Жанр: История
В дни Каракаллы
...удут довольны. Много ли нужно смертному?
- Дело не в теплых местечках, а в судьбах республики, - мрачно заметил
услышавший последние слова Корнелин, которого всегда раздражали хорошо
подвешенные языки.
Пертинакс многозначительно рассекал перстом воздух.
- Если выражаться высоким слогом. А в сущности, все сводится к тому,
чтобы урвать жирный кусок мяса на этом пиру богов, который называется
римским владычеством над миром. От Эфиопии до Скифии.
- Это, пожалуй, тоже из области высокого стиля, - сказал Вергилиан.
- Почему? - удивился Пертинакс.
- Потому, что ни для кого не тайна, что эфиопы и скифы уже не опасаются
Рима и считаются с римской властью постольку, поскольку это им выгодно.
Скоро никаких легионов не хватит для их укрощения.
- Так в этом же и есть назначение Рима, - вмешался врач Александр,
которого только теперь заметил Вергилиан, хотя именно он удостоверил
смерть императора, приложив ухо к его переставшему биться сердцу.
Пертинакс обнял Александра с хитрой улыбкой.
- В чем назначение Рима?
- Рим должен править миром для общего блага. Без Рима все придет в
замешательство, пшеницу заглушат на полях плевелы, дороги сделаются
непроходимыми от разбойников, варвары разрушат акведуки и академии.
- Может быть, это и так, - поморщился Пертинакс, довольный, что теперь
возможно стало, не опасаясь преследований, высказывать самые сокровенные
мысли, - но это значит, что варварам и всем, кто будет разрушать подобные
сооружения, не нужны ни акведуки, ни дороги. По крайне" мере в настоящее
время.
- Да, кажется, они живут счастливее нас и без акведуков, - поддержал
Пертинакса Вергилиан и получил в ответ сочувственную улыбку.
Корнелин был другого мнения:
- Люди - как дети. Ими нужно руководить, иначе они разрушат самый дом,
в котором живут.
- Ты рассуждаешь правильно, префект, - заметил, все так же тонко
улыбаясь, Пертинакс, - но, вероятно, существуют же какие-то законы,
которые управляют не только поступками людей, но и судьбой народов?
Корнелин, которому были не по вкусу эти философские рассуждения, тем не
менее не желал расставаться со своей излюбленной темой:
- И все-таки Рим вечно должен существовать на благо человечества.
- Не надо думать только, что Рим - это Рим на Тибре. Он - не
географическое понятие, а некая идея порядка, организация хаоса. С такой
поправкой я принимаю твои слова.
Это произнес врач Александр, убежденный поклонник римской мудрости.
- А собственно говоря, в чем заключается благо, которое несет народам
Рим? - спросил Вергилиан. - В том, чтобы было удобно торговать? Но разве
мы не видим вокруг себя голодных и пресыщенных?
Корнелин нахмурился:
- Ты высказываешь предосудительные мысли. Можно подумать, что ты
христианин.
Однако в мире сегодня веял воздух свободы. Вергилиан уже не мог
удержаться и громил существующий порядок:
- Для чего все это? Чтобы еще один ростовщик построил дом из мрамора?
- Строят из мрамора не только ростовщики. Покойный император тоже
возводил термы и портики, - возражал Корнелин.
- Предположим. Мы построим еще десять пышных портиков. Но это не
изменит жизнь людей. Как все это надоело! Куда ни приедешь, всюду одно и
то же. Портик, лупанар, лавка менялы... Опять портик, еще один лупанар. Но
эта роскошь и пустая красота никому уже не доставляют удовольствия, а
бедняков подачками отучили от труда. Так живут римляне. Цирк и плохая
риторика в стихах, как говорит мой друг Скрибоний.
- А где он? - спросил Пертинакс.
- Он предпочел остаться в Антиохии. Там книги, вино, беседы с поэтами.
Это, кажется, все, что нужно для Скрибония.
Впереди показались лавровые рощи в предместьях Эдессы. Люди бежали
оттуда толпами навстречу печальной процессии, так как весть о смерти
императора уже прилетела в город. Очевидно, эдесцы узнали об этом со слов
центурионов, посланных к Адвенту. Они ускакали в облаке пыли, чтобы
известить о произошедшем старого воина, который не мог принять участие в
паломничестве из-за своих скрюченных подагрой ног.
Когда шествие входило в город, толпы любопытных запрудили улицы.
