Жанр: История
Король холопов
... мои родители разорены,
живут, бедняги, у моей сестры в Гамбурге,--никто ни мне, ни
тебе не поможет. Да и разве две-три тысячи, которые я могла бы
в конце концов добыть, чем-нибудь помогли бы? Нет,-- нам нужно
все... Франц пожал плечами:
--Зачем ты мне это говоришь? Мы об этом достаточно уже
толковали. Я отлично знаю, что есть только один путь.
Она тогда поняла, увидев, какой скользкий, мутный блеск
стоит в его зеленоватых глазах,--она поняла, что теперь она
своего добилась, что подготовлен он совершенно, созрел
окончательно, и что можно теперь приняться за дело. И
действительно: своей воли у Франца уже не было, но он преломлял
ее волю по-своему. Легкая выполнимость ее замысла стала ему
очевидной благодаря очень простой игре чувств. Уже однажды они
Драйера удалили. Был покойник; были даже все внешние признаки
смерти: тошнота смерти, похороны, опустевшие комнаты,
воспоминание о мертвом. Все было уже проделано на голой сцене,
перед темным и пустым залом. Затем, с потрясающей
неожиданностью труп откуда-то вернулся, заходил, заговорил,--
точь-в-точь, как живой. Но что из этого? Было легко и нестрашно
положить этой мнимой жизни конец, из трупа опять сделать труп.
И на этот раз окончательно.
Мысль об умерщвлении стала для них чем-то обиходным.
Натянутости, стыда в этой мысли уже не было, как не было в ней
и азартной жути, и всего того, что вчуже волнует доброго
семьянина, читающего хронику в истерической газетке.
Слова "пуля" и "яд" стали звучать столь же просто, как
"пилюля" или "яблочный мусс". Способы умерщвления можно было
так же спокойно разбирать, как рецепты в поварской книге. И,
быть может, именно по врожденной у женщины хозяйственной
склонности к стряпне и природному знанию пряностей и зелий,
полезного и вредного,-- Марта прежде всего подумала о ядах.
Из энциклопедического словаря они узнали о ядах Локусты и
Борджиа. Какой-то отравленный перстень недели две мучил
воображение Франца. По ночам ему снилось коварное рукопожатие.
Он спросонья шарахался в сторону, и замирал, приподнявшись на
напряженной руке; где под ним, на простыне, только что
перекатился колючий перстень, и страшно было на него ненароком
лечь. Но днем, при спокойном свете Марты, все было опять так
просто. Тоффана продавала свою водицу в склянках с невинным
изображением святого. Словно после благодушной понюшки,
почихивала жертва министра Лэстера. Марта нетерпеливо
захлопывала словарь и искала в другом томе. Оказывалось, что
римское право видело в венефиции сочетание убийства и
предательства. "Умники..."-- усмехалась Марта, резко
перевертывая страницу. Но она не могла добраться до сути дела.
Ироническое "смотри" отсылало ее к каким-то алкалоидам. Франц
дышал, глядя через ее плечо.
Пробираясь сквозь проволочные заграждения формул, они
долго читали о применении морфина, пока Марта, дойдя до
каких-то плевритических эксудатов, не догадывалась вдруг, что
речь идет о ядах прирученных. Обратясь к другой литере, они
узнали, что стрихнин вызывает судороги у лягушек. Марта
начинала раздражаться. Она резко вынимала и ставила обратно в
шкап толстые тома. Мелькали цветные таблицы, ордена, этрусские
вазы, осоковые растения... "Вот это уже лучше",-- сказала Марта
и негромко прочитала: "...рвота, ощущение тоски, звон в ушах,--
не сопи так, пожалуйста,-- невыносимое чувство зуда и жжения по
всей коже... зрачки сужены до размера булавочной головки".
