Жанр: История
Оккультные силы СССР
...личные политические события и перемены. В частности, он напророчил болезнь
Пилсудского. Барченко выступал против этих экспериментов и вскоре даже склонил
на свою
сторону Бокия (впоследствии только начальник Орготдела ЦК Иван Москвин оказывал
Смышляеву поддержку и пользовался его прогнозами).
Исследования Барчеико и разработанная им методика применялись и в особо
сложных
случаях дешифровки вражеских сообщений - проводились даже групповые сеансы связи
с
ноосферой, и, как утверждали их участники, результаты опытов были
положительными. Мало
того, в конце 20-х годов для опытов Барченко из Горно-Алтайского краеведческого
музея были
целенаправленно изъяты отдельные предметы шаманского ритуала по "Особому списку
ОГПУ".
Начальник Спецотдела также поручил Барченко проведение лекций по
оккультизму во
вверенном ему подразделении. Как правило, лекции происходили в доме № 2 по
Большой
Лубянке. К заданию этому ученый относился с большой серьезностью и снабжал
выступления
многочисленными чертежами и диаграммами. Слушатели в униформе подробно
конспектировали лекции, хотя, казалось бы, в основной своей массе были весьма
далеки от
оккультных эмпиреев. Например, товарищ Леонов возглавлял 4-е отделение,
обеспечивавшее
охрану государственной тайны и исполнение режима секретности. Товарищ Филиппов
руководил Управлением северных исправительных лагерей. Товарищ Гусев являлся
сотрудником 5-го отделения, где был разработан "Русский код". Товарищ Цибизов из
2-го
отделения, специализировавшегося на шифровке и дешифровке, возглавлял 8-е
криптографическое отделение Штаба РККА.
Временами лекции проходили в более приватной обстановке, вне стен ОГПУ.
Тогда среди
слушателей появлялись члены ЦК партии: товарищ Москвин, возглавлявший комиссию
Совконтроля, и товарищ Диманштейн. К ним присоединялся и заместитель народного
комиссара иностранных дел Борис Стомоняков, курировавший в своем ведомстве
направление
Синьцзян - Тибет. Мало кто знал, что все эти люди являлись членами тайного
мистического
общества "Единое трудовое братство".
Одним из первых больших проектов, руководимых Барченко, стала организация
экспедиции в Шамбалу, которая должна была отправиться в Афганистан и Синьцзян в
конце
лета 1925 года.
Бокий поддержал эту идею и добился выделения средств. Между тем с самого
начала
было известно, что нарком иностранных дел Чичерин против этого предприятия.
Чичерин
тепло принял Барченко и выслушал его просьбу. Однако, несмотря на положительное
в целом
впечатление от разговора, ученый вскоре убедился в бесплодности своих усилий.
Экспедиция
не состоялась.
Впрочем, это было не единственное предприятие Спецотдела такого рода. Так,
Бокий
лично руководил большой операцией по привлечению на сторону Советской власти
различных
оккультных организаций. Еще с 1921 года в кулуарах Коминтерна муссировалась идея
создания
еще одного Интернационала, который объединил бы в себе все мистические
конспиративные
сообщества Азии и Африки на базе борьбы с колониализмом.
По поручению Глеба Ивановича Барченко написал проект воззвания советской
власти к
мистическим сектам и объединениям. Ученый составлял послания к хасидам,
суфийским и
дервишским орденам Саади, Накшбенди, Халиди, к тибетским и монгольским ламам, к
старообрядцам-кержакам и русской секте голбешников. Особые же надежды
возлагались на
мусульманскую секту исмаилитов и ее лидера Ага-хана.
Ага-хан был одной из наиболее влиятельных фигур во Все-индийской лиге
мусульман, и
привлечение его на сторону Советской России могло иметь большие перспективы в
борьбе с
Англией. Для установления связи с лидером исмаилитов Бокий использовал Николая
Рериха,
который успел провести ряд консультаций с представителями Ага-хана - в Париже
летом 1923
года и во время недолгого пребывания в Бомбее в начале декабря того же года.
