Жанр: История
Письма жене и детям. 1917-1926
...бе на отсутствие денег до
разговора со мной. Как он живет и как думает строить свою жизнь, я не знаю,
и моральной поддержки вряд ли ему смогу оказать: слишком разные мы люди, и
мои советы вряд ли для него приемлемы и интересны.
Нина более склонна прислушиваться к моим мнениям, и В. В. [Окс] даже
утверждает, что единственно я мог бы заставить ее прервать ученье и уехать к
вам или на юг. Результатов его хлопот я еще не знаю.
Сегодня послал запрос Lux'у насчет вина. Здесь получить разрешение на
вывоз было тоже нелегко, и если я и добьюсь толку, то лишь через Сименса,
под предлогом, что С[именсу] нужна валюта для расчета по военным заказам, а
иначе как продажей вина валюту достать нельзя. Вин крепче 15 градусов к
вывозу не разрешают, и, след[овательно], не удастся вывезти ни мадеры, ни
портвейна, а лишь красн[ое] и бел[ое] вино. Пока я нашел хороший рислинг по
2 рубля бутылка, не считая пошлины, провоза и страховки в пути. Пусть-ка Lux
или [...]88 узнают, стоит ли рислинг при такой цене вывозить. Правда, 2
рубля это теперь не более 40 эре89, и, пожалуй, даже при этой цене игра еще
стоит свеч. Возможно, что я найду и еще каких-либо вин, и тогда цены сообщу
по телеграфу. Сегодня я запросил Lux, могут ли они от шведск[ого]
правительства] получить разрешение на ввоз 60 000 литров разного вина.
Главная трудность будет это[т] самый провоз через Финляндию, где краса и
гордость русс[кой] революции может, пожалуй, перелить вино прежде времени в
другие желудки.
Последние дни я водворился в Царском ввиду относительного успокоения.
Нюша меня кормит преисправно. Спальню я перенес в комнату Людмилы, а из
нашей бывшей столовой думаю, по замазке окон, сделать себе кабинет и
столовую, спальня же и гостиная, а равно обе комнаты в северной части,
отапливаться не будут или будут лишь в случае приездов сюда кого-либо. Если,
паче чаянья, Каледин или Корнилов пойдут на Питер, то, м[ожет] б[ыть], еще
раз придется выехать на несколько дней в город, но такое нашествие сейчас
маловероятно, гораздо большую опасность представляет вопрос продовольствия и
недостатка угля для железных дорог. Вообще же пока все есть и даже, по
совр[еменному] курсу, пожалуй, многое дешевле, чем у вас в Стокгольме (из
белья, шерстяных вещей, посуды и т. п.).
Письмо отправляю 10/23 ноября.
Целую всех вас крепко.
8
8 декабря [1917 г.]
Родной мой, милый, любимый Любченышек! Пишу тебе коротенько, очень
занят все последнее время, но думаю о тебе и детках постоянно. Очень тебя
люблю, крепко и нежно и очень по тебе скучаю. Дорого бы дал поцеловать твои
ласковые глазки, приголубить тебя и приласкать. О времени, проведенном
вместе в Норвегии и в Стокгольме, вспоминаю как о лучших днях и мечтаю к вам
приехать, но не знаю, удастся ли это скоро. Сомнительно, так как дела
становится опять много и отлынивать от него никак не приходится, тем более,
что после отдыха я чувствую себя очень бодрым и работоспособным. Жизнь
кое-как входит опять в колею, и безделье первых недель после переворота
уступает место работе: надо то и другое сообразить, примениться к новым
условиям, отсюда разные совещания, конференции и т. д. С рабочими стало
значительно легче: несмотря на неаккуратные получки (из-за безденежья), они
стали как-то менее нервны и нам удается более или менее договориться. Зато
наше финансовое положение совсем плохо, и как мы выкрутимся из этого
хронического недостатка денег, одному Аллаху известно. Вероятно, придется
просить ссуду у казны. Сильно ухудшает дело всеобщий почти саботаж. Вся
интеллигенция, включая меньшевиков, обозлившись на большевиков за переворот
и все их озорства (а, надо отдать им справедливость, они делают все, чтобы
восстановить против себя всех), занялись столь любезным российскому сердцу
ничегонеделаньем и полагают, что ведут геройскую борьбу, страна же вся
катится в пропасть голода, обнищания и анархии. Б[ольшеви]ки, вероятно,
погибнут, но вместе с ними будут расплачиваться как премудрые инициаторы
саботажа, так и вся беднейшая часть населения. Газеты исключительно полны
руганью против б[ольшеви]ков, как будто кроме этого перед Россией вообще не
было и нет других задач. А б[ольшеви]ки, закусив удила, жарят вовсю
напролом.