Франц почему-то вспомнил, как в школьные годы тайком читал в
таком же словаре статью о проституции. Но он взглянул на
внимательный профиль Марты, и все стало опять вполне
естественным. "Нет,-- сказала она, цокнув языком,-- медицина
это, по-видимому, не так просто найти, как я думала. Нужно, что
ли, каких-нибудь специальных книжек. Подтянись, Франц,-- он
приехал". Она не торопясь поставила том на место, не торопясь
закрыла стеклянные створки шкала, пока из загробного мира,
посвистывая на ходу, пощелкивая над лающей собакой, близился
Драйер. Но она не сдавалась. По утрам, одна, опять она рыскала
глазами по увертливым статейкам энциклопедии, стараясь найти
тот простой деловитый яд, который ей мерещился. Случайно в
конце одного параграфа она наткнулась на библиографический
списочек трудов по отравлению. Она посоветовалась с Францем, не
купить ли одну из этих книг. Он побледнел, но сказал, что если
нужно, пойдет и купит. Но она не решалась пускать его одного.
Скажут ему, что книжку нужно выписать, или окажется, что труд
состоит из десяти томов стоимостью в двадцать пять марок
каждый. Он смешается, сдуру купит, даст свой адрес. Пойди она
вместе с ним, он, конечно, будет держать себя превосходно,--
естественно и небрежно: студент, мол, медик, химик. Но пойти
вдвоем,-- опасно. Да и раз втянешься в это,-- начнешь бегать по
магазинам... Черт знает, какая ерунда получится. Она перебрала
в уме все то немногое, что раньше знала или теперь выудила,-- о
способах отравления. Одно ей было уже ясно, что, во-первых,
экспертиза всегда найдет причину смерти. Но все же она еще
довольно долго, с покорным содействием Франца (купившего
однажды совершенно самостоятельно на уличном лотке "правдивую
историю маркиза Бренвилье, знаменитого отравителя"), продолжала
лелеять мысль о яде. Как-то она даже остановилась на цианистом
калии. Это звучало уже не романтично, а бодро и солидно. Мышь,
проглотив ничтожную часть грамма, падает мертвой, не пробежав и
одной сажени. Она представила его себе в виде щепотки
бесцветного порошка, которую можно было незаметно бросить в
чашку чаю.
— Это было бы так просто,-- сказала она Францу, улыбаясь
своей чудесной, влажной улыбкой.-- Пили бы вместе чай,
вечерком, и вдруг...
— Надо достать,-- ответил он.-- Я достану. -Но только я
совершенно не знаю, как. Ведь, если пойти в аптеку... нет, я
совершенно не знаю...
— Ты прав,--усмехнулась Марта,--конечно, есть кабачки,
где можно познакомиться с какой-нибудь личностью,-- вроде тех,
которые торгуют кокаином... Но это все не то. Свинство мечтать,
когда мы в таком положении. А даже если удастся что-нибудь
достать,-- то все равно вскроют, узнают. Я почему-то думала,
что есть такие яды, которые действуют бесследно. Взял и помер.
Врачи полагают, что от разрыва сердца. И дело с концом. Я
совершенно была уверена, что существуют такие яды. Ужасно
глупо, что их нет. И как жаль, Франц, что ты не медик,-- мог бы
разузнать, рассудить...
— Я все готов сделать,-- сказал он несколько сдавленным
голосом, так как в эту минуту стаскивал башмаки, а они были
новые и неприятно жали.--Я на все готов. Я тоже думал... Я
тоже...
— Много мы потратили времени попусту,-- вздохнула
Марта.--Я, конечно, не ученая...
Она аккуратно сложила на кресле снятое платье. Была она в
плотных вязаных панталонах и в нательной фуфайке под блестящей
розовой сорочкой,-- так как в февральские,
пронзительно-ветреные дни всегда боялась бронхита.
— Нужно годами изучать яды,--сказала она, открывая
постель.-- Только тогда можно за это браться.
