Жанр: История
Поход Наполеона в Россию
...Город казался
опустевшим. Несколько евреев и несколько человек из простонародья - вот
все, кого можно было встретить в этой так называемой дружественной стране,
с которой наши войска, изнуренные и не получающие пайков, обращались хуже,
чем с неприятельской. Император не остановился в городе. Он осмотрел мост,
окрестности и подожженные неприятелем склады которые еще горели. Он
приказал поскорее починить мост, отдал распоряжение о некоторых
оборонительных работах под городом, вернулся обратно и заехал во дворец.
Хотя о его возвращении было объявлено, хотя двор, штаб, гвардия и все, что
указывало на его присутствие, обосновались там, население ровно ничем не
проявляло любопытства, никто не выглядывал из окон, не наблюдалось никакого
энтузиазма, не видно было даже обычных зевак. Все выглядело угрюмо.
Император был поражен этим и, входя в кабинет, не мог удержаться от слов:
- Здешние поляки не похожи на варшавских. Это объяснялось некоторыми
беспорядками, имевшими место в городе и напугавшими жителей, а также тем,
что здешние поляки, довольные русским правительством, были мало расположены
к перемене. К тому же русские находились еще очень близко[98], и никакого
решительного сражения до сих пор не было.
Император получил достоверные сведения об отступательном движении русских.
Он был удивлен тем, что они сдали Вильно без боя и успели вовремя принять
решение и ускользнуть от него.
Потерять надежду на большое сражение перед Вильно было для него все равно,
что нож в сердце. Он льстил себя надеждой, что князю Экмюльскому больше
повезет в его движении против Багратиона и что корпуса, которые двинутся к
Двине, настигнут левый фланг русских. Всех офицеров, прибывающих из разных
корпусов, он прежде всего спрашивал: "Сколько взято пленных?" Он хотел
трофеев, чтобы поднять дух поляков, но никто их не присылал. Герцог Бассано
и князь Сапега [99] старались организовать страну и вдохнуть в нее польский
дух. Но жители были, по-видимому, не очень склонны откликнуться на призыв к
их патриотизму. Грабежи и беспорядки всякого рода, производимые армией,
разогнали все деревенское население. В городе видные лица сидели по домам.
Приходилось вызывать их от имени императора, так как никто не
представлялся, не стремился выдвинуться вперед, как ни старались об этом
поляки, прибывшие вместе с армией.
Беспорядки, производимые армией, немало увеличивали всеобщее недовольство.
В Вильно ощущался недостаток во всем, и через четыре дня необходимое
продовольствие надо было искать уже очень далеко. Число отставших от своих
корпусов было уже довольно значительно. Военные суды и несколько случаев
примерного наказания запугали их и побудили часть из них возвратиться, но
пока продолжалась переправа, порядок был восстановлен слабо.
Император решил вызвать Балашева в Вильно. Его величество, говоря о миссии
Балашева, превращал его поездку в свой трофей и для поощрения поляков
демонстрировал этот трофей как доказательство затруднительного положения
русского правительства. О приезде Балашева я узнал только тогда, когда мне
сообщил об этом князь Невшательский. Он рассказал мне все, что знал об этой
миссии, и с тех пор мы не ждали уже от нее ничего благоприятного для дела
мира. Император Наполеон говорил:
- Мой брат Александр, который так надменно держал себя с Нарбонном, хотел
бы уже уладить дело. Он боится. Мои маневры сбили русских с толку. Не
пройдет и месяца, как они будут у моих ног.
Он был слишком доволен тем, что находится в Вильно, ему слишком хотелось
поздравить себя с желанным успехом, на который он, быть может, уже не
надеялся чтобы он мог пойти на соглашение. Но в то же время он был
серьезен, озабочен, можно даже сказать мрачен. Несколько вырвавшихся у него
слов доказывали, что отступление без боя, продолжавшееся после переправы
через Неман, потери во время перехода до Вильно и еще больше - облик страны
навели его на размышления, мало похожие на те иллюзии, которые он так долго
лелеял. Но император не был человеком, способным отступить перед
трудностями; они лишь возбуждали, а не обескураживали этого великого
человека. Он говорил во всеуслышание, - очевидно для того, чтобы объяснить
любопытствующим глупцам тот прием, который он приготовлял для Балашева и
который был весьма неожиданным после его шуток насчет предполагаемой цели
миссии Балашева, - что он ведет против России политическую войну и, не имея
личных обид против императора Александра, хорошо примет его адъютанта.