Кроме того,
художник тайно посетил резиденцию Ага-хана в Пуне. Однако все эти переговоры
закончились
безрезультатно.
В середине августа 1925 года из углового дома в Денежном переулке вышел
молодой, но
уже лысый человек в элегантном костюме. Улыбка его сверкала вставными
металлическими
зубами - свои он потерял в петлюровских застенках. Коренастый парень фланирующей
походкой прошелся по Арбату, пересек Воздвиженку у морозовского особняка и скоро
очутился на площадке перед старинным домом в Шереметьевском переулке. Войдя в
подъезд,
он поднялся на третий этаж и позвонил в квартиру Александра Евгеньевича
Снесарева,
профессора Военной академии РККА и "отца" ее Восточного отделения. Полковник
считался
одним из лучших русских экспертов по Северо-Западному району Британской Индии.
Этим
регионом он занимался и как разведчик.
В кабинете Снесарева, куда пригласил лысого посетителя хозяин, сидела его
дочь-школьница. Несколько дней назад она отвечала урок по обществоведению и
рассказывала
классу, "что был такой Блюмкин, нехороший эсер, и он пытался вызвать снова войну
с
Германией, убив посла Мирбаха". Итак, девочка сидела в кресле и рассматривала
книги отца.
Гость, явившийся по "каким-то своим делам", был всего лишь чиновник
Наркомторга.
Работал он там не больше месяца. Александр Евгеньевич хорошо знал этого
посетителя и
консультировал его по интересующему вопросу. "Перед вами белая стена Восточного
Гиндукуша. С его снеговых вершин вам придется спуститься в трущобы Северной
Индии. Если
вы познакомитесь со всеми ужасами этой дороги, вы получите впечатление
потрясающее. Это
дикие утесы и скалы, по которым пойдут люди с ношей за спиной. Лошадь по этим
путям не
пройдет. Я шел когда-то этими тропами. Переводчик моего друга из свежего и
бодрого
человека стал стариком. Люди седеют от тревог, начинают бояться пространства. В
одном
месте мне пришлось отстать, и когда я вновь догнал спутников, то застал двух
переводчиков
плачущими. Они говорили: "Туда страшно идти, мы там умрем"..." [Б. Лапин.
"Повесть о
стране Памир"]
"Я часто сидела у папы в кабинете. Там у него было много интересных книг, -
вспоминала Е. А. Снесарева. - Неожиданно посетитель, поговорив о чем-то с папой,
стал
рассказывать о том, как он убивал Мирбаха, как тот из чувства самосохранения,
уже раненный,
заполз за стол. Тогда он подбежал к послу и выстрелом добил. Я папу спросила:
"Скажи, этот тот самый Блюмкин, который Мирбаха убил?
- Ну, конечно! Он самый и есть.
- Он правильно рассказывал, как он убивал?
- Он и есть!"
Блюмкин являлся ключевой фигурой в заговоре эсеров против Ленина в июле
1918 года.
Когда мятеж эсеров провалился, Блюмкин пришел с повинной, был прощен и продолжал
работать в ЧК - ГПУ, выполняя задания Дзержинского и иногда Троцкого, с которым
также
был знаком.
Летом 1925 года Я. Г. Блюмкин по решению ЦК РКП(б) был смещен с должности
помощника полномочного представителя ОГПУ на Кавказе по командованию внутренними
войсками, где прослужил несколько месяцев, и вернулся Москву, ожидая нового
назначения.
Особую роль в этом сыграли начальник Спецотдела Бокий и руководитель лаборатории
Спецотдела Гопиус, курировавший всю научную работу подразделения.
Они уже спланировали экспедицию в район на границе Афганистана, Китая и
Северо-Западной Индии, называемый Шамбалой, где, по мнению Барченко, находился
очаг
древней цивилизации, уцелевшей при последнем потопе. Ученый ссылался на данные,
которые
получил от посвященных в тайну мистической страны Шамбалы, сообщивших ему в
Костроме
особый маршрут. Именно по этому пути и должна была отправиться секретная
экспедиция
переодетых и загримированных путников в Шамбалу. Выйдя из района Рушан на
советском
Памире, через горные кряжи афганского Гиндукуша, "паломники" из Спецотдела
предполагали
найти заповедное место в одном из гималайских каньонов.