Он, в свою очередь, аккуратно натягивал снятый пиджак на
деревянные плечи вешалки, предварительно вынув и положив на
стол: перо, два карандаша, записную книжку, ключи, кошелек с
тремя марками, письмо к матери, которое он забыл отправить.
Затем он снял часы с кисти, положил их на ночной столик. Она
всегда уходила ровно в четверть девятого. Оставалось двадцать
пять минут.
— Милый, поторопись...--сквозь зубы проговорила Марта.
— Эх, какую я мозоль себе натер,-- крякнул он, по--ставив
босую ногу на край стула и разглядывая желтую шишку на пятом
пальце.-- А ведь это мой номер. Ноги, что ли, у меня выросли...
— Франц, иди же. Потом будешь осматривать. После,
действительно, он осмотрел мозоль основательно. Марта еще
лежала с закрытыми глазами, неподвижно и блаженно. На ощупь
мозоль была как камень. Он надавил на нее пальцем и покачал
головой. Во всех его движениях была какая-то вялая серьезность.
Надув губы, он почесал темя. Потом, с той же вялой
основательностью, стал изучать другую ногу. Никак в голове не
укладывалось, что, вот, номер — правильный, а все-таки башмаки
оказались тесными. Вон они там стоят в углу, рядышком, желтые,
крепкие. Он подозрительно на них посмотрел. Жалко,--такие
красивые. Он медленно отцепил очки, дохнул на стекла, открыв
рот по-рыбьи, и концом простыни стал их протирать. Потом так же
медленно надел.
Марта, не открывая глаз, сладко вздохнула. Затем быстро
приподнялась, посмотрела на часики. Да, надо одеваться,
уходить.
— Ты сегодня непременно приходи ужинать,-- сказала она,
поспешно щелкая подвязками.-- Еще когда гости,-- то ничего,-- а
мне сидеть вдвоем с ним весь вечер... Это невозможно. Через
полчаса, как всегда. И не надевай башмаков, если они жмут. А
завтра пойдешь и потребуешь, чтобы их размяли. Конечно,
бесплатно. И знаешь, Франц, нам нужно поторопиться. Каждый день
дорог... Ох, как дорог...
Он сидел на постели, обняв колени, и смотрел, не мигая, на
светлую точку в графине, стоявшем на умывальнике, он ей
показался,-- в этой раскрытой на груди рубашке, в этих слепых
очках,-- таким особенным, таким милым... Неподвижность гипноза
была в его позе и взгляде. Она подумала, что одним лишь словом
может его заставить, вот сейчас, встать и пойти за ней,-- как
есть, в одной рубашке, по лестнице, по улицам... Чувство
счастья дошло в ней вдруг до такой степени яркости, так живо
она представила себе всю их ясную, прямую жизнь после удаления
Драйера,--- что она побоялась хотя бы взглядом нарушить
неподвижность Франца, неподвижность ей снившегося счастья; она
быстро накинула пальто, взяла шляпу и, тихо смеясь, вышла из
комнаты. В передней, у жалкого зеркала, она тщательно шляпу
надела, поправила виски. Как хорошо горят щеки...
Откуда-то вынырнул старичок хозяин и низко ей поклонился.
— Как здоровье вашей супруги?--спросила она, берясь за
дверную ручку. Он поклонился опять.
Марта почему-то подумала мельком, что этот сухенький,
чем-то неприятный старикашка наверное знает кое-что о способах
отравления. Любопытно, что он там делает со своей незримой
старухою. И еще несколько дней она не могла отделаться от мысли
о ядах, хотя знала, что из этого не выйдет ничего. Сложный,
опасный, несовременный способ. Вот именно — несовременный.
"Если в середине прошлого века разбиралось ежегодно средним
числом сорок дел об отравлении, то зато в наши дни..." Вот
именно. Но жалко, жалко отказаться от этого способа. В нем
такая домашняя простота. Ах, как жалко...
Драйер поднял чашку к губам. Франц невольно встретился
глазами с Мартой. Белоснежный стол на оси хрустальной вазы
описал медленный круг. Драйер опустил чашку, и стол
остановился.
