- Ну, я не буду шалить, - обещал Саша так спокойно, как будто разговор
шел об игре в пятнашки.
Он делал невинное лицо, а на душе у него было тяжело. Он выспрашивал
Коковкину, что же говорят, и боялся услышать какие-нибудь грубые слова. Что
могут говорить о них? Людмилочкина горница окнами в сад, с улицы ее не
видно, да и Людмилочка спускает занавески. А если кто подсмотрел, то как об
этом могут говорить? Может быть, досадные, оскорбительные слова? Или так
говорят, только о том, что он часто ходит?
И вот на другой день Коковкина получила приглашение к директору. Оно
совсем растревожило старуху. Она уже и не говорила ничего Саше, собралась
тихонько и к назначенному часу отправилась. Хрипач любезно и мягко сообщил
ей о полученном им письме. Она заплакала.
- Успокойтесь, мы вас не виним, - говорил Хрипач, - мы вас хорошо
знаем. Конечно, вам придется последить за ним построже. А теперь вы мне
только расскажите, что там на самом деле было.
От директора Коковкина пришла с новыми упреками Саше.
- Тете напишу, - сказала она, плача.
- Я ни в чем не виноват, пусть тетя приедет, я не боюсь, - говорил Саша
и тоже плакал.
На другой день Хрипач пригласил к себе Сашу и спросил его сухо и
строго:
- Я желаю знать, какие вы завели знакомства в городе.
Саша смотрел на директора лживо-невинными и спокойными глазами.
- Какие же знакомства? - сказал он: - Ольга Васильевна знает, я только
к товарищам хожу да к Рутиловым.
- Да, вот именно, - продолжал свой допрос Хрипач, - что вы делаете у
Рутиловых?
- Ничего особенного, так, - с тем же невинным видом ответил Саша, -
главным образом мы читаем. Барышни Рутиловы стихи очень любят. И я всегда к
семи часам бываю дома.
- Может быть, и не всегда? - спросил Хрипач, устремляя на Сашу взор,
который постарался сделать проницательным.
- Да, один раз опоздал, - со спокойною откровенностью невинного
мальчика сказал Саша,- да и то мне досталось от Ольги Васильевны, и потом я
не опаздывал.
Хрипач помолчал. Спокойные Сашины ответы ставили его втупик. Во всяком
случае, надо сделать наставление, выговор, но как и за что? Чтобы не внушить
мальчику дурных мыслей, которых у него раньше (верил Хрипач) не было, и
чтобы не обидеть мальчика, и чтобы сделать все к устранению тех
неприятностей, которые могут случиться в будущем из-за этого знакомства.
Хрипач подумал, что дело педагога - трудное и ответственное дело, особенно
если имеешь честь начальствовать над учебным заведением. Трудное,
ответственное дело педагога! Это банальное определение окрылило застывшие
было мысли у Хрипача. Он принялся говорить, - скоро, отчетливо и
незначительно. Саша слушал из пятого в десятое:
- ... первая обязанность ваша как ученика - учиться... нельзя
увлекаться обществом, хотя бы и весьма приятным и вполне безукоризненным. .
. во всяком случае, следует сказать, что общество мальчиков вашего возраста
для вас гораздо полезнее.. . Надо дорожить репутацией и своею и учебного
заведения... Наконец, - скажу вам прямо,- я имею основания предполагать, что
ваши отношения к барышням имеют характер вольности, недопустимой в вашем
возрасте, и совсем не согласно с общепринятыми правилами приличия.
Саша заплакал. Ему стало жаль, что о милой Людмилочке могут думать и
говорить как об особе, с которою можно вести себя вольно и неприлично.
- Честное слово, ничего худого не было, - уверял он, - мы только
читали, гуляли, играли, - ну, бегали, - больше никаких вольностей.
Хрипач похлопал его по плечу и сказал голосом, которому постарался
придать сердечность, а все же сухим:
- Послушайте, Пыльников...
(Что бы ему назвать когда мальчика Сашею! Не форменно, и нет еще на то
министерского циркуляра?)
- Я вам верю, что ничего худого не было, но все-таки вы лучше
прекратите эти частые посещения. Поверьте мне, так будет лучше. Это говорит
вам не только ваш наставник и начальник, но и ваш друг.