Руководителем секретного каравана Спецотдела уже был назначен Барченко, а
комиссаром - "лысый". Полиглот, мастер рукопашного боя, Блюмкин, имевший опыт
нелегальной работы на Востоке, как нельзя более подходил на роль комиссара
экспедиции.
Положение на Каракорумском перевале, состояние дорог, ведущих к границам СССР,
наконец,
концентрация британских войск в Читрале, исследование предполагаемого театра
военных
действий - все это лишь отдельные направления работы суперагента. Главное, он
должен был
выполнить задание Спецотдела при ОГПУ (подчиненного непосредственно ЦК) и лично
начальника этого подразделения товарища Бокия. Центральный Комитет желал воочию
убедиться в намерении англичан начать с СССР войну на территории Западного
Китая. Новая
операция в Западном Китае и Северо-Западной Индии была исключительно секретной,
и для ее
проведения требовалась величайшая конспирация.
Было известно, что спецслужбы Англии, Франции и разведка китайских
гоминдановцев
ведут наблюдение за Блюмкиным, его квартирой в Денежном переулке и его
служебными
перемещениями. Французское 2-е бюро пыталось перевербовать советского
суперагента с
помощью своего сотрудника Грегуара Фонтенуа, который с некоторого времени стал
появляться в компании с Блюмкиным в доме у наркома Луначарского. Настойчивость в
"прощупывании" Блюмкина проявляли и китайцы в лице полномочного дипломатического
представителя, в прошлом известного террориста Ли Тья Во, и поверенного в делах
Китайской
Республики Ся Вей Суна.
Для того чтобы скрыть новую миссию Блюмкина, Спецотдел придумал
оригинальный
ход, и здесь Бокию помог начальник Орграспредотдела ЦК, член ЕТБ Иван Москвин, в
прошлом также выпускник Горного института. Через свою "епархию" он провел
назначение
Якова в Народный комиссариат торговли к Льву Каменеву на должность начальника
Экономического управления. В Наркомторге Блюмкин должен был получить подряд две
командировки по линии своей официальной работы - в "Лендревтрест" и "на заводы
Украины". Вместо Блюмкина на Украину был выслан сотрудник Тимирязевской
сельскохозяйственной академии Артоболевский, специалист по тракторам,
приглашенный в
Наркомторг по рекомендации Якова. Артоболевский и должен был выполнять
командировочные задания Блюмкина. Кстати, если сравнить личные дела двух
командированных, хранящиеся в фонде, то выясняется интересная подробность.
Никакого
официального командировочного удостоверения на имя Блюмкина там нет - лишь
выполненное на обычной бумаге. Между тем у Сергея Ивановича Артоболевского
командировочное удостоверение настоящее - на бланке с гербом СССР и со всей
остальной
"периферией". Позднее, вернувшись из "командировки", Блюмкин заполнил свое
личное дело
липовыми документами, разумно полагая, что начальник 1-го отдела, традиционно
связанный с
органами, его покроет.
Также удалось принять дополнительные меры против соглядатаев, и в
промежутках
между командировками от квартиры Блюмкина в Денежном переулке до Наркомата
торговли
курсировал двойник Якова.
Подготовка экспедиции в Шамбалу весной 1925 года шла полным ходом. Барченко
вспоминал: "Мне при содействии Бокия удалось добиться организации экспедиции в
Афганистан. Экспедиция должна была побывать также в Индии, Синь-цзяне, Тибете, и
на
расходы экспедиции Бокию удалось получить около 100 тысяч рублей (то есть 600
тысяч
долларов). Во главе экспедиции должен был ехать я и Владимиров (агентурная
кличка
Блюмкина)".