— ...Свет там плоховат,--продолжал он,--и холодно, как в
погребе. Но, конечно, тренируешься, подача не расклеивается за
зиму. Впрочем... (опять глоток чая) ...слава Богу, скоро можно
будет играть на открытом воздухе. Мой клуб оживет через месяц.
Тогда-то мы и начнем. А, Франц?..
Накануне, около девяти утра, он ни с того, ни с сего
явился в магазин. Маленькая сенсация. Франц видел в какой-то
зеркальной перспективе, как он там, в глубине, остановился,
заговорил с почтительно склонившимся Пифке. Приказчицы и
коллега-атлет сперва замерли, потом стали суетливо что-то
запаковывать и записывать, хотя покупателей в этот ранний час
еще не было. Драйер подошел к прилавку, за которым сумрачно и
подобострастно застыл Франц.
— Работай, работай,-- сказал он с тем рассеянным
добродушием, с каким всегда обращался к племяннику. Потом он
остановился перед восковым молодцом, которого недавно переодели
в теннисный костюм: фланелевые штаны, белые туфли.
Он стоял перед ним долго,-- с удовольствием и нежным
волнением думая о той работе, над которой сейчас счастливо
мучился изобретатель. Молодой человек держал в руке ракету. Он
держал ее так, что было ясно: ни одного движения он ею сделать
не может. Живот у него был безобразно подтянут. На лице --
выражение какого-то гордого идиотизма. Драйер вдруг с ужасом
заметил, что на нем галстук. Поощрять людей надевать галстук,
чтобы играть в теннис...
Он обернулся. Другой молодой человек, по внешним
признакам--живой и даже в очках, кивая, выслушал его короткое
приказание.
— Кстати, Франц,-- добавил Драйер, лукаво улыбнувшись,--
покажи мне самые лучшие ракеты.
Франц показал. Пифке смотрел издали с умилением. Драйер
выбрал английскую. Пощелкал по янтарным струнам. Взвесил ее на
пальце, проверяя, что тяжелее, рама или рукоятка. Провел ею по
воздуху, ударяя воображаемый мяч. Она была очень приятная.
— Ты ее держи в прессе,--обратился он к Францу. Франц
почему-то побледнел.
— Маленький подарок,-- вскользь объяснил Драйер и, бросив
напоследок недружелюбный взгляд на воскового молодца,
направился в соседний отдел.
Франц машинально подошел к этому мертвецу в белой рубашке,
в белых штанах, и стал осторожно развязывать ему галстук. При
этом он старался не касаться холодной шеи. Стянув с него
галстук, он расстегнул пуговку. Ворот распахнулся. Тело было
бледное, в странных географических пятнах. Выражение молодого
человека приобрело, благодаря открытому вороту, что-то наглое и
нечистоплотное. Под глазом у него был белесый развод, в ноздри
набилась черная пыль. Франц попробовал вспомнить, где он уже
видел такое лицо. Да, конечно, давным-давно, в поезде. В
поезде, кроме того, была дама в черной шапочке с бриллиантовой
ласточкой. Холодная, душистая, прелестная дама. Он попытался
воскресить в памяти ее черты, но это ему не удалось.
IX
Уже в дождях было что-то веселое и осмысленное. Дожди уже
не моросили попусту, а дышали и начинали говорить. Дождевой
раствор стал, пожалуй, крепче. Лужи состояли уже не просто из
пресной воды, а из какой-то синей, искрящейся жидкости. Два
пузатых шофера, чистильщик задних дворов в своем песочного
цвета фартуке, горничная с горящими на солнце волосами, белый
пекарь в башмаках на босу ногу, бородатый старик-иностранец с
судком в руке, две дамы с двумя собаками и господин в сером
борсалино, в сером костюме столпились на панели, глядя вверх на
угловой бельведер супротивного дома, где, пронзительно
переговариваясь, роилось штук двадцать взволнованных ласточек.