Разговор о судьбах Рима прервался, потому что каждого звали его дела и
заботы: Корнелин поспешил в лагерь, Дион Кассий - на заседание сената,
Вергилиан и я - в ту горницу, где нам устроил прибежище Ганнис. Мне
хотелось записать поскорее все виденное сегодня на табличках.
После гибели Цессия Лонга под стенами Арбелы префектом XV легиона стал
Корнелин. Дион Кассий, поддержавший это назначение, так как близко
познакомился с Корнелином во время совместного путешествия в Рим для
возвещения народу о победе, намекал ему, что постарается добиться и
легатства, хотя легатами могли быть по закону только лица сенатского
сословия, к которому префект не принадлежал. Но событие на дороге в Карры
разрушило все эти планы, и Корнелин был в мрачном настроении.
Воспользовавшись тележкой императорской почты, мы с Вергилианом поспешили
в Антиохию.
Во избежание народных волнений тело Каракаллы решили оставить в Эдессе.
Нашли двух египтян, знакомых с бальзамированием трупов, и они сделали все,
что полагается в подобных случаях. Лицо умершего слегка подкрасили и тело
выставили в городской базилике. Но убийство императора произвело в
Антиохии огромное впечатление. Торговцы спешно закрывали лавки и прятали
товары. Люди кучками стояли на улицах и обсуждали событие. Даже в доме
Маммеи, где обычно царила благоговейная тишина, происходила суета, как в
разворошенном муравейнике. Филострат, чувствовавший ко мне расположение и
иногда беседовавший с таким юнцом, как я, о серьезных вещах, сказал,
показывая движением бороды в сторону пробежавшего Ганниса:
- Видел, друг, как они все всполошились? У них дрожат руки. Это потому,
что никто не уверен в завтрашнем дне. Я давно говорил: "Не берите у
бедняка последнее, иначе вы доведете народы до восстания". Так учил
Аполлоний из Тианы. И что же получилось? Только и держалось все, пока была
железная рука Антонина. А теперь? Кто нас защитит от черни? Сенат?
Сомневаюсь, чтобы эти корыстолюбивые владельцы земельных угодий думали об
общем благе. Оно - в равновесии всех частей государственного здания, в
умеренности и в твердой власти.
Вечером к нам прибежал раб Маммеи и сообщил, едва переводя дыхание, что
у госпожи собрание друзей и она просит Вергилиана посетить ее.
- Пойдешь и ты, - сказал мне поэт.
Я стал отказываться, ссылаясь на свое незначительное положение.
Вергилиан махнул рукой:
- Это не имеет никакого значения.
- Но ведь я был скрибой в этом доме! Что скажет госпожа?
- Мало ли кем кто был, - отвечал Вергилиан. - Ты - мой друг. Этого
достаточно для них. Ты им ничем не обязан, а разговоры будут там
любопытные, и ты большой охотник до подобного времяпрепровождения.
Я пошел за поэтом со страхом в сердце, опасаясь, что меня постыдно
изгонят из такого блестящего общества.
Однако все обошлось более или менее благополучно. Лишь Маммея,
посмотрев на меня прищуренными глазами, так как чтение книг испортило ей
преждевременно зрение, сказала:
- Я этого юношу где-то видела. Не писец ли он, переписавший для меня
"Трактат о плаще"?
Я растерянно созерцал ее красоту. Краска залила мне лицо. Вергилиан
ответил, взяв меня за локоть:
- Ты не ошибаешься. Но с тех пор этот сармат дважды спас мне жизнь и
стал моим другом. Прошу тебя отнестись к нему благожелательно.
Маммея с удивлением окинула меня взглядом.
- Ты сармат, юноша?
- Так я называю его, госпожа, потому, что он прибыл к нам из Том.
Маммея благосклонно посмотрела на мои руки и плечи, но тотчас же
отвернулась и больше уже не обращала на меня никакого внимания, и я
мало-помалу успокоился.
К моему изумлению, среди приглашенных я увидел Корнелина.
Присутствовали также Ганнис, Филострат, врач Александр и несколько
незнакомых мне антиохийцев. Видно было, что все эти люди не чувствовали
почвы под ногами. Маммея то взволнованно подходила к двери, за которой был
атриум, и смотрела на плещущий фонтан, то устало опускалась в кресло,
готовая слушать всех, кто ей рассказывал о происходящих событиях.
Врач спросил трибуна:
- Скажи, Корнелин, что ты думаешь о Макрине? Не достойный ли это
преемник Антонину?
