Жанр: История
Поход Наполеона в Россию
...о не сомневался, что
казаки будут церемониться с жителями Москвы не больше, чем с ее гарнизоном.
2 или 3 октября император, который уже очень давно не беседовал со мной о
делах, спросил меня, как я думаю, готов ли будет император Александр
заключить мир, если он сделает ему предложения. Он тогда еще ничего не
говорил мне о тех предложениях, которые уже сделал. Я откровенно высказал
ему свое мнение: принесение Москвы в жертву свидетельствует о не слишком
мирных намерениях, а по мере того, как будет надвигаться зима, шансы все
больше будут склоняться в пользу России; словом, нельзя считать вероятным,
что русские сожгли свою столицу для того, чтобы потом подписать мир на ее
развалинах.
- Хотите ехать в Петербург? - спросил меня император. - Вы повидаете
императора Александра. Я передам через вас письмо, и вы заключите мир.
Я ответил, что эта миссия совершенно бесполезна, так как меня не примут.
Тогда император с шутливым и благосклонным видом сказал мне, что я "сам не
знаю, что говорю; император Александр постарается воспользоваться
представившимся случаем вступить в переговоры с тем большей готовностью,
что его дворянство, разоренное этой войной и пожаром Москвы, желает мира;
он (император) не сомневается в этом. Этот пожар, - прибавил он, - безумие,
которым безумец мог хвастать в тот день, когда зажег огонь, но в котором он
назавтра же раскаялся; император Александр хорошо видит, что его генералы
бездарны и самые лучшие войска ничего не могут сделать, когда ими командуют
такие начальники".
Он настаивал, приводя еще новые доводы, чтобы убедить меня в своей правоте
и уговорить принять это поручение.
Напрасно я приводил все те возражения, о которых говорил выше. Император
ответил, что я ошибаюсь; он получает в настоящее время сообщения из
Петербурга; там упаковывают вещи с величайшей спешкой; самые драгоценные
предметы отправлены уже внутрь страны в даже в Англию [182] , император
Александр не тешит себя иллюзиями; он видит, что его армия сильно
уменьшилась и пала духом, тогда как французская армия в состоянии тотчас же
двинуться на Петербург; погода стоит пока хорошая; если осуществится этот
поход. Российская империя погибла; потерпев поражение, император Александр
находится в очень затруднительном положении и ухватится обеими руками за
предложение, сделанное нами, так как оно даст ему почетный выход из
скверного положения, в которое он попал.
Видя, что ему не удается меня уговорить, император прибавил, что все
побывавшие в России, начиная с меня, рассказывали ему всяческие сказки о
русском климате, и снова стал настаивать на своем предложении. Быть может,
он думал, что мои отказ объясняется лишь тем, что мне неловко явиться в
Петербург, где ко мне так хорошо относились, как раз в тот момент, когда
Россия подверглась такому разорению; основываясь на этом предположении,
император сказал мне:
- Ладно. Отправляйтесь только в штаб фельдмаршала Кутузова.
Я ответил, что эта поездка увенчалась бы не большим успехом, чем другая. Я
добавил еще, что помню все, что император Александр когда-то говорил мне; я
знаю его характер и отказываюсь от поручения, которое император хочет па
меня возложить, потому что я уверен, что Александр не подпишет мира в своей
столице; так как этот шаг с нашей стороны оказался бы безрезультатным, то
целесообразнее не делать его.
Император резко повернулся ко мне спиной и сказал:
- Хорошо. Я пошлю Лористона. Ему достанется честь заключить мир и спасти
корону вашего друга Александра.
И действительно, вскоре император возложил это поручение на Лористона.
Лористон выехал в русскую главную квартиру 4 или 5 октября, был там
прекрасно принят и получил обещание, что привезенное им письмо [183] будет
переслано императору Александру.
Хотя Кутузов отказался пропустить его в Петербург, но, по впечатлению
Лористона, все желали положить конец этой борьбе, которая изнурила русских,
по-видимому, еще более, чем нас. Говорили, что вскоре получится ответ из
Петербурга, и император был в восторге, так как он возлагал свои надежды па
приостановку военных действий, во время которой можно было бы вести
переговоры. Он считал, что останется лишь, как это бывало в подобных
случаях, наметить демаркационную линию для противников на время
переговоров.