Балашев привез письмо от императора Александра, и ему было поручено сделать
на словах заявления, соответствующие содержанию письма, а именно запросить
о мотивах этого нашествия среди полного мира, без всякого объявления войны
и предложить, - так как России неизвестен ни один обоснованный повод к
недоразумению между двумя странами, - объясниться и предотвратить войну,
если император Наполеон согласен в ожидании исхода переговоров возвратиться
на свои позиции за Неман. Некоторым, посвященным в тайну этого предложения,
показалось, что быстрота нашего движения сразу привела в замешательство и
расстройство военные планы русских, что, попав в затруднительное положение
и сомневаясь в возможности соединиться до Двины с корпусом Багратиона,
император Александр решил испробовать это средство, чтобы попытаться
остановить наше наступательное движение при помощи каких-нибудь
переговоров. Я повторяю то, что говорилось, так как у меня в то время не
было никакого ясного представления об этом. Я знал только, что император
Наполеон открыто сказал при мне, при князе Невшательском, герцоге
Истрийском и, кажется, Дюроке:
- Александр насмехается надо мной. Не думает ли он, что я вступил в Вильно,
чтобы вести переговоры о торговых договорах? Я пришел, чтобы раз навсегда
покончить с колоссом северных варваров. Шпага вынута из ножен. Надо
отбросить их в их льды, чтобы в течение 25 лет они не вмешивались в дела
цивилизованной Европы. Даже при Екатерине русские не значили ровно ничего
или очень мало в политических делах Европы. В соприкосновение с
цивилизацией их привел раздел Польши. Теперь нужно, чтобы Польша в свою
очередь отбросила их на свое место. Уж не сражения ли при Аустерлице и
Фридланде или Тильзитский мир освящают претензии моего брата Александра?
Надо воспользоваться случаем и отбить у русских охоту требовать отчета в
том, что происходит в Германии. Пусть они пускают англичан в Архангельск,
на это я согласен, но Балтийское море должно быть для них закрыто. Почему
Александр не объяснился с Нарбонном или с Лористоном, который был в
Петербурге и которого царь не пожелал принять в Вильно[100] ? Румянцев до
последнего дня не хотел верить в войну. Он убеждал Александра, что наши
передвижения - только угрозы и что я слишком заинтересован в сохранении
союза с Россией, чтобы решиться на войну. Он считал, что разгадал меня и
что он более проницательный политик, чем я. Теперь Александр видит, что
дело серьезно, что его армия разрезана; он испуган и хочет помириться, но
мир я подпишу в Москве. Я не хочу, чтобы петербургское правительство
считало себя вправе сердиться на то, что я делаю в Германии, и чтобы
русский посол осмеливался угрожать мне, если я не эвакуирую Данциг. Каждому
свой черед. Прошло то время, когда Екатерина делила Польшу, заставляла
дрожать слабохарактерного Людовика XV в Версале и в то же время устраивала
так, что ее превозносили все парижские болтуны. После Эрфурта Александр
слишком возгордился. Приобретение Финляндии вскружило ему голову. Если ему
нужны победы, пусть он бьет персов, но пусть он не вмешивается в Дела
Европы. Цивилизация отвергает этих обитателей севера. Европа должна
устраиваться без них.
Балашев был хорошо принят императором, который пригласил его на обед вместе
с князем Невшательским, герцогом Истрийским и мною [101] . Я был более чем
удивлен этой милостью, которая, впрочем, не могла относиться лично ко мне,
так как император давно уже отучил меня от всех милостей. Император
прекрасно отнесся к Балашеву и много разговаривал с ним. Во время
послеобеденной беседы его величество сказал, обращаясь ко мне:
- Император Александр хорошо обращается с послами. Он думает, что своими
любезностями делает политику. Из Коленкура он сделал русского.