Опасения твои, милый мой друг, что я так с бухты-барахты присоединяюсь
к б[ольшеви]кам, совершенно неосновательны. Я с самого начала заявил им, что
во многом не разделяю их принципиальной точки зрения, тактику считаю
самоубийственной, и даже за чисто организационную работу, напр[имер], по
м[инистерст]ву промышл[енности] и торг[овли] или по демобилизации не могу
взяться, пока изменение внутреннеполитической обстановки не создаст базы для
более или менее дружной работы всех демократических элементов. Ты знаешь,
что я всю революцию сидел спокойно в стороне, ибо от моего участия в том
периоде не много прибавилось бы и у меня не было сознания обязательности
лично для меня этой работы. Сейчас, если, напр[имер]. Учредительное
собрание90 образует общесоциалистический кабинет и мне будет предложено
войти туда в качестве м[инист]ра торг[овли] и промышл[енности], отказ будет
почти невозможен прежде всего потому, что я сам чувствовал бы себя в
положении дезертира. Кроме того, в этом деле, в организации промышленности,
демобилизации и проч[его], я из всей левой публики являюсь наиболее, м[ожет]
быть, подготовленным и в то же время имею неплохие связи в рабочей среде,
хорошие среди техников, и столь же благоприятно отнеслись бы к моему
назначению и промышленники. При таких условиях, родной мой миланчик, очень
трудно отбояриваться, хотя бы и от ответственной роли (ты, впрочем, должна
была бы быть за эту комбинацию, ибо она меня одним ударом освобождает и от
Сименса и от Барановского, а оба эти предприятия нелегки уже в силу
переживаемого ими денежного кризиса) и 2) при современных условиях ни один
кабинет не может быть долговечным, а, стало быть, и мое министерство не
может особенно затянуться и в смысле ухода от всяких дел на покой или
инвалидное положение. Эта комбинация, пожалуй, скорее всего приведет к
желанной для тебя и составляющей также и мою мечту цели (разница у нас ведь
лишь та, что я еще не считаю себя настолько дряхлым, чтобы быть вправе
осуществлять мечту о длительном отдыхе, ты же уже давно меня перевела на
соответственное сему положение). Ну, мой Красотанчик, пока кончаю: надо
спать и завтра вовремя встать. Целую тебя и девочек крепко-крепко. Вчера
уехал Сол[омон]91 и от него в воскресенье вы будете иметь обо мне свежие
новости. Еще раз крепко, горячо и нежненько вас целую, мои миленькие,
дорогие, неоцененные. Ваш Красин и папа
11 декабря 1917 г.
Милый мой, родной Любанчик!
Виделся я сегодня с Володей, передал ему 50 р[ублей] от Д[митрия]
Н[иколаевича] и еще 150 руб. и говорил с ним по поводу поездки за границу.