Затем желтый мусорщик подкатил к грузовику свой желтый
металлический бочонок, шоферы вернулись к своим машинам, пекарь
махнул на свой велосипед, горничная вошла в писчебумажную
лавку, потянулись дамы следом за своими собаками, сошедшими с
ума от каких-то новых, выразительных дуновений,-- последним
двинулся господин в сером, и только бородатый
старик-иностранец, с судком в руке, один продолжал неподвижно
глядеть вверх.
Господин в сером пошел медленно и щурился от неожиданных
белых молний, которые отскакивали от передних стекол
проезжавших автомобилей. Было что-то такое в воздухе, от чего
забавно кружилась голова, то теплые, то прохладные волны
пробегали по телу, под шелковой рубашкой,-- смешная легкость,
млеющий блеск, утрата собственной личности, имени, профессии.
Господин в сером только что пообедал и должен был, в
сущности говоря, вернуться в контору,-- но в этот первый
весенний день контора тихонько испарилась.
Навстречу ему по солнечной стороне улицы шла худенькая
дама в пегом пальто, и с нею рядом катил на трехколесном
велосипеде мальчик лет пяти в синей матроске.
— Эрика! — вдруг воскликнул господин и резко
остановился, раскинув руки.
Мальчик, проворно колеся, проехал мимо, но дама замерла,
мигая от солнца.
Он сразу заметил, что она теперь наряднее и как-то тоньше.
Еще мельче стали черты ее подвижного, умного, птичьего лица. Но
налет прошлой прелести исчез. Конечно, она постарела со дня их
разлуки. Семь лет с лишком,-- шутка ли сказать!..
— Я видела тебя дважды за это время,-- проговорила она
таким знакомым, хрипловатым, скорым голоском.-- Раз ты проехал
в открытом автомобиле, а раз--в театре: ты был с высокой темной
дамой. Твоя жена, правда? Я сидела от вас...
— Так, так,-- сказал он, смеясь от удовольствия и
взвешивая ее маленькую руку в тугой белой перчатке.-- Но вот уж
я не думал тебя встретить сегодня. Это что-- твой ребенок? Ты
замужем?
Одновременно говорила и она, так что этот разговор трудно
записать. Надобно было бы нотной бумаги, два музыкальных ключа.
Пока он говорил: "...вот уж я не думал...",--она уже говорила
свое: "...через, может быть, десять кресел. Я так и поняла, что
это твоя жена. Ты не -изменился, Курт. Только усы подстрижены.
Да, это мой мальчик. Нет, я не замужем. Плод недоразумения.
Проводи меня кусочек..."
— Семь лет,-- сказал Курт.-- Да, я свободен, погуляем тут
на солнышке. Я, знаешь, только что видел — нет, не совсем так
много...
— ...миллионы. Я знаю, что ты зарабатываешь миллионы. И я
тоже устроилась... ("не совсем так много,-- вставил Курт,--но
ты мне лучше скажи...") ...очень счастлива. У меня после тебя
было только четверо, но зато один богаче другого. А теперь
совсем хорошо. У него — чахоточная жена за границей. Он как
раз на месяц уехал к ней. Немолодой, солидный. Обожает меня. А
скажи, Курт, ты-то счастлив?
Курт улыбнулся и подтолкнул синего мальчика, который
остановился было, глядя на него круглым детским взглядом, а
потом, дудя губами, запедалил дальше.
— ...Это от молодого англичанина. Вот мы какие. .И
смотри, он как модная дама подстрижен. Если бы мне тогда
сказали...
Он слушал ее проворный лепет и вспоминал тысячу мелочей:
какие-то стихи, шоколадные конфеты с ликером в середине ("Нет,
эта опять с марципаном, я хочу с ликером..."), аллею памятников
в центральном парке,-- и то, как эти смешные пузатые короли
были чудесно хороши лунной ночью, среди цветущей, электрическим
светом убеленной сирени... Такие бледные, такие неподвижные-- и
такой сладкий запах, о Господи, и непонятные громады теней...