Деньги выделялись по линии ВСНХ по личному распоряжению Феликса
Дзержинского,
выступавшего горячим сторонником будущего предприятия. Кроме Барченко и Блюмкина
в
число членов экспедиции включили выпускника Института живых восточных языков,
ответственного референта НКИД, члена "Единого трудового братства, Владимира
Королева
[Эзотерическое имя "Малый"]. "Я также должен был ехать в составе экспедиции, -
вспоминал
он, - и мне было предложено пройти курс верховой езды, что я и сделал на курсах
усовершенствования в Ленинграде, куда получил доступ при помощи Бокия. Мне было
также
предложено Барченко усиленно заняться английским языком. Сам Барченко изучал
английский
язык и урду (индусский)..." Базой для подготовки экспедиции стала арендованная
Спецотделом
дача в подмосковном поселке Верея. Здесь будущие путешественники осваивали язык
урду и
упражнялись в верховой езде.
В конце июля все приготовления в целом завершились. Наступил наиболее
ответственный
момент - провести документы через ряд бюрократических советских учреждений.
Чтобы
нейтрализовать нежелательную реакцию народного комиссара иностранных дел
Чичерина,
Бокий поручил Барченко обратиться к тому с рекомендательным письмом от
сотрудника
Отдела международных связей Коминтерна Забрежнева, являвшегося членом масонской
ложи
"Великий Восток Франции" и имевшего степень "метр венерабль". Забрежнев еще с
1919 года
занимался переправкой ценностей Французской Компартии, осуществлял с ней связь и
был
одинаково известен как в Наркомате иностранных дел, так и в Спецотделе. Нарком
сам когда-то
входил в ложу "Великий Восток Франции", и Бокий знал, что "вольные каменщики"
были для
него высоким авторитетом. "Чичерин вначале отнесся к моим планам
доброжелательно..." -
вспоминал Барченко. Чтобы окончательно закрепить этот успех, 31 июля Бокий,
Барченко и
начальник лаборатории Спецотдела Гопиус пришли на прием к Чичерину, и после
недолгой
беседы последний дал положительное заключение по поводу предстоящей экспедиции.
Бокий
сообщил наркому, что документы членов каравана давно лежат в визовом отделе
посольства
Афганистана и уже условлена дата отъезда. Чичерин удивился такой поспешности и
уже перед
самым уходом посетителей поинтересовался, в курсе ли начальник разведки
Трилиссер насчет
подготовки экспедиции. Бокий отвечал, что еще на коллегии в декабре
проинформировал его о
плане этой операции, и глава ИНО голосовал в ее поддержку - в принципе, этого
достаточно.
Вообще же, как начальник Спецотдела при ОГПУ Глеб Иванович и не обязан был
докладывать
о частностях работы своего подразделения Три-лиссеру. Коллегия ОГПУ и ЦК - этого
достаточно. Такое заявление несколько насторожило Чичерина, и, как только
посетители
покинули его кабинет, он позвонил начальнику разведки и в двух словах пересказал
разговор с
Бокием. Трилиссер был взбешен. Он закатил истерику по телефону. "Что вообще себе
этот
Бокий позволяет?" - шипел в трубку Трилиссер. Да, он тогда был просто
начальником
ИНО-разведки, однако уже метил в зампреды ОГПУ. И хотя коллегия поддержала план
экспедиции Барченко - Бокия, а значит, поддержал и он, но это было в декабре.
Трилиссер
явно интриговал.
Трилиссер попросил Чичерина отозвать свое заключение. И сразу же после
телефонного
звонка посетил Ягоду и рассказал о случившемся. Глава контрразведки разъярен был
больше
тем фактом, что Бокий действовал напрямую, через визовый отдел Афганистана и
втихаря от
Генриха Генриховича. И хотя Глеб пользовался поддержкой Дзержинского и некоторых
членов
ЦК, Трилиссер и Ягода договорились о совместных действиях по блокаде экспедиции.
Тогда же
они навестили Чичерина - благо здания Наркомата и ОГПУ находились в двух шагах и
не
требовалось гонять автомобиль. Ягода и Трилиссер заставили Чичерина полностью
пересмотреть свои взгляды на операцию Спецотдела.