Для него сейчас это проект неисполнимый, так как до конца войны он, хотя и
имеет отсрочку по болезни, но за границу отпущен быть не может. Сабурова он
собирается бросать и не прочь был бы взять какую-нибудь работу, но сейчас
как раз приближаются времена безработицы на фабриках и заводах (у нас
увольняются для начала 1500 рабочих) и в связи с этим и служилый персонал
потерпит сокращение. Надо будет думать, к чему бы ему приспособиться. Как-то
он вял, непредприимчив и не знаешь, на какую работу можно бы его поставить.
Вот если будем открывать тут банк, тогда можно будет дать и ему какую-нибудь
должность. Есть такой проект учреждения здесь "демократического банка" для
финансирования всяких муниципальных, кооперативных и прочих начинаний92.
С Ниной я неоднократно говорил о переезде ее в Швецию и брался устроить
дело с разрешением и проч[им]. Она категорически и окончательно не желает
бросать школу и Питер, а так как, употребляя выражение покойной бабушки, она
поперек лавки уже не ложится и сечь ее, стало быть, нельзя, то приходится с
ее решением считаться как с фактом. Вообще, милый мой Любан, навыводила ты
утят и теперь не можешь ничего поделать с их намерениями и желаниями плавать
самостоятельно, как и где им хочется. Андрея я не интервьюировал, но
полагаю, и с ним разговоры о перемене мест и т. п. планах тоже не будут
совсем просты. Вот и наши родные малые утятки, глядишь, через каких-нибудь 5
лет тоже начнут проявлять самостоятельность, и хочешь не хочешь, придется с
нею мириться. Я уже заранее готовлюсь к этому, чтобы потом не очень
огорчаться и разочаровываться.
Впрочем, относительно переезда больших ребят за границу (кроме, разве,
Нины), пожалуй, резоннее их решение. Как бы ни была трудна жизнь здесь, вряд
ли им стоит бросать Россию в годы, когда складываются и миросозерцание, и
личные связи, и отношения. Эмигрировать из-за одного утеснения в
продовольствии, винных погромов или случайной уличной стрельбы вряд ли
стоит. Уезжать на 2-3 года стоило бы еще, если бы была уверенность, что за
это время произойдет существенное улучшение, но, скорее всего, этого не
будет и вместо того, чтобы постепенно приспособиться к обстановке, в которой
им суждено жить и завоевывать себе свое место в жизни, они на 2-3 года
выйдут из здешних условий, проведут их в относительно тепличных условиях, и
тем больше будет разочарование, когда придется возвратиться на родину, найдя
здесь условия м[ожет] б[ыть] еще более непривычные и в некоторых отношениях
более тяжелые, чем теперь. Каков бы ни был дальнейший ход событий, возврата
к прошлому не будет, и для их поколения приспособиться к новым условиям -
вопрос жизни и смерти. Поэтому бежать от российской действительности людям,
которым надо еще только начинать строить свою жизнь, но в то же время
которым уже пора это делать - иначе можно опоздать, едва ли правильная
тактика. Или уже тогда надо идти на то, чтобы оторваться от русской почвы, а
к этому наши девчата, как более интернациональные существа, еще м[ожет] быть
и способны, большие же ребята - нет. Я считаю, что до более или менее
сносных спокойных времен остается никак не менее 3, а, м[ожет] [быть], и 5
лет. Такого периода из жизни больших детей нельзя взять без риска порвать
связи с Россией и затруднения их будущей здесь деятельности. Девчат же наших
еще можно будет пересадить обратно на родную почву, и совсем объевропеиться
они не успеют.