Саше осталось только поклониться, поблагодарить, а затем пришлось
послушаться. И стал Саша забегать к Людмиле только урывками, минут на пять,
на десять, - а все же старался побывать каждый день. Досадно было, что
приходилось видеться урывками, и Саша вымещал досаду на самой Людмиле. Уже
он частенько называл ее Людмилкою, дурищею, ослицею сиамскою, поколачивал
ее. А Людмила на все это только хохотала.
Разнесся по городу слух, что актеры здешнего театра устраивают в
общественном собрании
маскарад с призами за лучшие наряды, женские и мужские. О призах пошли
преувеличенные слухи. Говорили, дадут корову даме, велосипед мужчине. Эти
слухи волновали горожан. Каждому хотелось выиграть: вещи такие солидные.
Поспешно шили наряды. Тратились не жалея. Скрывали придуманные наряды и от
ближайших друзей, чтобы кто не похитил блистательной мысли.
Когда появилось печатное объявление о маскараде, - громадные афиши,
расклеенные на заборах и разосланные именитым гражданам, - оказалось, что
дадут вовсе не корову и не велосипед, а только веер даме и альбом мужчине.
Это всех готовившихся к маскараду разочаровало и раздосадовало. Стали
роптать. Говорили:
- Стоило тратиться!
- Это просто насмешка - такие призы.
- Должны были сразу объявить.
- Это только у нас возможно поступать так с публикой.
Но все же приготовления продолжались: какой ни будь приз, а получить
его лестно.
Дарью и Людмилу приз не занимал, ни сначала, ни после. Нужна им корова!
Невидаль - веер! Да и кто будет присуждать призы? Какой у них, у судей,
вкус! Но обе сестры увлеклись Людмилиною мечтою послать в маскарад Сашу в
женском платье, обмануть таким способом весь город и устроить так, чтобы
приз дали ему. И Валерия делала вид, что согласна. Завистливая и слабая, как
дитя, она досадовала - Людмилочкин дружок, не к ней же ведь ходит, но
спорить с двумя старшими сестрами она не решалась. Только сказала с
презрительною усмешечкою:
- Он не посмеет.
- Ну, вот, - решительно сказала Дарья, - мы сделаем так, что никто не
узнает.
И когда сестры рассказали Саше про свою затею и сказала ему Людмилочка:
"Мы тебя нарядим японкою", Саша запрыгал и завизжал от восторга. Там будь
что будет, - и особенно, если никто не узнает, - а только он согласен, - еще
бы не согласен! - ведь это ужасно весело всех одурачить.
Тотчас же решили, что Сашу надо нарядить гейшею. Сестры держали свою
затею в строжайшей тайне, не сказали даже ни Ларисе, ни брату. Костюм для
гейши Людмила смастерила сама по ярлыку от корилопсиса: платье желтого шелка
на красном атласе, длинное и широкое; на платье шитый пестрый узор, крупные
цветы причудливых очертаний. Сами же девицы смастерили веер из тонкой
японской бумаги с рисунками, на бамбуковых палочках, и зонтик из тонкого
розового шелка на бамбуковой же ручке. На ноги - розовые чулки и деревянные
башмачки скамеечками. И маску для гейши раскрасила искусница Людмила:
желтоватое, но милое худенькое лицо с неподвижною, легкою улыбкою,
косо-прорезанные глаза, узкий и маленький рот. Только парик пришлось
выписать из Петербурга, - черный, с гладкими, причесанными волосами.
Чтобы примерить костюм, надо было время, а Саша мог забегать только
урывочками, да и то не каждый день. Но нашлись. Саша убежал ночью, уже когда
Коковкина спала, через окно. Сошло благополучно.
x x x
Собралась и Варвара в маскарад. Купила маску с глупою рожею, а за
костюмом дело не стало, - нарядилась кухаркою. Повесила к поясу уполовник,
на голову вздела черный чепец, руки открыла выше локтя и густо их
нарумянила,- кухарка же прямо от плиты, - и костюм готов. Дадут приз -
хорошо, не дадут - не надобно.
Грушина придумала одеться Дианою. Варвара засмеялась и спросила:
- Что ж, вы и ошейник наденете?
- Зачем мне ошейник? -с удивлением спросила Грушина.
- Да как же, - объяснила Варвара, - собакой Дианкой вырядиться
вздумали.
- Ну вот, придумали!-ответила Грушина со смехом, - вовсе не Дианкой, а
богиней Дианой.