Как говорили мне князь Невшательский и Дюрок, император объяснял молчание
императора Александра по поводу предложений, посланных ему из Смоленска
[184] и из Москвы, только лишь тем, что русские после отъезда Балашева из
Вильно убеждены, мол, что он не пойдет ни на какое соглашение, которое не
было бы в известной мере построено на принципе восстановления Польши.
Однако он начинал допускать, что события и пожары могли вскружить русским
голову и что пожар Москвы вызвал среди них воодушевление, по крайней мере
на некоторое время. Он стал даже сомневаться, что они пожелают принять его
уполномоченного, и в ночь перед отъездом Лористона приказал написать
Неаполитанскому королю, чтобы он сообщил русским, что император посылает
одного из своих генерал-адъютантов, и заранее точно осведомился, примут ли
его. В глубине души он по-прежнему лелеял надежду, что переговоры
состоятся; по крайней мере так он говорил, и можно было ему верить, ибо он
оставался в Москве, несмотря на то что до сих пор не было получено ответа
ни на одно из его предложений, а между тем, и время, истекшее после его
первых шагов в этом направлении, и голос рассудка воочию доказывали, что
Александр не хочет вступать в переговоры. А он упорно собирался все же
предпринимать новые шаги.
Император чувствовал, как и все остальные, что его повторные послания
разоблачают затруднительность его положения и лишь укрепляют враждебные
планы неприятеля. И, однако, он отправлял новые послания. Какая слепая вера
в свою звезду и, можно сказать, в ослепление или слабость противников
должна была быть у этого столь здравого и расчетливого политика!
Неаполитанский король, который, несмотря на запрещение, продолжал вести
переговоры, по-прежнему доносил, что казаки не хотят больше воевать, а
русская армия желает мира и считает, что она находится в достаточно хорошем
положении, чтобы заключить выгодный мир, так как к ней пришли подкрепления;
Кутузов и все генералы писали об этом императору Александру и убеждали его
выслушать наши предложения.
Эти рассказы слишком соответствовали желаниям императора Наполеона и потому
давали пищу надеждам, которые погубили его. Русские офицеры действительно
занимали короля подобными сказками. Казаки, научившись распознавать короля
по пышному костюму и различать его в рядах стрелков как самого храброго из
бойцов, обычно переставали стрелять по тому направлению, где он
показывался. А офицеры приезжали, чтобы говорить ему комплименты, и
по-прежнему уверяли, что, восторгаясь его отвагой, они дали себе слово
никогда не стрелять в него, но постараться захватить в плен. Как-то раз,
однако, один казак, по-видимому, плохо посвященный в тайны этой новой
политики аванпостов, выстрелил в короля из пистолета почти в упор, когда
его величество, рассчитывая на состоявшийся уговор, прогуливался, с кем-то
беседуя. К счастью, пуля его не задела. Казачьи офицеры тотчас же явились
принести ему извинения и заверить, что недобросовестный противник будет
наказан. Этот случай принес пользу. Король стал менее доверчивым и отныне
меньше верил в мирные намерения этих господ.
То, что я теперь расскажу, было подтверждено мне князем Невшательским и
герцогом Фриульским и доказывает, что император, которого удерживали в
Москве надежды на мир, не обманывался насчет своего положения, хотя он и
старался внушить иллюзии многим лицам, в том числе и мне. Он, правда,
говорил нам, что "позиции в Москве с ее развалинами и сохранившимися в ней
запасами предпочтительнее всяких других позиций в России; мир можно
заключить только в Москве; погода превосходна, насчет климата мы ошибались,
и осень в Москве еще лучше, чем в Фонтенбло". Но с первых же дней своего
прибытия в Москву в разговорах с людьми, которые в это время имели честь
пользоваться его особым доверием, он говорил, что "Москва - плохая позиция,
и надо оставаться здесь лишь в течение времени, необходимого для
переформирования войск; австрийцы и пруссаки - наши союзники, на которых
возложена задача защищать наши тылы, - сделаются самыми опасными врагами
при малейших наших неудачах".