И Володе, и Андрею (да частью и Нине) в заграничной среде сейчас едва
ли бы хорошо чувствовалось, а главное, все заграничное время было бы
потеряно в смысле работы и привыкания к работе в известной среде. В смысле
непосредственных неудобств мы здесь все еще сравнительно сносно живем и тут
царит всецело случай. Многие очень богатые люди, пережив здесь в окт[ябре]
большевистское восстание и бои под Пулковом и Гатчиной, выехали "для
спокойствия" в Москву, где очутились прямо как в аду ("Метрополь" и
Национальная гост[иница] обстреливались артиллерией) и прожили 3 дня в
нетопленном подвале, без воды и без малейших удобств. Выбравшись кое-как из
Москвы, некоторые неудачники поехали в "спокойные места" на родину, в
Ростов-на-Дону, и, очевидно, тоже попали там на жесточайшие битвы!! Очень
многие уехавшие из Питера в провинцию вынуждены были возвратиться: во многих
имениях крестьяне заставили выехать всех "господ" даже невзирая на передачу
им всей земли и инвентаря и несмотря на прежние прекрасные добрососедские
отношения. Мы же тут пока что живем как у Христа за пазухой, и Андрей тоже
находится в еще более спокойном месте. Так что ты, миленький мой, за него не
беспокойся и не тревожься.
13 декабря. Сегодня получил я твое письмо насчет цепей автомобильных.
Попробую их предложить в Автомобильный отдел главного военно-технического
управления, и если что будет выходить, то пошлю тебе телеграмму. Цена 34
кр[оны] кажется очень дорога. Эти дни я опять изрядно занят разными
совещаниями и разговорами, а так все идет по-прежнему. Очень я по вас
соскучился, миланчики мои золотые! А все же трудно было бы тут вам теперь
жить при этой разрухе. Одному все легче. Сахаришку достанешь фунт-другой -
глядишь, и жив 1/2 месяца. Большой же компанией прокармливаться очень
трудно. Везде грязь, мерзость и запустение улиц, вокзалов, вагонов не
поддается никакому описанию. Поезда нетопленные, окна выбиты, обивка со
скамеек срезана мародерами-солдатами; вообще, не смотрели бы глаза. И так
положительно все и везде. Нет, еще долгонько русскому народу до культуры.
Это проклятое самодержавие до того озлобило и развратило народную массу во
всю ее толщу, что, пожалуй, пара поколений нужна в более здоровой
обстановке, чтобы мы вообще стали походить на людей.
28 декабря [1917 г.]
Милый мой Любанчик и родные детки!
Пишу вам несколько строк перед своим отъездом в Брест-Литовск93, о чем
вы, может быть, будете знать до получения этого письма из газет.
Дело вышло так. Переговоры с немцами дошли до такой стадии, на которой
необходимо формулировать если не самый торговый и таможенный договор, то, по
крайней мере, предварительные условия его. У народных комиссаров,
разумеется, нет людей, понимающих что-либо в этой области, и вот они
обратились ко мне, прося помочь им при этой части переговоров в качестве
эксперта-консультанта. Мне, уже отклонявшему многократно предложения войти к
ним в работу, трудно было отклонить в данном случае, когда требовались лишь
мои специальные знания и когда оставлять этих политиков и литературоведов
одних, значило бы, может быть, допустить ошибки и промахи, могущие больно
отразиться и на русской промышленности, и на русских рабочих и крестьянах.
Еду я сегодня в десять вечера экстренным поездом на Двинск и далее на Брест.
Ты, мой родной Любанчик, пожалуйста, не тревожься за меня, поездка будет в
хороших условиях, никакого утомления опасаться для меня нельзя, лично же я
чувствовал бы себя неспокойно, отказавшись помочь не данным людям, не
правительству, а всей стране в такой момент, когда худо ли, хорошо -
решается ее будущее. Мой отказ был бы столь же недопустим, как отказ
штабного или морского офицера принять участие в назначении военных условий
мира или перемирия. И только в таком естестве я и рассматриваю свою задачу.
Не медля по возвращении из Бреста я соберусь к вам в Стокгольм. Вероятно, к
тому времени, через [...]94 Нинетта к тому времени выправит себе паспорт.
Крепко вас всех целую и обнимаю.