По-видимому, вопрос был задан неспроста. Корнелин, никогда не терявший
самообладания, старался понять, почему его спрашивают о префекте претория,
и отвечал уклончиво:
- Полагаю, что Опеллий способен править государством. Но если этот
человек облачится в пурпур, ему необходимо немедленно отправляться в Рим,
потому что он не справится с легионами, несмотря на всю свою жестокость.
- А ты сумел бы справиться с ними? - опять спросил Александр, и я
заметил, что все с каким-то многозначительным вниманием смотрели на
трибуна в ожидании его ответа.
- Что ты говоришь?! - ужаснулся Корнелин.
- Да, полагаю, что ты мог бы повелевать легионами, если бы стал
императором, - повторил торжественно Александр.
Но, видимо, Корнелин не желал продолжать разговор в подобном духе.
- Я скромный воин и не помышляю о таких делах.
Дион Кассий вздохнул.
- Конечно, Макрин будет способствовать просвещению. Но это верно, что
государству нужна твердая рука, которая способна держать в повиновении
воинов и рабов. И еще важнее - восстановление древних учреждений ради
служения республике. Как все было целесообразно в государстве! Римские
земледельцы трудились, а когда служили в легионах, то им платили
сестерциями, взятыми у них в виде налогов. Таким образом, деньги
возвращались к тем, кто пахал и сеял, а не попадали в лапы корыстолюбивых
наемников... Впрочем, разве возможно спокойно обсуждать сейчас судьбы
отечества?
Вергилиан, молчавший все время и перебиравший свитки, лежавшие на
круглом малахитовом столе, вдруг сказал:
- Друзья, мне кажется, что это вполне отвечает нашим сегодняшним
настроениям. Послушайте несколько строк из "Заговора Катилины" Гая
Саллюстия Криспа.
Он прочел:
- "Людям, которые стремятся стать выше других, надлежит прилагать
всяческие усилия, чтобы не совершить жизненный путь свой бесследно,
подобно скотам, склоненным к земле, в рабском подчинении чреву".
Это были добродетельные слова римского мужа. Вергилиан читал дальше,
подчеркивая голосом некоторые слова и поднимая палец в знак важности этих
мыслей:
- "Поистине прекрасно приносить пользу отечеству, неплохо быть
оратором, прославиться можно и в мирное время и на поле брани, но мне, -
хотя совсем не равная слава окружает того, кто описывает подвиги, и того,
кто их совершает, - представляется особенно трудной задача историка..."
Он опустил свиток. Все молчали, очевидно не совсем понимая, почему были
прочтены эти строки.
Маммея с удивлением посмотрела на Ганниса, и тот недоумевающе развел
руками. Но Вергилиан снова поднял указующий перст:
- Прошу также позволения прочитать следующее...
Я догадался, что он нашел в книге что-нибудь о тщете власти, о
ничтожестве земной славы.
Развернув еще один свиток, Вергилиан стал читать. На этот раз выдержка
была из "Размышлений" Марка Аврелия. Я услышал знакомые слова:
- "Итак, какова бы ни была твоя судьба, ты по двум причинам должен быть
доволен ею. Во-первых, потому, что это твоя, лично тебе уделенная участь,
через которую ты делаешься участником целого, звеном в цепи, связующей
тебя со всем остальным миром. Во-вторых, потому, что предоставленная тебе
судьба или вся твоя жизнь нужна как одна из составных частей вселенной..."
Дион Кассий ударил рукой по мрамору стола.
- При чем здесь, в такой день, эти мысли о бренности жизни?
А Вергилиан все далее развертывал свиток.
- "Если, проснувшись рано, тебе не хочется покинуть ложе, скажи себе
тотчас: "Я пробудился к разумной деятельности, я для нее родился на свет".
Взгляни, всякая тварь трудится над своим делом: воробей, паук, пчела,
муравей..."
Дион Кассий вскочил, готовый разразиться гневными словами. Однако
Вергилиан упросил его:
- Еще несколько строк! Слушай, сенатор! "Жизнь мирская не что иное, как
погоня за почестями и наслаждениями, она - подмостки, по которым проходит
суетливая толпа. Она подобна своре собак, грызущихся из-за кости, или
рыбам в пруду, хватающим крошки хлеба... Держаться достойно в этой свалке,
умея рассмотреть в ней проявление добра, - вот назначение человека..."
Никаких реплик на чтение не последовало. Только Дион Кассий погрозил
Вергилиану пальцем с укоризной.