Экспедиция была отменена в самый последний момент в результате протеста
главы
НКИД. 1 августа Чичерин дал о ней отрицательный отзыв. Но Бокий и Барченко не
отказались
от идеи посетить загадочную Шамбалу, и начальник Спецотдела решил дождаться
удобного
момента, когда можно будет осуществить задуманное и утереть нос Трилиссеру и
Ягоде.
Однако, несмотря на все козни, один из членов экспедиции все же отправился
в район
Шамбалы. Перед операцией Бокий проинструктировал его и сообщил, что задание
исключительно ответственное и что ни один человек, какое бы место в советской
иерархии он
ни занимал, не должен знать о "путешествии". Уходившему в Шамбалу предстоял
трудный
путь. Но этот агент не нуждался ни в визах, ни в документах, ни в
бюрократических
формальностях. Чтобы пройти сквозь советские и вражеские кордоны, ему достаточно
было
приказа. Это был Блюмкин.
Спустя полтора месяца на границе Британской Индии и Синьцзяна он объявился
под
видом тибетского монаха [О его путешествии в личине ламы в 1925-1926 упоминает и
начальник Разведывательного управления РККА в одном деликатном документе (РГВА.
Ф.33987. Оп.З.Д.126. Л.48)] в расположении экспедиции Рериха. Да, он уже догонял
Лоуренса
Аравийского.
В конце августа 1925 года в райцентр советского Таджикистана Гарм прибыл
товарищ
Петровский. Приехал он в этот пыльный край как сотрудник Акционерного общества
"Шерсть". У местной милиции и ОГПУ визит оптовика не вызвал никакого интереса.
Два-три
дня Петровский вертелся на базаре, шатался по улицам, отправлял какие-то
телеграммы
родственникам, встречался с одним из памирских проводников и... однажды исчез.
Точнее,
отправился "за закупками в кишлаки". В тот же день из того же Гарма выехали два
конных
мусульманина, принадлежавших к секте исмаилитов. Один из них был памирец НазарШо,
отлично знавший горные тропы, второй же совсем недавно являлся товарищем
Петровским, а
еще раньше - Яковом Блюмкиным.
О появлении секретного агента в Горном Бадахшане не знал ни комиссар
памирского
погранотряда Алехин, ни полномочный представитель ОГПУ в Таджикистане. Да и
зачем было
дразнить людей Трилиссера и Ягоды? Для них, как и для многих других, Блюмкин в
то время
работал в Наркомторге, ишачил от зари до зари. Уезжал на службу очень рано, а
возвращался
очень поздно. И тут же засыпал богатырским сном. В общем, отдыхал от ОГПУ. В
действительности в Москве оставалась его тень или тени - это уже была забота
Спецотдела.
А живой Блюмкин тем временем ехал на лошадке за проводником по узкой,
петлявшей по
кручам тропе. Персидский язык (он же таджикский) Яков выучил еще в 1921 году,
когда по
заданию Коминтерна создавал компартию в Иране. После утомительного путешествия
спутники оказались в Хороге, где остановились в доме Сайда Юсуф-Али-Шо.
Гостеприимный
хозяин был вождем местной секты исмаилитов и личным представителем на Памире
живого
бога Ага-хана. Все поклонявшиеся этому божеству каждый день возносили молитву,
оканчивая
ее непременным: "Нет Бога, кроме Бога, и Ага-хан пророк Его!" Пророк обретался в
Индии.
Жил он в роскошном дворце в Пуне, недалеко от Бомбея. Ежегодно на Памире
собирали
священную дань богу, и к нему уходил караван паломников. В Пуне они передавали
оброк
Ага-хану, а тот в ответ вручал ис-маилитам грамоту со своим священным
автографом. Для
пилигримов путь в Индию был сопряжен с тысячью проблем, и главная была связана с
политикой. Советы и Британия, владевшая Индией, находились в жестких отношениях.