Одевались на маскарад Варвара и Грушина вместе у Грушиной. Наряд у
Грушиной вышел чересчур легок: голые руки и плечи, голая спина, голая грудь,
ноги в легоньких туфельках, без чулок, голые до колен, и легкая одежда из
белого полотна с красною обшивкою, прямо на голое тело, - одежда
коротенькая, но зато широкая, со множеством складок. Варвара сказала,
ухмыляясь:
- Головато.
Грушина отвечала, нахально подмигивая:
- Зато все мужчины так за мной и потянутся.
- А что же складок так много? - спросила Варвара.
- Конфект напихать можно для моих чертенят, - объяснила Грушина.
Все так смело открытое у Грушиной было красиво, - но какие
противоречия. На коже -
блошьи укусы, ухватки грубы, слова нестерпимой пошлости. Снова
поруганная телесная красота.
x x x
Передонов думал, что маскарад затеяли нарочно, чтобы его на чем-нибудь
изловить. А все-таки он пошел туда, - не ряженый, в сюртуке. Чтобы видеть
самому, какие злоумышления затеиваются.
x x x
Мысль о маскараде несколько дней тешила Сашу. Но потом сомнения стали
одолевать его. Как урваться из дому? И особенно теперь, после этих
неприятностей. Беда, если узнают в гимназии, как раз исключат.
Недавно классный наставник, - молодой человек до того либеральный, что
не мог называть кота Ваською, а говорил: кот Василий, - заметил Саше весьма
значительно при вы даче отметок:
- Смотрите, Пыльников, надо делом заниматься.
- Да у меня же нет двоек, - беспечно возразил Саша.
А сердце у него упало, - что еще скажет? Нет, ничего, промолчал, только
посмотрел строго.
В день маскарада Саше казалось, что он и не решится поехать. Страшно.
Вот только одно: готовый наряд у Рутиловых, - нешто ему пропадать? И все
мечты и труды даром? Да ведь Людмилочка заплачет. Нет, надо итти.
Только приобретенная в последние недели привычка скрытничать помогла
Саше не выдать
Коковкиной своего волнения. К счастью, старуха рано ложится спать. И
Саша лег рано, - для отвода глаз разделся, положил верхнюю одежду на стул у
дверей и поставил за дверь сапоги. Оставалось только уйти - самое трудное.
Уж путь намечен был заранее, через окно, как тогда для примерки. Саша надел
светлую летнюю блузу, - она висела на шкапу в его горнице, - домашние легкие
башмаки и осторожно вылез из окна на улицу, улучив минуту, когда нигде
поблизости не было слышно голосов и шагов. Моросил мелкий дождик, было
грязно, холодно, темно. Но Саше все казалось, что его узнают. Он снял
фуражку, башмаки, бросил их обратно в свою горницу, подвернул одежду и
побежал вприпрыжку босиком по скользким от дождя и шатким мосткам. В темноте
лицо плохо видно, особенно у бегущего, и примут, кто встретит, за простого
мальчишку, посланного в лавочку.
x x x
Валерия и Людмила сшили для себя замысловатые, но живописные наряды:
цыганкою нарядилась Людмила, испанкою - Валерия. На Людмиле - яркие красные
лохмотья из шелка и бархата, на Валерии, тоненькой и хрупкой - черный шелк,
кружева, в руке - черный кружевной веер. Дарья себе нового наряда не шила, -
от прошлого года остался костюм турчанки, она его и надела, - решительно
сказала:
- Не стоит выдумывать!
Когда прибежал Саша, все три девицы принялись его обряжать. Больше
всего беспокоил Сашу парик.
- А ну как свалится! - опасливо повторял он.
Наконец, укрепили парик лентами, связанными под подбородком.
Маскарад был устроен в общественном собрании, - каменное, в два жилья,
здание казарменного вида, окрашенное в ярко-красный цвет, на базарной
площади. Устраивал маскарад Громов-Чистопольский, антрепренер и актер
здешнего городского театра.
На подъезде, обтянутом коленкоровым навесом, горели шкалики. Толпа на
улице встречала приезжающих и приходящих на маскарад критическими
замечаниями, по большей части неодобрительными, тем более, что на улице, под
верхнею одеждою гостей, костюмы были почти не видны, и толпа судила
преимущественно по наитию. Городовые на улице охраняли порядок с достаточным
усердием, а в зале были в качестве гостей исправник и становой пристав.
Каждый посетитель при входе получал два билетика: один - розовый, для
лучшего женского наряда, другой - зеленый, для мужского наряда. Надо было их
отдать достойным. Иные осведомлялись:
- А себе можно взять?