- Ты поэт. Между тем сейчас надо обращаться не к утешительной
философии, а искать выход из создавшегося затруднительного положения. Меня
удивляет, что ты, племянник достопочтенного Кальпурния, относишься так
легкомысленно к тому, что происходит. Кто знает, что завтра будет с нами!
Я хорошо изучил Вергилиана за эти годы. Я знал, что в такие мгновения
ему особенно приходят в голову мысли о тщете человеческого существования.
Но разве те слова, что он нашел в книгах, могли изменить что-либо на
земле?
3
По распоряжению Марка Опеллия Макрина, префекта претория, сооружение
погребального костра было поручено плотникам XV легиона. Воины этого
легиона не имели случая пользоваться особенными милостями покойного
императора и редко его видели, поэтому им не могли прийти в голову вредные
мысли о некоторых обстоятельствах смерти августа, которые могли повлечь за
собой желание мстить за убитого. Во исполнение полученного приказа префект
Тиберий Агенобарб Корнелин послал на строительство костра три центурии
мастеров, привычных к кузнечному и плотничьему ремеслу. Место для
погребальной церемонии выбрали на широком поле, где вся земля была избита
лошадиными подковами, так как на этом пространстве производились учения
стоявших под Эдессой конных когорт.
Волы доставили из Эдессы все необходимые строительные материалы, бревна
и доски, а также амфоры с горючей смолой и благовониями. Работа началась
поздно вечером, при свете смоляных факелов, и всю ночь не переставая
стучали топоры. Костер надо было закончить к утру.
Вероятно, опасаясь, что этого не удастся сделать, Корнелин решил лично
посетить место работ. В одной короткой тунике, высоко открывавшей его
мускулистые, волосатые ноги, он поскакал в полном одиночестве в душную
сирийскую ночь. Свистевший в ушах ветер немного освежил лицо. На небе
сияли звезды. Млечный Путь опоясывал мироздание. Где-то за этой ночью была
Италия, Рим, и там жила Грациана.
Мы уже вернулись в Эдессу, на место событий. Кузнецы и плотники
трудились при свете факелов, весело переругиваясь друг с другом,
насмехаясь над неловким товарищем, подбадривая себя шутками и солдатскими
песенками. Чертеж погребального костра был составлен Диодором,
императорским архитектором, родом из Лептиса, тем самым, что всего шесть
лет тому назад построил Септимию Северу, своему земляку, такой же
погребальный костер в далекой Британии, в Эбораке, недалеко от Лондиния, в
холодный зимний день, когда сквозь туман невозможно было видеть легионы,
пришедшие в последний раз поклониться императору. Теперь настал черед
сына.
Когда Корнелин подъехал к месту строительства, к нему подошел
озабоченный Диодор.
- Кажется, не успеем закончить к утру.
Префект начал сквернословить.
- Поспеши! Или я прикажу воинам, чтобы они повесили тебя на первом
попавшемся дереве!
Архитектор дрожащими руками вцепился в свою хламиду. Что мог сделать
жалкий раб архитектор, у которого уже не было в живых покровителя!
- Будет сделано все, что в человеческих силах, - сказал он дрожащим
голосом и побежал к плотникам, чтобы поторопить их с окончанием работ.
При свете факелов можно было рассмотреть возникающий среди мрака
грандиозный остов сооружения из бревен и досок. Его строили при помощи
подъемных машин, и как раз в эту минуту воины стали с криками поднимать
наверх, чтобы водрузить на костре, статую крылатого гения с венком в руке.
Свет факелов скользил по потным спинам людей, суетившихся у костра, озарял
кучи бревен и стоявших на дороге спокойных волов с ярмом на широких выях.
Корнелин подъехал вплотную к работающим, и Диодор, чтобы задобрить
сурового префекта, стал ему рассказывать:
- Шесть лет тому назад хоронил отца, завтра будем сжигать тело сына.
Летит быстротечное время!
И помню, как умирающий Септимий Север потребовал, чтобы ему показали
урну, предназначенную для его праха. Император посмотрел на нее и сказал
со вздохом: "Ты будешь хранить в себе того, кому тесен был весь мир!"
Великого духа был человек!
- Как подвигается работа? - спросил Корнелин, не любивший болтовни в
служебное время.
- Заканчиваем второй сруб, - ответил Диодор, - к утру закончим. Можешь
быть спокоен.
Корнелин вопросительно посмотрел на префекта легионных кузнецов
Ферапонта. Тот подтвердил:
- Диодор не солгал. Ты вполне можешь положиться на нас. У благовоний я
поставил стражу.