Ваш Красин
¶1918 год§
9 февраля 1918 года
Родной мой, незаменимый Любченышек, дорогие мои девочки! Сегодня
получил ваши письма от 26-29 ноября вместе с письмом Леонидочки и спешу
ответить, хотя я имел в Юрьеве и более поздние от вас известия. Письма все
еще идут очень неправильно, но и то, что мы вообще начали ими обмениваться,
уже многое значит.
Я радуюсь необыкновенно каждой о вас весточке и счастливым хожу по
нескольку дней по получении чего-либо от вас. Тем более, когда такие
интересные письма, как эти. Девочки рассуждают совсем как взрослые, и мне
приятно читать их думы и мысли и видеть, как они растут и развиваются в ту
именно сторону, как надо. Ничего, не унывайте, мои любимые, если даже и
скучно вам в одиночестве, наше дело правое и все идет хорошо.
Ну, буду вам отвечать по порядку на все вопросы в связи с вашими
письмами. Леонидочки письмо очень характерно, конечно, он к вам не так скоро
еще соберется, и отвага к его добродетелям никогда, вероятно, не
принадлежала. Все же, думаю, чем можно он вам поможет, и контакт с ним
надлежит держать. А равно урегулировать и вопрос насчет денег, оставив их,
конечно, в первоначальной американской валюте. Чего он приехал в Берлин и
какие он дела думает делать в умерщвленной наполовину Германии, трудно
понять. В Берлине, конечно, положение, вероятно, еще очень неустойчивое и
неопределенное, да и жизнь, верно, очень тяжела и скудна, так что с
переездом туда придется подождать. Поездка его на Укр[аину] - это, вероятно,
один разговор: не так-то просто теперь ездить, особенно [в] такую даль. Я
постараюсь разыскать его сестру и мать и помочь им чем можно, хотя связь с
Самарой сейчас почти отсутствует. Сообщи ему об этом, когда будешь писать.
Милая моя маманичка. Вы, очевидно, мне внушаете мысли на расстоянии:
хотя не лисицу, но довольно хорошее котиковое пальто я Вам давно уже достал
и только все жду оказии отправить, а вместе с ним и палантин, которым,
надеюсь, останетесь довольны. Пытаюсь сделать это теперь через Исид[ора]
Эммануиловича95, который повезет это письмо в Ревель. На него-то еще можно
понадеяться, а с разными курьерами и прочими вертопрахами хоть ничего не
посылай. Посланное раньше теплое белье я получил, а вот той посылки, о
которой ты 29 ноября пишешь, я еще не получил. Может быть, она еще придет.
Не забудь меня известить, когда получишь шубу.
Сообщу теперь девочкам о всех, кем они интересовались. Володя где-то на
востоке за Волгой на работе по продовольствию, писем от него у меня нет и
подробнее я ничего не могу сообщить. Думаю, если бы ему было плохо или
чего-либо недоставало, наверно, либо он, либо Люба мне что-нибудь да
написали бы. От Андрея и Нины у меня никаких вестей, конечно, не могло быть,
но надеюсь, скоро буду в состоянии от них иметь письма и тогда вам напишу. В
тех краях люди живут, по слухам, вполне благополучно, и я за них мало
беспокоюсь. Очень беспокоюсь за Сонечку, которая, бедняжка, осталась там
одна-одинешенька без всякой поддержки от кого-либо, с больной девочкой на
руках. Да и ее-то здоровье ведь неважное. Главная надежда тут на кондовую
сибирскую красинскую породу, которая тем больше дюжит, чем туже ей
приходится.