Вначале кассир в недоумении спрашивал:
- Зачем себе?
- А если, по-моему, мой костюм - самый хороший, - отвечал посетитель.
Потом кассир уже не удивлялся таким вопросам, а говорил с
саркастическою улыбкою (насмешливый был молодой человек) :
- Сделайте ваше одолжение. Хоть оба себе оставьте.
В залах было грязновато, и уже с самого начала толпа казалась в
значительной части пьяною. В тесных покоях с закоптелыми стенами и потолками
горели кривые люстры; они казались громадными, тяжелыми, отнимающими много
воздуха. Полинялые занавесы у дверей имели такой вид, что противно было
задеть их. То здесь, то там собирались толпы, слышались восклицания и смех,
- это ходили за наряженными в привлекавшие общее внимание костюмы.
Нотариус Гудаевский изображал дикого американца: в волосах петушьи
перья, маска медно-красная с зелеными нелепыми разводами, кожаная куртка,
клетчатый плед через плечо и кожаные высокие сапоги с зелеными кисточками.
Он махал руками, прыгал и ходил гимнастическим шагом, вынося далеко вперед
сильно согнутое голое колено. Жена его нарядилась колосом. На ней было
пестрое платье из зеленых и желтых лоскутьев; во все стороны торчали
натыканные повсюду колосья. Они всех задевали и кололи. Ее дергали и
ощипывали. Она злобно ругалась:
— Царапаться буду! - визжала она.
Кругом хохотали. Кто-то спрашивал:
- Откуда она столько колосьев набрала?
- С лета запасла, - отвечали ему, - каждый день в поле воровать ходила.
Несколько безусых чиновников, влюбленных в Гудаевскую и потому
извещенных ею заранее
о том, что у ней будет надето, сопровождали ее. Они собирали для нее
билетики, - чуть не насильно, с грубостями. У иных, не особенно смелых,
просто отымали.
Были и другие ряженые дамы, усердно собиравшие билетики через своих
кавалеров. Иные смотрели жадно на неотданные билетики и выпрашивали. Им
отвечали дерзостями.
Унылая дама, наряженная ночью, - синий костюм со стеклянною звездочкою
и бумажною луною на лбу, - робко сказала Мурину:
— Дайте мне ваш билетик.
Мурин грубо ответил:
- Что за ты. Билетик тебе! Рылом не вышла!
Ночь проворчала что-то сердитое и отошла. Ей бы хотелось хоть дома
показать два-три билетика, что вот, мол, и ей давали. Тщетны бывают скромные
мечты.
Учительница Скобочкина нарядилась медведицею, то есть попросту накинула
на плечи медвежью шкуру, а голову медведя положила на свою, как шлем, сверх
обыкновенной полумаски. Это было в общем безобразно, но все ж таки шло к ее
дюжему сложению и зычному голосу. Медведица ходила тяжкими шагами и рявкала
на весь зал, так что огни в люстрах дрожали. Многим нравилась медведица. Ей
дали не мало билетов. Но она не сумела их сохранить сама, а догадливого
спутника, как у других, ей не нашлось; больше половины билетов у нее
раскрали, когда ее подпоили купчики, - они сочувствовали проявленной ею
способности изображать медвежьи ухватки. В толпе кричали:
- Поглядите-ка, медведица водку дует!
Скобочкина не решалась отказаться от водки. Ей казалось, что медведица
должна пить водку, если ей подносят.
Выделялся ростам и дородством некто одетый древним германцем. Многим
нравилось, что он такой дюжий и что руки видны, могучие руки, с
превосходно-развитыми мускулами. За ним ходили преимущественно дамы, и
вокруг него слышался ласковый и хвалебный шопот. В древнем германце узнавали
актера Бенгальского. Бенгальский в нашем городе был любим. За то многие
давали ему билеты.
Многие рассуждали так:
- Уж если приз не мне достанется, то пусть лучше актеру (или актрисе).
А то, если из наших, хвастовством замучат.
Имел успех и наряд у Грушиной, - успех скандала. Мужчины за нею ходили
густою толпою, хохотали, делали нескромные замечания. Дамы отворачивались,
возмущались. Наконец исправник подошел к Грушиной и, сладко облизываясь,
произнес:
- Сударыня, прикрыться надо.
- А что же такое? У меня ничего неприличного не видно, - бойко ответила
Грушина.
- Сударыня, дамы обижаются, - сказал Миньчуков.