Те два коротких веселых года, когда Эрика была его подругой, он
вспомнил теперь, как прерывистый ряд мелких забавных
подробностей:--картину, составленную из почтовых марок, у нее в
передней, ее манеру прыгать на диван, или сидеть, подложив под
себя руки, или вдруг быстро похлопывать его по лицу; и оперу
"Богема", которую она обожала; поездку за город, где, на
террасе, под цветущими деревьями, они пили фруктовое вино;
эмалевую брошку, которую она там потеряла... Все это легкое и
немного щемящее взыграло в нем, пока она быстро и легко, в такт
его воспоминаниям, рассказывала о том, какая у нее теперь
квартира, рояль, гравюры...
— Помнишь,--сказал он и пропел фальшиво, но с чувством:
"меня зовут Мими..."
— О, я уже не богема,-- усмехнулась она, быстро-быстро
тряся головой.--А вот ты все такой же, такой... (она не сразу
могла подобрать слово) ...пустяковый.
Он опять подтолкнул мальчика, сгорбившегося над рулем,
хотел его мимоходом погладить по светлокудрой голове, но тот
уже отъехал...
— Ты мне не ответил: ты счастлив?--спросила Эрика.--
Скажи?
— Пожалуй — не совсем,-- ответил он и прищурился. --
Жена тебя любит?
— Как тебе сказать...--проговорил он и опять
прищурился.-- ...Видишь ли, она очень холодна... — Верна тебе?
Держу пари, что изменяет. Ведь ты... Он рассмеялся:
— Ах, ты ее не знаешь. Я тебе говорю,--она холодна. Я
себе не представляю, как она кого-либо — даже меня — по своей
бы воле поцеловала.
— ...Ведь ты все тот же,-- лепетала Эрика промеж его
слов.-- Я так и вижу, что ты делаешь со своей женой. Любишь и
не замечаешь. Целуешь и не замечаешь. Ты всегда был
легкомыслен, Курт, и в конце концов думал только о себе. О, я
хорошо тебя изучила. В любви ты не был ни силен, ни очень
искусен. И я, знаешь, никогда, никогда не забуду нашего
расставания. Так глупо шутить... Скажем, ты меня больше не
любил, скажем,-- ты был свободен, мог поступить, как хотел. Но
все-таки... Он опять рассмеялся:
— Да... я не знаю. Как-то так вышло. У меня была невеста.
И все такое. Впрочем, я тебя не забывал долго.
— Ты знаешь, Курт, по правде сказать, были минуты. когда
ты меня делал попросту несчастной. Я понимала вдруг, что ты
только... скользишь. Не могу объяснить это чувство. Ты сажаешь
человека на полочку и думаешь, что он будет так сидеть вечно, а
он сваливается,-- а ты и не замечаешь,--думаешь, что все
продолжает сидеть,--и в ус себе не дуешь...
— Напротив, напротив,-- перебил он,-- я очень
наблюдателен. Вот, например,-- у тебя раньше челка была
светлая, а теперь какая-то рыжая...
Она, как в былое время, ладонью толкнула его в плечо. --
Бог тебе судья, Курт. Я уже давно перестала на тебя сердиться.
Приходи ко мне кофе пить как-нибудь. Поболтаем, вспомним
старое...
— Конечно, конечно,--сказал он, отлично зная, что никогда
этого не сделает.
Она дала ему свою визитную карточку (которую он потом
оставил в пепельнице таксомотора) и на прощание долго трясла
ему руку, продолжая быстро-быстро говорить. Смешная Эрика...
Это маленькое лицо, нежные ресницы, птичий нос, хриплый
торопливый говорок.