Хотя он ясно оценивал положение, но был так увлечен и до такой степени
любил тешиться собственными иллюзиями и надеждами, что по-прежнему
убаюкивал себя ожиданием ответа от императора Александра или по крайней
мере ожиданием переговоров с Кутузовым о перемирии, которые привели бы к
соглашению также и по другим вопросам. Можно сказать, что именно
затруднительность положения мешала ему видеть опасности, хотя последующие
события помогли ему открыть глаза и побудили пойти навстречу опасностям,
которые ему угрожали.
В самом деле, князь Невшательский получил в те дни от князя Шварценберга
вместе с донесением записку, которая заставила его призадуматься, а когда
он показал ее Дарю, Дюроку и мне, она поразила нас не менее, чем его.
Всем известные лояльность и благородные чувства князя Шварценберга
придавали большое значение полученному от него сообщению. Вот
приблизительный смысл этого сообщения: "Положение и сейчас затруднительно,
но может сделаться еще более серьезным; впрочем, каковы бы ни были события,
князь Шварценберг заверяет князя Невшательского, что он может полагаться на
его личные чувства и на то, что он всегда высоко ценил и будет ценить
всякие отношения с ним". Император, разговаривая с Бертье по поводу этой
записки, сказал ему:
- Это возвещает подготовку к отпадению при первом же удобном случае, если
только оно не началось уже. Австрийцы и пруссаки - враги, находящиеся у нас
в тылу...
Он замолчал, подумал несколько мгновений и добавил:
- Жребий брошен. Таков высший закон судьбы, решающий все...
Бертье заметил императору, что необходимо как можно скорее осуществить его
первый проект: покинуть Москву и отойти поближе к Польше, так как это
поставит преграду всяческим злым умыслам и удвоит наши силы.
- Вы хотите съездить в Гробуа, хотите повидать Висконти, - ответил ему
император [185].
Заметив, что Бертье обиделся, он добавил:
- Это письмо - сентиментальная чепуха. Шварценберг сентиментальничает с
вами, потому что он предпочел бы охотиться на фазанов у вас в Гробуа или у
себя в Богемии, чем терпеть каждое утро неприятности от Тормасова. Маре, со
своей стороны, очень доволен Шварценбергом. Маре вполне в курсе дела. В
Вене все в порядке, и даже пруссаки прекрасно сражаются. Если бы что-нибудь
было, то Маре, в руках которого все источники информации, знал бы об этом.
А он доволен; он доносит мне, что все в порядке, и мы будем ожидать в
Москве ответа от Александра; со своим сенатом и Кутузовым, которого ему
навязали, он находится в гораздо более затруднительном положении, чем я.
Тогда как в нашем штабе мечтали о переговорах и о мире, казаки нападали на
наших фуражиров и каждый день захватывали их почти у самых ворот города.
Они появились также между Можайском и Москвой. Несколько человек, ехавших в
одиночку, подверглись преследованию, а некоторые были захвачены казаками;
один раз эстафета опоздала на 15 часов, что крайне взволновало императора.
Каждые четверть часа он посылал за мной и за начальником штаба, чтобы
спросить, не узнали ли мы чего-нибудь насчет причин этого опоздания. Я
воспользовался случаем, чтобы возобновить просьбу об эскорте для эстафет
хотя бы из двух человек, с которой обратился к нему после нашего прибытия в
Москву; но, для того чтобы организовать такой эскорт на всех перегонах,
понадобились бы довольно значительные силы, а так как численность кавалерии
уже сильно сократилась, то император счел. возможным разрешить вопрос
заявлением, что такая предосторожность является излишней, ибо путь вполне
безопасен.
Через три дня почтальона, ехавшего с эстафетой в Париж, обстреляли за
Можайском и преследовали на протяжении двух лье. Тогда император срочно
послал отряды, о которых я его просил.