Это был обычный упрек. Так как он не мог меня задеть перед моими
соотечественниками, которые достаточно хорошо знали меня, чтобы разделить
мое отношение к мотивам этих упреков, то я обычно не обращал на него
внимания.
Но на сей раз он был намеренно повторен как титул, под которым меня хотели
рекомендовать императору Александру. Я обиделся и не мог удержаться от
ответа императору, которому я с оскорбленным видом сказал:
- Именно потому, конечно, что моя откровенность слишком хорошо доказала
вашему величеству, что я - прекрасный француз, ваше величество хотите
сделать вид, что сомневаетесь в этом. Знаки благоволения, которыми
императору Александру часто угодно было меня почтить, были направлены по
адресу вашего величества. Будучи вашим верным слугой, государь, я никогда
их не забуду.
Император, заметив, что я был возбужден, заговорил на другие темы и вскоре
отпустил Балашева.
Перед обедом император поручил мне повидать этого генерала и сообщить, что
он даст ему своих лошадей для возвращения в расположение русской армии; он
приказал мне также согласовать с начальником штаба маршрут В вопрос о его
эскорте. Я говорил с Балашевым не больше минуты и просил повергнуть мое
почтение к стопам его повелителя.
Когда Балашев вышел от императора, его величество шутя сказал мне, что я
напрасно рассердился на его слова о том, что я сделался русским; с его
стороны это была лишь любезность с целью доказать императору Александру,
что я не забыл знаки его благосклонности.
- Вы огорчаетесь, - прибавил император, - тою неприятностью, которую я
намерен причинить вашему другу. Его армии не смеют дожидаться нас; они уже
не спасают ни чести своего оружия, ни чести правительства.
Не пройдет и двух месяцев, как русские вельможи принудят Александра просить
у меня мира.
К своим обычным обвинениям он прибавил еще и другие, чтобы доказать князю
Невшательскому, герцогу Истринскому и, вероятно, двум-трем присутствовавшим
адъютантам, что я против этой войны и порицаю его систему. Он несколько раз
повторил, что эта война самая политическая из всех, которые он когда-либо
предпринимал, что Россия после Тильзита ничего не сделала для союза и очень
мало или даже вовсе ему не помогла во время австрийского похода. Он упрекал
Россию в том, что она покровительствует английской торговле. Он старался
показать, что Австрия довольна этой войной, надеясь, что война вернет ей ее
морские провинции взамен Польши, которой она не придает большого значения.
Я был так оскорблен упреком "вы русский", что не мог сдержаться. Я ответил
императору, что я в большей мере француз, чем те, кто подстрекал к этой
войне, так как я всегда говорил ему правду, между тем как другие сочиняли
сказки, чтобы его подстрекать, надеясь угодить ему этим; я знаю свой долг
почтения к моему повелителю, и терпел его шутки в присутствии моих
соотечественников, уважение которых мне обеспечено, но подвергать сомнению
мою верность и мои чувства француза в присутствии иностранца - это значит
оскорблять меня; раз уж его величество говорит об этом публично, то я
горжусь тем, что я против этой войны и сделал все, чтобы предотвратить ее;
я горжусь даже теми неприятностями и огорчениями, которые мне пришлось
из-за этого перенести; я вижу уже давно, что мои услуги ему более не
угодны, и прошу уволить меня; так как я не могу с честью возвратиться
домой, пока продолжается война, то прошу его дать мне какую-нибудь
командную должность в Испании и разрешить отправиться туда завтра же.
Император ответил мне очень спокойно:
- Кто же сомневается в вашей верности? Я отлично знаю, что вы честный
человек. Я ведь только шучу. Вы слишком щепетильны. Вы хорошо знаете, что я
отношусь к вам с уважением. Сейчас вы говорите вздор. Я не стану отвечать
на все, что вы мне только что сказали.
Признаюсь, я был до такой степени вне себя, что вместо того чтобы
успокоиться, был готов наговорить императору еще более неуместные вещи.