Настолько жестких, что сам северный пограничный район, к которому примыкал
Памир,
англичане именовали прифронтовой полосой. Здесь ограничивалось любое
передвижение, и ни
один человек не мог беспрепятственно проникнуть на север Индии. Особо
свирепствовала
туземная милиция в административном центре Читрал, где находился офис
британского
политического агента подполковника Стюарта. Правда, он любил отдыхать в
комфортабельных
бунгало Малаканды и бывал у себя лишь наездами. Но даже в его отсутствие
контроль не
ослабевал. "Согласно мнению стратегов, в прочности Читрала заключается ключ к
контролированию разведывательных устремлений Советов, быстро усиливающихся в
Средней
Азии", - писала колониальная газета "Пионер".
Драконовские меры, применявшиеся к пришельцам с севера, не распространялись
на
религиозных паломников-исмаилитов. Благополучие их путешествия гарантировал сам
британский резидент в Кашмире сэр Джон Бари Вуд.
С исмаилитским караваном и вышел в конце августа дервиш Блюмкин. Паломники
тронулись в путь из советского кишлака Кизил-рабат, миновали узкую полоску
Афганистана и
через перевал Вахджир проникли в Индию. Долина реки Хунза вывела их в город
Балтит. По
прибытии туда, уже под вечер, когда пилигримы укладывались спать в местном
караван-сарае,
Блюмкин был схвачен туземной полицией. Кто его выдал, он так и не понял. Якова
поместили в
местной тюрьме, находившейся в подвале балтитской цитадели. Утром третьего дня
заточения
узнику объявили, что туземная полиция передает его в распоряжение английских
властей и что
они и решат его судьбу. Спустя несколько часов задержанный был отправлен в
Читрал с
британским конвоем, сопровождавшим почту для подполковника Стюарта. Там Блюмкина
ожидал допрос и, по всей вероятности, расстрел. Однако на первом же привале,
воспользовавшись халатностью охраны, Яков бежал, прихватив с собой адресованные
Стюарту
сообщения и документы английского агента в Балтите. Блюмкина преследовали до
вечера, но
безрезультатно. А в сумерках это уже стало и бесполезно.
17 сентября, под видом монгольского ламы, он прибыл в Лех, столицу
княжества Ладакх,
расположенную на территории Британской Индии, и присоединился к экспедиции
Рериха. Вот
как художник описывает эту встречу в своей книге "Алтай-Гималаи": "Приходит
монгольский
лама и с ним новая волна вестей. В Лхассе ждут наш приезд. В монастырях толкуют
о
пророчествах. Отличный лама, уже побывал от Урги до Цейлона.
Как глубоко проникающа эта организация лам! Толкуем с ламой про бывший с
нами
случай около Дарджилинга". Рерих восхищался спутником: "Нет в ламе ни чуточки
ханжества,
и для защиты основ он готов и оружие взять. Шепнет: "Не говорите этому человеку
- все
разболтает" или: "А теперь я лучше уйду". И ничего лишнего не чувствуется за его
побуждениями. И как легок он на передвижение!"
На рассвете 19 сентября караван вышел из Леха. Впрочем, "лама" покинул
караван еще
ночью. О своем уходе Блюмкин предупредил лишь отца и сына Рерихов, сообщив, что
вновь
соединится с караваном через три дня и будет ждать путников в приграничном
монастыре
Сандолинг (на конспиративной явке). "Лама" отправлялся на изучение района.
Спустя трое суток путники вышли к монастырю Сандолинг, расположенному чуть
в
стороне от главной трассы. Николай Константинович и Юрий вошли под своды
буддийской
кумирни. Здесь находился большой алтарь Майтрейи. Юрий спросил у первого
встреченного
ленивого монаха о "ламе". Тот ответил: "Был и ушел еще рано утром по дороге к
границе".
22 сентября экспедиция заночевала в селении Панамик, находившемся на берегу
реки
Нурба. Для многих караванов это был последний населенный пункт Британской Индии
перед
китайской границей. Утром, как только экспедиция вышла в путь, Рерих заметил
местных
жителей, ремонтировавших мост под наблюдением колониального британского
чиновника и
солдат. Представитель власти заинтересовался документами "американцев".