Ася96 и Алеша ребята здоровые и матери, наверно, помогают. Очень там
свирепствовал тиф, и знакомый Сонечкин Павлов-Сильванский97, правда, врач,
даже помер от сыпняка. У нас в Москве этой зимой лучше, чем в прошлом году,
но на востоке и юге, в местах, очищенных от неприятеля, эпидемия изрядная, в
Сибири же люди мрут страшно. Здесь мы живем по теперешним тяжелым временам
еще ничего. Гермаша вчера поехал в Питер, он сюда раз-два в месяц обычно
наезжал, но теперь, кажется, совсем перебирается в Москву и будет здесь
работать. Катя с Аней живет в 100 верстах от Москвы на Шатурском болоте, где
строится электрическая станция98, там же Митя работает в качестве чертежника
и монтера. Ему, как дяде и отцу, приходится начинать инженерную карьеру с
выкладывания печек и земляных работ. Мальчик очень способный и, вероятно, в
этой области далеко пойдет. Катя очень постарела, живется ведь очень трудно,
приходится делать все самой, и питание самое скудное, особенно для пожилых
людей сказывается недостача жиров и сахара. Тут блокада сделала свое злое
дело, и очень много людей нашего возраста, пожалуй, уже не вернут себе
прежнего вида. Молодежь же как ни в чем не бывало. Наташа живет в Москве и
изредка, обычно со мной, ездит на Шатуру. Боря работает очень много и
успешно по организации музыкального просвещения, в частности, сорганизовал в
Москве десятки хоров из рабочих и работниц. Его очень ценят и любят и, когда
тут было представилась ему возможность ехать в Туркестан заведовать там в
республике всем музыкальным делом, здешняя комиссия его не отпустила. Маруся
все такая же, она как-то меньше всех изменилась. Возится все время с Таней,
превратившейся уже в очень большенькую девочку. Живут они с Казиными. Казин
работает у меня в качестве заведующего дор[ожно]-матер[альной] частью.
Танечка очень сметливая девочка, всегда ластится ко мне, когда я у них
бываю. Была бы, вероятно, очень рада иметь своих сестриц здесь и доставила
бы вам немало забавы. Авель99 процветает даже больше, чем надо, и от сидячей
жизни начал даже толстеть. Часто вспоминает всех вас. Семен100 тоже здесь и
заведует ни больше, ни меньше, как всей Экспедицией заготовления
государственных бумаг. При угрозе Петрограду вывез всю эту махину из Питера,
перенес все машины в Москву и тут печатал. Выработался из него директор и
администратор хоть куда. От Веры Марковны недавно имел письмо из ее
[...]101. Она там "сидит на земле" и благодаря этому справляется - теперь
иметь свой участок, огород, корову значит жить лучше и богаче, чем с
миллионом в кармане. Семейным людям в городах, в сущности, жить нельзя,
особенно такой зимой, как эта, без отопления. Ну, зато В[ера] М[арковна],
верно, натерпелась всяких страхов при нашествии на Питер и отражении оного.
Из других знакомых - Классон102 живет по-прежнему, ребята уже почти все
большие, самому младшему 15 1/2 лет, а моя крестница Катя выглядит совсем
взрослой барышней. Очень хорошая из нее выходит девушка. Как-то был у них и
видел всех в сборе, включая Сонечку, которая тоже стала как-то ровнее и
симпатичнее. Работает где-то в отделе металла и скоро перейдет, вероятно, в
Комиссариат внешней торговли, где в качестве заместителя орудует Жоржик103,
окончательно уже облезший и что-то постоянно прихварывающий. Вашков
переходит работать в электротехнический] отд[ел] и мне придется с ним
видеться почаще. Всех своих он оставил на заводе, ибо семьей жить в Москве
нет никакой возможности: никаких денег не хватит, да и просто нельзя
обеспечить еду и дрова.
15 февраля
Дописываю этот листок, получивши следующее ваше письмо от 30 декабря с
карточками. Очень им рад, хотя они и прошлогодние. Выросли ребята очень,
Катя начинает сильно походить на маму, когда она была совсем молоденькая, но
и Людмила тоже походит на одну из прежних маманиных карточек. Любана же
трудно рассмотреть: он все либо спиной сидит, либо боком. Жду с нетерпением
новых ваших фотографий. Письмо это посылаю через Гуковского, который будет
жить в Ревеле. Он же повезет и шубу маманину. Надеюсь установить через него
с вами более правильную и частую переписку. Крепко всех вас, родные мои,
целую и обнимаю. Будьте здоровы, не беспокойтесь за меня. Привет Ляле и Я.