Герцог Истрийский потянул меня за одну полу, князь Невшательский - за
другую; оба они уговаривали, умоляли меня не отвечать. Император,
по-прежнему сохранявший терпение и говоривший с прежней добротой, видя, что
меня не удается привести в рассудок, удалился в свой кабинет, оставив меня
с этими господами, которые тщетно пытались увести и успокоить меня. Я
потерял голову. Наконец, я ушел к себе, твердо решившись уехать. Я лег
спать лишь после того, как привел все в порядок и приготовился к отъезду.
На другой день с самого утра я обратился к Дюроку с просьбой принять на
себя исполнение моих обязанностей и испросить соответствующие распоряжения
от императора. Он уговаривал меня, но безрезультатно.
Через некоторое время ко мне пришли один за другим .князь Невшательский и
Дюрок, оба по поручению императора, который, заметив мое отсутствие на
выходе, поручил передать мне, что он желает, чтобы о происшедшем не было
больше никакой речи. Я по-прежнему настаивал на своем желании уехать.
Император, не видя меня, когда он садился на лошадь для прогулки верхом,
дважды посылал за мной. Меня не нашли. Я не хотел попасть в неловкое
положение и объясняться с людьми, с которыми не подобало входить в
рассуждение о мотивах моего отказа.
Видя, что я не появляюсь, император, проехавшись по городу и остановившись
у моста, велел отыскать меня и передать его приказание явиться для
разговора с ним. Я не мог отказать в повиновении и подъехал к нему, когда
он осматривал работы, производившиеся под Вильно. Как только я явился, он
тотчас взял меня за ухо (это был его обычный ласковый жест, выражавший
благосклонность) и сказал:
- С ума вы сошли, что хотите меня покинуть? Вы знаете, что я отношусь к вам
с уважением и совсем не хотел вас обидеть.
Он поскакал галопом, но вскоре остановился и начал говорить о разных делах.
Ни мне, не Дюроку не оставалось ничего другого, как признать, что я не
уеду...
Герцог Бассано и некоторые другие лица, которым было поручено организовать
страну, разглагольствовали о ее мнимом энтузиазме. Я жил, по обыкновению,
очень замкнуто. Мой спор с императором сделал меня еще более
осмотрительным. Должен сказать, однако, что он ничем больше не напоминал
мне о случившемся. О том, что происходило, рассказывали мне все. А к тому
же достаточно было иметь уши, когда вы находились в служебных помещениях
или участвовали в поездках императора, чтобы быть в курсе всех событий. Все
ясно видели, что представляют собою литовцы: они очень холодно относились к
польскому делу, были мало склонны к жертвам и очень недовольны стеснениями,
связанными с войной, и беспорядками, неизбежными при таких быстрых
передвижениях войск. Несомненно, они были бы довольны восстановлением
Польши, но они сомневались в том, что это - единственная цель императора, а
в особенности в том, что они получат такую форму правления, которая
соответствовала бы их притязаниям, интересам и обычаям. Тем не менее
удалось организовать правительственную комиссию.
Варшавский сейм, собравшийся 24 июня в качестве генеральной
конфедерации [102], призвал всех поляков к оружию, убеждая их покинуть
знамена угнетателей, которым они служили, и послал в Вильно депутацию,
чтобы представить императору свои пожелания и надежды, а также чтобы
побудить литовцев к действиям. Ответ императора на речи участников
депутации показал, что Галиция не включается в состав Польши, и был
настолько уклончивым, что обдал холодом и разочаровал даже самых
увлекающихся людей.
Отсюда можно сделать вывод и о впечатлении, которое он произвел на тех, кто
не увлекался. Каждый пытался найти в этом ответе то, что ему было
желательно. Благоразумные люди нашли в нем признаки нерешительности, а
следовательно, доказательство того, что император еще не принял
определенного решения по поводу Польши и что при той обстановке, которая
может создаться в результате военных действий, восстановление Польши не
будет непременным условием и не явится препятствием к заключению мира. Из
ответа императора заключали также, что он заметил, как мало воодушевлены
литовцы, и не хочет связывать себе руки, ибо те методы, которыми русские
начали эту кампанию, могут отдалить разрешение вопроса за пределы того
срока, на какой он рассчитывал. Эти взгляды были по душе всем благоразумным
людям, можно сказать, очень многим, потому что уже в самом начале этого
несчастного похода было много людей, не одобрявших его. Во время своего
пребывания в Вильно император проявлял невероятную активность. Ему не
хватало не только дней, но и ночей. Адъютанты, офицеры для поручений,
штабные офицеры носились по всем дорогам.