Англичанин с
явным неудовольствием просмотрел экспедиционный паспорт и спросил о здоровье
ученых.
"Таинственная починка пути встречалась нами и в других пограничных местах",
-
отметил художник в путевом дневнике. Хотя он знал: ничего таинственного в
спешном ремонте
не было. Просто переправы, мосты и дороги подготавливались к проходу регулярных
войск.
Это должен был быть второй поток, который с юга поддержит северную группировку,
двигавшуюся по долине реки Сарыкол. Так шла обычная подготовка к наступлению. В
противном случае мосты бы разрушали.
Ночь 23 сентября караван встретил у подъема на перевал Караул-даван. В
сумерках
взошла луна, и неожиданно появился лама-Блюмкин. "Чтобы миновать мост, его
провели
где-то через поток", - писал Н. Рерих. Осторожность ламы вполне понятна: на
мосту
британские часовые и их очень интересуют ночные богомольцы, шляющиеся по
стратегическим дорогам. Однако лама оставался в лагере всего несколько часов.
Вооружившись
топором и фонарем, он вновь отправился к пограничным достопримечательностям. "На
перевал
лама пойдет ночью..." Блюмкин провел скрупулезное обследование участка. Нанес на
карту
блок-посты, пограничные кордоны, удобные высоты. Уточнил протяженность отдельных
участков, степень трудности их преодоления и состояние коммуникаций.
На следующую ночь, 24 сентября, лама снова объявился на стоянке. На этот
раз в костюме
уроженца Китайского Туркестана мусульманина-купца из Яркенда. И здесь Рерих
впервые
занес в дневник ошеломившую его подробность: "Оказывается, наш лама говорит порусски.
Он даже знает многих наших друзей".
Что это за общие знакомые? Их, как минимум, двое. Первый - это Агван
Доржиев,
бывший агент русского Генштаба в окружении Далай-Ламы, затем консультант
советской
разведки. С ним Рерих познакомился до революции во время отделки и росписи
буддийского
храма в Санкт-Петербурге. Второй - народный комиссар иностранных дел Чичерин,
известный Рериху еще по университету, главный генератор тибетских интриг.
Пораженный всезнанием и болтливостью Блюмкина, Рерих снова записал в
дневнике:
"Лама сообщает разные многозначительные вещи. Многие из этих вестей нам уже
знакомы, но
поучительно слышать, как в разных странах преломляется одно и то же
обстоятельство. Разные
страны как бы под стеклами разных цветов. Еще раз поражаешься мощности и
неуловимости
организации лам. Вся Азия, как корнями, пронизана этой странствующей
организацией". Вот
так, удивляясь и восхищаясь своим "ламой", вожди экспедиции дошли до китайской
границы и
3 октября уже держали курс на Хотан.
Пройдя с экспедицией Западный Китай, Блюмкин прибыл в Москву в июне 1926
года.
Именно Яков, по воспоминаниям Розонель Луначарской, привел Николая
Константиновича в
гости к наркому просвещения. Она рассказывала потом, как "с
Рерихом было интересно и одновременно жутко, как сидел у них в гостиной
этот
недобрый колдун с длинной седой бородой, слегка раскосый, похожий на
неподвижного
китайского мандарина".
Когда 13 июня 1926 года Рерих приехал в Москву, он в тот же день встретился
с Бокием.
Разговор их был о Шамбале, под которой подразумевался Западный Тибет. Бокий
познакомил
художника с результатами опытов Барченко. Кроме того, во время своего пребывания
в Москве
Рерих посещал Ягоду, а также Трилиссера, который консультировался у художника по
поводу
выдвигавшейся Барченко теории Шамбалы, а также дальнейших планов в связи с
религиозно-политическим центром.
Связь "Единого трудового братства" с Рерихом не прерывалась. В 1927 году
член
братства Коро
...Закладка в соц.сетях