П. Пишите.
Любящий вас Красин и папаня
21 мая 1918 года
Родные мои миланчики!
Пишу Вам эти несколько строк около 12 дня на пароходе. Еду я, пока что,
отлично: хорошо выспался в каюте, утром закусил яблоками и пирожками. В 9
ч[асов] утра приехали в Треллеборг. Поверхностный осмотр багажа в таможне и
сейчас же на пароход-паром; он ходит теперь, впрочем, без вагонов, как
обыкновенный пароход. Пароход новый, огромный, с великолепными каютами,
роскошно оборудованные салоны etc.
Тут я основательно позавтракал (Freecost)104, а в 1 час дня буду еще
завтракать, чтобы въехать в Германию с полным брюхом. Погода чудесная,
солнце, полная тишина, и мы идем по морю, как по озеру. В Сассниц (на
немецкой стороне) приезжаем в 1/2 второго или около, скорее, чем я думал.
Вечером уже в Берлине - скоро. Ну, вот пока мои путевые впечатления! Крепко
вас всех целую и благословляю. Будьте здоровы, не скучайте, не тревожьтесь
за меня. Особенно ты, милая моя маманя, не впадай в грусть, пока ведь не от
чего. Бог даст и в будущем все будет хорошо. Обнимаю вас всех еще раз и
целую крепко-крепко. Кланяйтесь всем.
Ваш Красин и папа.
25 мая 1918 года
Родной мой, милый Любинышек, дорогие мои ребятки! Всего несколько дней,
а точно уже прошло полгода и вечерами или утром, пока дневная сутолока еще
не завертела, я уже тоскую по вас, мои милые. Но ничего, надо крепиться и
держать себя в руках: не такое сейчас время, чтобы распускаться.
Буду описывать по порядку.
Во вторник вечером подъезжал я к Берлину. На границе в Сасснице был в
тот день в 2 ч[аса] дня. Вещей моих не осматривали вовсе, самого меня и
подавно, хотя всех других пассажиров водили в кабинки и заставляли
раздеваться. Предупредительность была, кажется, результатом не столько
дипломатического моего звания, сколько герцовской бумажки105. По дороге -
ничего особенного: все зеленеет, деревья в цвету, рожь начинает колоситься.
Печальную картину представляют вокзалы на узловых пунктах: садятся в поезд
возвращающиеся из отпуска на фронт солдаты и офицеры - загорелые закопченные
лица, изношенная одежда, крепятся, а видно по глазам, сосет на сердце тоска,
печаль, страх за будущее. Возвратится ли, увидит ли своих? А эти свои там,
за загородкой, с детьми на руках и около (на платформу публику не пускают),
с заплаканными глазами, машут платками и при отходе поезда силятся в
последний раз разглядеть знакомые черты.
Трижды проклятая война!
Приближаясь к Берлину, обратил внимание на пустынный характер всех
местечек и городов. Ни одно окно не освещено, улицы точно вымерли: экономят
газ и электричество, сидят по домам. На Штетинбангоф106 прибыли в 10 ч[асов]
30 м[инут] вечера. Ни автомобиля, ни дрожек: все разобрано и заказано
раньше. Кое-как нашел какого-то ободранного длинноногого парня с тачкой,
сторговался с ним за 5 марок, вещи мои взвалили на тачку, и пошли мы по едва
освещенным улицам по направлению к Фридрихбанхоф, мимо Werth[strasse] и
дома, где жил Гриша Таубман107. Берлин на меня произвел ошеломляющее
впечатление в смысле упадка, мерзости и запустения! Невероятно, чтобы такой
...Закладка в соц.сетях