В Можайске, окруженном неприятельскими отрядами, находился большой
госпиталь; город был занят корпусом герцога д'Абрантес; вдоль дороги, по
которой ежедневно прибывали из Франции большие воинские части и обозы, были
расположены эшелонами другие войска. Как я уже сказал, малейшее запоздание
парижской почты раздражало и беспокоило императора не потому, что
неприятель мог извлечь какую-либо действительную выгоду из захвата депеш
(все сколько-нибудь значительные депеши были зашифрованы), - ему было
неприятно, что коммуникационные пути, связывающие его с Францией, находятся
под угрозой, и он знал, какое впечатление во Франции и в остальной Европе
должно было произвести сообщение, что неприятель находится у нас в тылу.
Император был очень озабочен и начинал, без сомнения, сознавать
затруднительность положения, тогда как до сих пор он старался скрывать это
даже от себя. Ни потери, понесенные в бою, ни состояние кавалерии и ничто
вообще не беспокоило его в такой мере, как это появление казаков в нашем
тылу. При беседах во время прогулки, а также вечером после обеда, когда
собирались обычно приглашенные им маршалы, генералы и видные лица из числа
придворных, император по-прежнему говорил о хорошей погоде, о том, как мы
проведем зиму в Москве, о блокгаузах, которые он построит, чтобы обеспечить
безопасность тех пунктов, где расквартированы войска, и таким образом
охранять эти пункты, не утомляя солдат и не заставляя их мерзнуть, о своем
проекте оттянуть кавалерию за линию фронта, о польских казаках, которых он
ожидал и собирался противопоставить русским. Император говорил также во
всеуслышание о своем плане немедленного наступления на Кутузова, чтобы
отбросить его и дать, наконец, отдых армии. Он говорил также, что, по
сообщениям Бассано, в Польше произведены большие рекрутские наборы и вскоре
прибудут 6 тысяч польских казаков.
Он перечислял французские дивизии, которые уже шли на подкрепление
корпусов, стоявших на Двине, а также называл несколько дивизий,
предназначенных для прикрытия нашей коммуникационной линии, на которой они
должны были расположиться эшелонами. Император намеревался организовать
новую коммуникационную линию, связывающую нас с Францией и проходящую через
менее истощенные области. Он говорил князю Невшательскому, что ждет лишь
результатов движения против Кутузова и ответа на свои мирные предложения.
Нам он говорил, что ожидает результатов операций, которые должны быть
осуществлены корпусами, стоящими на Двине. При общих беседах император
говорил об Австрии как о государстве, которое питает наилучшие намерения и
искренно желает нам успеха, рассчитывая вновь получить приморские провинции
и увидеть в центре Европы буферную державу, заинтересованную в том, чтобы
сдерживать русского колосса, пугающего Австрию.
В этот период император приказал собрать транспортные средства для
эвакуации раненых генералов и офицеров, которые не могли в ближайшее время
возвратиться в строй. Вместе с ними должны были отправиться перенесшие
ампутацию солдаты и отобранные во всех полках унтер-офицерские кадры для
новых корпусов, организуемых во Франции. В доставке лошадей и экипажей
должны были участвовать все. Император показал пример. Так как санитарное
управление армии существовало только на бумаге, то его начальник
генерал-лейтенант де Нансути, тоже раненный, был назначен начальником этого
транспорта; транспорт перешел через Неман еще до наступления жестоких
морозов и благополучно прибыл во Францию. В связи с этой эвакуацией
император затребовал от главного интенданта сведения о том, сколько времени
ему понадобится, чтобы дойти до Немана, и был очень недоволен его
вычислениями: быть может, он не хотел признать, что находится так далеко от
своего исходного пункта, а может быть, он подумал, что когда другие
произведут такие же вычисления, то они им не понравятся. Он выразил
сомнение в правильности этих расчетов и был очень рассержен ими, как будто
от графа Дюма [186] зависело сократить расстояние до Немана.