Мальчик на велосипедике тоже подал руку и тотчас заколесил
опять. Обернувшись, Драйер несколько раз на ходу помахал
шляпой, извинился перед столбом фонаря, пропустил его и, надев
шляпу, пошел дальше. Напрасная все-таки встреча. Теперь уж
никогда не будешь помнить Эрику, как помнил ее раньше. Ее
всегда будет заслонять Эрика номер второй, нарядная, в
незнакомой шляпе и пятнистом пальто, с мальчиком на
велосипедике. И хорошо ли было ответить, что он "не совсем
счастлив". Чем он несчастен? Зачем было так говорить? Быть
может, вся прелесть Марты именно в том, что она так
холодна. Есть холодок в ощущении счастья. Она и есть этот
холодок. Воплощение самой сущности счастья. Сокровенная
прохлада. Эрика, постельная попрыгунья, конечно, не может
понять, что такой холод — лучшая верность. Как можно было так
ответить... А кроме того, вот это все,-- что кипит кругом,
смеется, искрится каждый день, каждый миг,-- просит, чтобы
посмотрели, полюбили... Мир, как собака, стоит--служит, чтобы
только поиграли с ним. Эрика, небось, забыла всякие смешные
поговорки, песенки, и Мими в розовой шляпе, и фруктовое вино, и
движение солнечного пятна на ступени. Хорошо бы поехать в
Китай...
В тот день Драйер был особенно весел. В конторе он
продиктовал секретарю совершенно невозможное письмо к одной
старой, заслуженной фирме. Под вечер, в странно-освещенной
мастерской, где медленно рождалось чудо, он хлопал изобретателя
по спине, так что тот вдвое сгибался и делал поневоле смешные
маленькие шаги. А за ужином он, с невозмутимым видом, Франца
экзаменовал по прилавочной науке, задавал ему нелепые вопросы,
вроде: "как бы ты поступил, если б вот моя жена вошла в мой
магазин и на твоих глазах украла воскового теннисиста?" или:
"какой номер обуви следует дать старушке ростом в метр с
четвертью при продаже ей футбольных сапог?" Франц, у которого
юмор был туговат, таращил глаза и облизывался. Это так
забавляло Драйера, что он едва мог сдержать глухие судороги
смеха. Марта в холодном рассеянии, играла чайной ложкой:
изредка касалась ею стакана и пальцем тушила звон.
За этот месяц она с Францем перебрала несколько новых
способов,-- и опять-таки говорила она о них с такой суровой
простотой, что Францу не было страшно,-- благо происходило в
нем странное перемещение: незаметно для него самого Драйер
раздвоился. Был Драйер, опасный, докучливый, который ходил,
говорил, хохотал,-- и был какой-то, отклеившийся от первого,
совершенно схематический Драйер, которого и следовало
уничтожить. Все, что говорилось о способах истребления,
относилось именно к этому второму, схематическому объекту. Им
было очень удобно орудовать. Он был плоский и неподвижный. Он
был похож на те фотографии, вырезанные по очерку фигуры и
подкрепленные картоном, которые любители дешевых эффектов
ставят к себе на письменный стол. Но Франц не сознавал
появления этого неживого лица,-- и потому-то не задумывался над
тем, почему так легки и просты роковые о нем разговоры. В
действительности выходило так, что Марта и он говорят о двух
разных лицах: она--об оглушительно шумном, невыносимо живом,
приглаживающем усы серебряной щеточкой и храпящем по ночам с
торжествующей звучностью, а Франц — о бледном и плоском,
которого можно сжечь, или разорвать на куски, или просто
выбросить. Это неуловимое раздвоение только еще начиналось,
когда Марта, забраковав отравление, как покушение на жизнь с
негодными средствами (о чем пространно было сказано в
многострадальном словаре) и как нечто отжившее, не подходящее к
современной жизни, столь "практической" в ее представлении,
заговорила об огнестрельном оружии. И тут холодная и по
существу аляповатая ее изобретательность развернулась довольно
широ
...Закладка в соц.сетях