По-прежнему он с нетерпением ожидал донесений из корпусов, двинувшихся в
поход. Всех приезжающих он прежде всего спрашивал:
- Сколько взято пленных?
К его великому сожалению, стычки оставались безрезультатными. Он вполне
основательно надеялся, что у князя Экмюльского дело дойдет до боя с князем
Багратионом, и радовался, что этому генералу, правой руке старика Суворова,
придется схватиться с самым доблестным из его соратников. Он был очень
недоволен стычкой авангарда Неаполитанского короля с неприятельской
кавалерией [103]. Генерал де Сен-Женье и довольно много солдат попали в
плен. Тем временем наше левое крыло продвигалось. Маневры императора
приняли определенный характер, и 17 июля он выехал из Вильно, чтобы
присоединиться к своей гвардии в Свенцянах.
Там император получил донесения Неаполитанского короля, подробно
сообщавшего ему о неудаче, постигшей его кавалерию. Одновременно он ему
сообщил, что укрепленный Дрисский лагерь[104] был эвакуирован русскими 18
июля и русская армия, оставив все позиции и укрепления, возводившиеся в
течение двух лет, начала общее отступление. Багратион был бы отрезан от
Барклая и от южных губерний, если бы он не поторопился начать отступление.
Так как император давно предсказывал этот неминуемый успех, то он явился
хорошим предзнаменованием. Он вскружил императору голову и воспламенил даже
людей, наиболее холодно относившихся к "этому польскому делу", как называли
кампанию в ставке.
Император тотчас же решил направиться в Глубокое.
Гвардия немедленно была двинута в этом направлении. Император оставался на
месте еще часов двенадцать, рассылая приказы, а затем продолжал
наступательное движение в течение всей ночи, надеясь, что быстрота маневра
позволит ему настигнуть русскую армию; в Глубокое он приехал утром[105].
Это - красивый монастырь в очень плодородном районе. Изумительный марш от
Вильно до Глубокого доказал, что при хорошем уходе лошади могут совершать
поразительные переходы, так как они, верховые и вьючные, нагруженные
большими тюками, выйдя в шесть часов утра из Вильно, пришли в Свенцяны в
восемь часов вечера, а назавтра в полдень были в Глубоком, сделав 48 лье.
Упряжные лошади сделали переход из пункта, находящегося в шести лье от
Свенцян, в 18 часов, причем ни одна из них не заболела.
Неаполитанский король, командовавший авангардом, стоял на Двине. За
неудачной рекогносцировкой, которая стоила нам генерала де Сен-Женье и
многих офицеров, следовало несколько кавалерийских стычек с переменным
успехом. Так как русской армии удалось скрыть от короля свое отступление,
то она осуществляла его без помехи, но маршал князь Экмюльский быстрым
движением на Могилев отрезал отступление князю Багратиону, который завязал
под Салтановкой оживленный, но безуспешный авангардный бой с целью
освободить свою коммуникационную линию [106].
Это ему не удалось, и после бесплодных усилий, стоивших ему 4 - 5 тысяч
человек, выбывших из строя, он должен был решиться на новое отклонение в
сторону, чтобы пойти на соединение с главными силами армии, которые он мог
догнать лишь в Смоленске. Это сражение было кровопролитным, особенно много
потерь несли русские, но пленных мы взяли очень мало.