На предложение о мире по-прежнему не было никакого ответа, а казаки
продолжали беспокоить нас в окрестностях Москвы. Дело дошло до того, что
они захватили в предместьях города людей и лошадей, отправленных за
продовольствием. Пришлось отправлять вместе с транспортами, едущими за
продовольствием, большой кавалерийский и пехотный конвой. Почтальоны с
эстафетами часто подвергались преследованию. Некоторым из них лишь с трудом
удавалось спастись, да и то потому, что казаки не отдавали себе отчета в
значении этой корреспонденции, доставка которой была один раз прервана в
течение 48 часов. Часто эстафеты были обязаны своим спасением только лишь
выносливости лошадей и мужеству отважных французских курьеров, которых не
могла остановить никакая опасность, ибо спасение и доставка депеш по
назначению были для них делом чести. Задержки и опасности, грозившие нашей
почте на каждом шагу, производили большое впечатление на императора.
Хотя он даже князю Невшательскому не давал никаких поводов подозревать
что-либо о его планах отступления, я лично думаю, что именно в это время
император решил эвакуировать Москву и перебраться в Витебск, чтобы вновь
занять ту линию, на которой он раньше хотел остановиться, и расположить
войска на зимних квартирах. Уже приняв такое решение, он, к несчастью,
откладывал его исполнение, хотя и понимал всю срочность дела, так как
дороже всего была для него вера в желанный успех. Он не мог поверить, что
судьба, которая так часто ему улыбалась, совершенно отвернулась от него как
раз в тот момент, когда он должен был просить у нее чуда. Он по-прежнему
хотел надеяться, что предпринятые им шаги приведут к переговорам. Повторяю
еще раз, что в жертву этой надежде он принес драгоценнейший момент, и мы
все еще оставались в Москве, а между тем в этот момент можно было бы спасти
армию, так как если бы она выступила тогда, она успела бы прийти в Вильно,
еще до наступления зимних холодов.
Вместо того чтобы улучшаться, наше положение с каждым днем все более
усложнялось из-за новых задач, навязанных нам близостью неприятеля и
нападениями его многочисленных легких отрядов.
Мы все время должны были держаться настороже; артиллерия, очень изнуренная
и сильно поредевшая, не знала ни минуты отдыха; ее лошади, кроме дежурных,
точно так же как и кавалерийские лошади, отправлялись за дровами или за
фуражом, а люди - за продовольствием. Неприятель все время тревожил наши
коммуникации за Гжатском и часто прерывал их между Можайском и Москвой.
Недалеко от помещичьего дома в Малой Вяземе, где император ночевал накануне
своего прибытия в Москву, подвергся нападению наш артиллерийский обоз, и
несколько зарядных ящиков были захвачены. В этих прелюдиях все видели
предвестие новой системы, цель которой - изолировать нас. Нельзя было
придумать систему, которая была бы более неприятной для императора и
поистине более опасной для его интересов. Мы говорили ему об этом - князь
Невшательский, вице-король и я (если я смею назвать самого себя наряду с
такими военными авторитетами).
Обстоятельства казались мне столь серьезными, что я счел своим долгом выйти
из рамок замкнутости, которые я сам установил для себя уже с давних пор. Я
попросил императора об аудиенции. Так как я видел его и сопровождал при
поездке верхом каждый день, то он, казалось, был удивлен этим торжественным
ходатайством и, тотчас же назначив мне просимую аудиенцию, сказал мне:
- Что случилось такое необыкновенное и срочное? Мои соображения об
опасностях пребывания в Москве и об опасностях зимы, если нам придется
двигаться во время морозов, были приняты им на сей раз с большей
благосклонностью, чем он проявлял ко мне в течение долгого времени, но за
ними не последовало пока ни таких рассуждений, ни такого ответа, которые
позволили бы мне разгадать его намерения.
- Коленкуру кажется, что он уже замерз, - сказал император Дюроку и князю
Невшательскому, когда рассказывал им о моей аудиенции.
Князь Невшательский и вице-король также говорили императору обо всех
неудобствах и даже об опасностях, связанных с дальнейшим пребыванием в
Москве.
Беззаботность наших войск, не желавших беречь себя, была еще одной лишней
бедой при том положении, в котором мы находились; я не сомневаюсь, что
император думал то же самое, что и мы, но так как из этого тяжелого
положения трудно было выйти, то он продолжал питать надежду на переговоры
и, словно зачарованный, оставался в Кремле.