- Хорошо. Какова будет высота?
- Сорок локтей.
Солдаты весело кричали наверху:
- Покойнику будет тепло!
- Есть на чем поджариться, как гусю!
- С такой высоты прямая дорога на небо!
- К богам!
Чтобы не слышать насмешек над почившим императором, - а оборвать
болтунов он не решался, - Корнелин повернул коня и направил его бег в ту
сторону, где находился лагерь. Оттуда доносился глухой гул. Очевидно,
воины покинули шатры и шумели на легионном форуме.
Трибун поскакал в Эдессу.
Ждали прибытия Юлии Домны. Но труп разлагался. Не могло быть и речи о
перевезении праха в Антиохию, где ритуал императорского погребения
возможно было бы обставить с большей пышностью и где удалось бы найти
более опытных бальзамировщиков. Впрочем, мало кто волновался по этому
поводу. Все, от Макрина до последнего центуриона, хотели поскорее
покончить с погребальной церемонией, чтобы заняться текущими делами, в
надежде, что теперь жизнь на земле не будет такой беспокойной. Наконец-то
погасли глаза, таившие в себе человеконенавистничество.
Император Марк Аврелий Антонин, которого называли в лагерях Каракалла,
почерневший и страшный, несмотря на положенные на лицо белила и румяна - в
спешке их взяли для такой надобности у какой-то блудницы, - в золотом
лавровом венке, полуприкрытый пурпуром палудамента, покоился на смертном
ложе, в сиянии высоких светильников, под колоннами северовской базилики,
где в Эдессе происходят заседания трибунала. Около ложа стояли четыре
бронзовые курильницы на изогнутых львиных лапах, но даже дым благовоний не
мог убить запаха тления. В плывущих под потолком слоистых волнах фимиама
поблескивала позолоченная статуя императора Септимия Севера, посвященная
эдесцами гению великого африканца. Император стоял в позе оратора,
произносящего речь перед легионами после победы над парфянами, в кованом
панцире. В протянутой руке он держал свиток. На другую перекинулась пола
воинского плаща. При свете светильников можно было даже рассмотреть
олимпийскую улыбку и завитки раздвоенной бороды.
Осмотрев работы по возведению погребального костра, ибо Вергилиан все
хотел видеть и знать, рассуждая, что именно теперь настало время написать
книгу об императоре, мы поспешили в город, чтобы побывать в базилике.
К ней вели ступеньки высокой лестницы, на которых сидели и стояли
верные до гроба скифы, несшие у тела императора последнюю стражу. Где-то
поблизости тревожно ржали их кони, может быть, чувствовавшие близость
трупа.
Скифы мрачно смотрели на посетителей, ревниво охраняя покой своего
любимца. Но, рассмотрев пурпуровую полосу на тунике Вергилиана, они не
препятствовали ему подняться к смертному одру. Мы очутились в длинном
зале, в глубине которого блестели светильники, и направились на их сияние.
Два каких-то человека склонились над ложем и, откинув покрывало, смотрели
на искаженные смертью черты покойного. Это были Дион Кассий и Корнелин.
Когда мы приблизились, они повернули головы в нашу сторону и Корнелин
выпрямился, а Дион Кассий так и остался склоненным над трупом и с
заложенными за спину руками.
Мы подошли на кончиках пальцев к умершему.
- Германский, Парфянский, Гетийский, Счастливый, - прошептал Дион.
- Германский, Парфянский, Гетийский, Счастливый, - тоже шепотом
повторил титулы Корнелин.
- Так кончилась эта ничтожная жизнь! - продолжал Дион, покачивая
головой и в последний раз вглядываясь в черты императора, как бы для того,
чтобы сохранить их в памяти. Для меня не было тайной, что историк
недолюбливал Каракаллу как одного из тех, кто унизил сенат и лишил его
прежнего влияния на ход государственных дел. Теперь он имел возможность
высказать свое откровенное мнение.
Корнелин молчал. Мы стояли некоторое время у ложа.
Вергилиан прижал к лицу надушенный платок.
- Какое зловоние!
Мы спустились по ступенькам, на которых все так же сидели безмолвные
скифы, и когда хотели разойтись в разные стороны, то до нашего слуха
донеслись громоподобные раскаты львиного рева.
- Звери для арены? - спросил, поежившись, Дион Кассий.
Корнелин почтительно объяснил:
- Нет, это ручные львы августа. Они отказываются принимать пищу, имея
привычку получать ее из рук императора.