- Наплевать мне на ваших дам! - закричала Грушина.
- Нет уж, сударыня, - просил Миньчуков, - вы хоть носовым платочком
грудку да спинку потрудитесь покрыть.
- А коли я платок засморкала? - с наглым смехом возразила Грушина.
Но Миньчуков настаивал:
- Уж как вам угодно, сударыня, а только, если не прикроетесь, удалить
придется.
Ругаясь и плюясь, Грушина отправилась и уборную и там, при помощи
горничной, расправила складки своего платья на грудь и спину. Возвратясь в
зал, хотя и в более скромном виде, она все же усердно искала себе
поклонников. Она грубо заигрывала со всеми мужчинами. Потом, когда их
внимание было отвлечено в другую сторону, она отправилась в буфетную
воровать сласти. Скоро вернулась она в зал, показала Володину пару персиков,
нагло ухмыльнулась и сказала:
- Сама промыслила.
И тотчас же персики скрылись в складках ее костюма. Володин радостно
осклабился.
— Ну! - сказал он, - пойду и я, коли так.
Скоро Грушина напилась и вела себя буйно,- кричала, махала руками,
плевалась.
- Веселая дама Дианка! - говорили про нее.
Таков-то был маскарад, куда повлекли взбалмошные девицы легкомысленного
гимназиста. Усевшись на двух извозчиках, три сестры с Сашею поехали уже
довольно поздно, - опоздали из-за него. Их появление в зале было замечено.
Гейша в особенности нравилась многим. Слух пронесся, что гейшею наряжена
Каштанова, актриса, любимая мужскою частью здешнего общества. И потому Саше
давали много билетиков. А Каштанова вовсе и не была в маскараде, - у нее
накануне опасно заболел маленький сын.
Саша, опьяненный новым положением, кокетничал напропалую. Чем больше в
маленькую
гейшину руку всовывали билетиков, тем веселее и задорнее блистали из
узких прорезов в маске глаза у кокетливой японки. Гейша приседала, поднимала
тоненькие пальчики, хихикала задушенным голосом, помахивала веером,
похлопывала им по плечу того или другого мужчину и потом закрывалась веером,
и поминутно распускала свой розовый зонтик. Нехитрые приемы, впрочем,
достаточные для обольщения всех, поклоняющихся актрисе Каштановой.
- Я билетик свой отдам прелестнейшей из дам, - сказал Тишков и подал с
молодцеватым поклоном билетик гейше.
Уже он много выпил и был красен; его неподвижно улыбающееся лицо и
неповоротливый стан делали его похожим на куклу. И все рифмовал.
Валерия смотрела на Сашины успехи и досадливо завидовала; уже теперь и
ей хотелось, чтобы ее узнали, чтобы ее наряд и ее тонкая, стройная фигура
понравились толпе и чтобы ей дали приз. И сейчас же с досадою вспомнила она,
что это никак невозможно: все три сестры условились добиваться билетиков
только для гейши, а себе, если и получат, то передать их все-таки своей
японке.
В зале танцовали. Володин, быстро охмелев, пустился вприсядку.
Полицейские остановили его. Он сказал весело-послушно:
- Ну, если нельзя, то я и не буду. Но по примеру его пустившиеся
откалывать трепака два мещанина не пожелали покориться.
- По какому праву? за свой полтинник! - восклицали они и были выведены.
Володин провожал их, кривляясь, осклабясь, и приплясывал.
Девицы Рутиловы поспешили отыскать Передонова, чтобы поиздеваться над
ним. Он сидел один, у окна, и смотрел на толпу блуждающими глазами. Все люди
и предметы являлись ему бессмысленными, но равно враждебными. Людмила,
цыганкою, подошла к нему и сказала измененным гортанным голосом:
- Барин мой милый, дай я тебе погадаю.
— Пошла к чорту! - крикнул Передонов.
Внезапное цыганкино появление испугало его.
- Барин хороший, золотой мой барин, дай мне руку. По лицу вижу: богатый
будешь, большой начальник будешь, - канючила Людмила и взяла-таки руку
Передонова.
- Ну, смотри, да только хорошо гадай, - проворчал Передонов.
- Ай, барин мой бриллиантовой, - гадала Людмила, - врагов у тебя много,
донесут на тебя, плакать будешь, умрешь под забором.
- Ах ты стерва! - закричал Передонов и вырвал руку.
Людмила проворно юркнула в толпу. На см
...Закладка в соц.сетях