24 сентября Можайская дорога была совершенно перерезана корпусом русских
драгун и казаков. Император направил туда несколько гвардейских стрелковых
и драгунских эскадронов, и у них был ряд столкновений с русской кавалерией.
Наши драгуны, одержав верх, слишком далеко преследовали неприятеля, были
окружены и должны были уступить численному превосходству русских.
Командовавший эскадронами Марто, несколько других офицеров, драгуны и часть
двух сводных эскадронов попали в плен [187]. Эта маленькая неудача, которую
потерпела гвардия, хотя она и сражалась с большой отвагой, была неприятна
императору не меньше, чем проигрыш настоящего сражения. Правда, и на всех
остальных этот случай произвел тогда больше впечатления, чем выбытие из
строя 50 генералов в сражении под Москвой.
Смоленская дорога была перерезана неприятельскими отрядами еще и в других
пунктах; таким образом, мы не имели больше надежного коммуникационного
пути, связывающего нас с Францией. Вильно, Варшава, Майнц, Париж уже не
получали каждый день приказов монарха великой империи. Император напрасно
ожидал в Москве сообщений своих министров, донесений губернаторов, новостей
из Европы. На всех лицах было написано, что никто не думал о возможности
такой помехи. Мы готовы были драться ежедневно за кусок хлеба, отправляться
за охапкой сена с риском попасть в плен и оставаться в России с риском
замерзнуть зимою. Мы свыклись с возможностью, или, точнее, с вероятностью,
всех этих приключений, но не привыкли к мысли о том, что ожидаемое письмо
из Франции не будет получено. Генерал де Сен-Сюльпис, посланный во главе
нового отряда конной гвардии, восстановил наши коммуникации.
К концу этого месяца, который мы - и это было весьма неблагоразумно -
провели в Москве, французская армия располагала еще боеспособными силами
численностью в 95 тысяч человек. В этот счет входило 5 тысяч пехоты старой
гвардии и 10 тысяч молодой гвардии, 4 тысячи гвардейской кавалерии и 10 -
15 тысяч армейской кавалерии. Из 500 орудий, которыми еще располагала
армия, больше половины были вполне обеспечены лошадьми. В московских
госпиталях находилось 15 тысяч французов; в Можайске были тяжело раненные в
сражении под Москвой. Продолжались работы по приведению Кремля в
оборонительное положение. В первых числах октября там была уже батарея из
10 орудий, а в монастырях вокруг города были устроены бойницы.
Хотя император к тому времени почти решил покинуть Москву, но широкие
политические замыслы, удерживавшие его там, помешали ему принять какую-либо
из мер, необходимых для обеспечения этого отступления; он думал, что
объявленный им план провести зиму в Москве и организовать страну испугает
неприятеля и внушит ему больше охоты к переговорам, а этого император с
полным основанием желал больше всего. И словами и действиями он старался
убедить всех в правильности своих предположений.
Он хотел во всяком случае отметить в Париже свое пребывание в Москве
какими-нибудь трофеями и осведомился, какие предметы можно было бы, по его
выражению, послать во Францию на память об успехах нашего оружия. Он сам
осмотрел весь Кремль, колокольню Ивана Великого и соседнюю с ней церковь.
Поляки все время говорили Александру, что церковь Ивана Великого высоко
почитается русскими и с нею связаны даже различные суеверия. Железный крест
на колокольне церкви, говорили императору, служит предметом почитания всех
православных. В результате этих разговоров император приказал снять крест.
Это трудно было сделать, так как не оказалось рабочих, которые Согласились
бы взобраться на такую высоту. Князю Невшательскому, как и всем нам,
претило отнимать у разрушенного города часть единственного памятника,
оставшегося нетронутым. Император повторил свой приказ и поручил его
выполнение гвардейским саперам. Отныне трудностей не существовало, и крест
был частично отделен от колокольни, но не был спущен, а упал с нее. К этому
железному кресту присоединили еще некоторые предметы, которые, как
предполагалось, употреблялись при коронации русских императоров, а также
две старые пушки, на которые заявили претензию поляки, утвер
...Закладка в соц.сетях