Вергилиан вздохнул:
- Несчастные звери!
- Они на цепи. Если хотите, можно на них посмотреть.
Префект отворил маленькую дверцу, и мы вошли в помещение, служившее,
очевидно, скифам для хранения седел и оружия; в стене горел, воткнутый в
сделанное для этого отверстие, факел, при его свете в глубине можно было
разглядеть силуэты лежащих зверей.
Львы уже второй день не принимали пищу. Как собаки, приподнимая при
каждом шорохе уши, они лежали, скучные и сонные, в ожидании, что вот-вот
откроется дверь и войдет их господин. Обширное помещение, где они
находились, было закрыто, как темница, железной решеткой. Здесь
тошнотворно пахло звериным логовом. Тускло догорал светильник. Позванивали
цепи, которыми львы были прикованы к кольцам в стене. Порой звери начинали
реветь, и тогда все здание сотрясалось от мощного дыхания их страшных
глоток.
Вслед за римлянами в подземелье вдруг спустился Олаб, префект скифской
когорты, по-видимому в полном опьянении, судя по неуверенной походке. В
руках он держал лук и стрелы.
Олаб крикнул в дверцу:
- Кто там есть? Стикос! Амодон! Здесь не светло!
Прибежали два скифа с факелами в руках.
- Поднимите повыше, - приказал Олаб.
Скифы подняли потрескивавшие факелы над головой.
Дион Кассий решил вмешаться. Львы были собственностью государства.
- Что ты хочешь делать?
- Отойди прочь! - грубо ответил скиф.
Кассий промолчал. Корнелин тоже считал, что благоразумнее не затевать
ссору с пьяным варваром. Обычно эти люди добродушны и отличаются даже
известной мягкостью характера, но под влиянием винных паров не знают
предела своему гневу.
- Все-таки посмотрим, что он намерен делать, - предложил Вергилиан, и
мы остались.
- Мне посветить, - приказал Олаб воинам. - Выше! Так хорошо!
- Ты хочешь убить их? - спросил его Корнелин.
- Ты угадал. Если умер император, пусть умрут его звери. Поднять,
собаки, факелы выше!
Царственные звери перестали реветь и огненными глазами смотрели на
людей. Ближе других стоял, повернув огромную голову к Олабу, трехлетний
ливийский лев, поистине царь зверей, с косматой гривой. Его Каракалла
называл Арзасидом. Пах зверя судорожно раздувался от дыхания. Было нечто
разумное, гордое и презрительное в его глазах, которые вдруг вспыхивали
зеленоватым светом, отражая огонь факелов. Казалось, он понял. С этими
людьми пришла смерть, и никогда уже рука господина не погладит его...
Олаб отступил на шаг, вложил оперенную стрелу в лук, натянул тетиву,
далеко отводя локоть и откинув тело назад, и потом метнул смертоносную
тростинку в льва. Она коротко прошумела в воздухе и вонзилась в бок зверя,
между ребрами. Лев огласил своды ужасающим ревом, от которого стыла кровь
в жилах, и забился в предсмертных судорогах. Остальные три льва и львица
заметались на цепях, вставали на дыбы, разевая огненные пасти, и потрясали
воздух невыносимым для слуха ревом. Казалось, даже на таком расстоянии из
этих разверстых пастей до нас долетело зловонное дыхание.
- В сердце! В самое сердце! - закричал Олаб, когда пораженный стрелою
лев затих. - Еще стрелу! Выше светить!
Стрелы с мгновенным свистом поражали новые жертвы. Скифы, державшие
факелы, с видимым интересом наблюдали за истреблением зверей и при удачном
попадании одобряли умение стрелка. Последней упала львица. Она легла на
спину, по-человечьи прижимая мягкие лапы к сердцу...
Когда взошло утреннее кровавое солнце, погребальный костер был доведен
до конца. Он представлял собою высокую башню из трех срубов, постепенно
уменьшавшихся кверху и украшенных гирляндами из лавровых ветвей. Верхний
сруб увенчала позолоченная статуя гения, державшего в простертой руке
венок. Само собою разумеется, я был одним из первых на месте предстоящей
церемонии.
Из соседнего лагеря стекались в грозном молчании толпы воинов, которым
запретили брать с собой оружие. В ожидании, когда начнется церемония, они
уселись группами на земле, лениво обсуждали события, гадали, будет ли
увеличено жалованье, как им обещал Макрин, и начнется ли новая война с
парфянами. Некоторые уже зат
...Закладка в соц.сетях