Одновременно было получено сообщение, что император Александр несколько
дней тому назад покинул армию, выехал 18 июля из Полоцка и отправился в
Москву, чтобы призвать народ к оружию. Решили, что он покинул армию, не
желая, чтобы на него падала ответственность за последующие результаты
военных действий, так как первые операции были неблагоприятны для русских:
они разрезали армию и заставили эвакуировать укрепленный лагерь, который
считался в России непобедимой преградой при наличии достаточно
многочисленной армии. Одновременно стали известными указ о рекрутском
наборе - по одному рекруту на каждые 100 человек - и два манифеста
императора Александра, один из которых был обращен к русскому народу, а
другой - к городу Москве; эти манифесты не оставляли сомнений в том, что он
хочет превратить войну в национальную. Печатные листки за подписью
Барклая[107] , подброшенные на наши аванпосты, доказывали, что он не очень
щепетильно разбирался в применяемых средствах, так как в этих листках
французов и немцев призывали покинуть свои знамена, обещая устроить их в
России. Император Наполеон был, по-видимому, этим удивлен.
- Мой брат Александр не считается больше ни с чем, - сказал он, - я тоже
мог бы объявить освобождение его крестьян; он ошибся в силе своей армии, не
умеет руководить ею и не хочет заключать мира; это не очень
последовательно. Когда вы не являетесь более сильным, то надо быть лучшим
дипломатом, а дипломатия Александра должна заключаться в том, чтобы
покончить с войной.
Император был страшно рад, когда узнал об эвакуации Дрисского лагеря, над
укреплением которого русские работали в течение двух лет. Отъезд Александра
из армии также казался ему успехом. Он с полным основанием приписывал его
своим быстрым передвижениям, которые, помешав соединению главных сил
русской армии, принудили Александра эвакуировать без боя свой лагерь, чтобы
искать в более глубоком тылу тот пункт, где может произойти соединение. По
словам императора, он мог теперь выбирать между Москвой и Петербургом, если
Россия не запросит мира. Он надеялся своими быстрыми маневрами принудить
русскую армию принять сражение, которого он желал, или же деморализовать и
изнурить ее непрерывным отступлением без боя. Он говорил также, что корпусу
Багратиона не удастся соединиться с главными силами армии, что он будет
захвачен или разгромлен, по крайней мере частично, и это произведет большое
впечатление в России, так как Багратион был одним из старых соратников
Суворова.
Император вскоре решил двинуться на Витебск, надеясь заставить русскую
армию принять бой для защиты этого города, а может быть, с целью подстеречь
Багратиона, которого продолжал теснить князь Экмюльский. Его величество
выехал из Глубокого 21-го и ночевал в Камене 23-го. Русские гвардейские
гусары жестоко пострадали в столкновении с нашим авангардом возле
Бешенковичей[108]. Именно по прибытии в этот городок 24-го числа император
впервые обратил внимание на то, что мы наблюдали уже в течение двух дней:
все жители бежали из города, дома были абсолютно пустыми, и все доказывало,
что эта эмиграция осуществлялась систематически, согласно распоряжениям,
недавно изданным правительством.
После Бешенковичей и до того, как мы миновали Витебск, мы останавливались
на бивуаках и разбивали палатки.
Император, который так желал сражения, пускал в ход всю свою энергию и весь
свой гений, чтобы ускорить движение. Он добивался сражения и тем больше
мечтал о нем, что, по слухам, в Витебске находился император Александр.
Сражение под Островным, последовавшее за сражением под Бешенковичами, было
достаточно кровопролитным и окончилось в нашу пользу, но это был не больше
как арьергардный бой, при котором неприятель, по существу, добился
желательного для него результата, ибо он задержал наше движение, принудил
нас занять позиции и, следовательно, остановил нас на несколько часов
[109].
Русских отбросили к Лучесе, маленькой речке, впадающей в Двину, недалеко от
Витебска. Ночью было ускорено движение всех корпусов и всех артиллерийских
резервов; были пущены в ход все средства в надежде, что завтра или самое
позднее послезавтра состоится генеральное сражение - предмет всех желаний и
упований императора. Его величество часть ночи оставался на лошади,
подгоняя и ускоряя движение воинских частей и ободряя войска, которые были
полны воинственного пыла. Неаполитанский король уверял, что все маневры
неприятеля указывают на подготовку к сражению. Император и вся армия
слишком сильно желали этого сражения и поэтому тешили себя надеждой, что
великий результат близок.
Император еще до р
...Закладка в соц.сетях
