Жанр: История
Имам Шамиль
... состоянии и не могла гарантировать дальнейшее обеспечение армии
по всем статьям. Предлагалось находить средства на самом Кавказе, что было
делом крайне затруднительным.
Желая убедить горцев прекратить сопротивление и сложить оружие,
главнокомандующий Кавказской армией Барятинский обратился к ним с
прокламациями от имени императора. В одной из них, обращенной к чеченскому
народу, говорилось о дарованном императором прощении за враждебные действия,
кровь и убытки. Барятинский писал, что "все случившееся в продолжение этой
бедственной для народа войны должно быть забыто навсегда". В подтверждение
этого наместник сообщал, что "отныне его императорское величество, [307]
распространяя на вас свою благость и попечения, наравне с другими своими
подданными, дарует вам следующие милости:
Каждый из вас может свободно отправлять свою веру и никто не будет вам
препятствовать исполнять обряды ее.
От вас никогда не будут требовать рекрут и никогда не обратят вас в
казаков".
Чеченскому народу Барятинский обещал вернуть в вечное владение все земли
и леса, которыми народ владел до 1839 года, исключая земли, занятые теперь
укреплениями и ставшие собственностью казны.
"Правители, поставленные над вами, будут управлять вами по адату и
шариату, - писал Барятинский. - А суд и расправа будут отправляться в
народных судах, составленных из лучших людей, которые будут избираемы вами и
назначаемы в должности с согласия ваших начальников".
Народ также освобождался на пять лет от податей и предоставления людей
для службы в милиции, но обязывался поддерживать в исправном состоянии
дороги, не давать зарастать просекам и предоставлять за плату подводы для
войск. Горцам также вменялось "преследовать, ловить и выдавать преступников
и беглых, не скрывая их ни под каким предлогом".
Многое в прокламации Барятинского напоминало законы, введенные Шамилем, а
на обычае кровомщения, который имаму так и не удалось вытравить
окончательно, наместник остановился особо: "Каждый из вас, совершивший
убийство вследствие канлы, будет судим по русским законам и подвергнут
наказанию по определению суда".
Еще раз пообещав, что отныне "ваша вера, ваша собственность и ваши обычаи
остаются неприкосновенными", Барятинский строго предупреждал, что "если бы
за сим явились между вами злонамеренные люди, которые стали бы тревожить
народ ложными и превратными толками, то они подвергнутся самому строгому
наказанию, без малейшей пощады".
Чтобы поскорее выветрить из горцев дух мюридизма, власти запретили всем,
кроме мекканских пилигримов, носить чалмы на папахах.
"ЛЮБИТЕ ВРАГОВ ВАШИХ..."
Искренним уважением и тактичностью Руновский сумел завоевать расположение
имама, личность которого интересовала его не только в служебном, но и в
человеческом отношении. [308]
При каждом удобном случае Руновский просил Шамиля рассказать о том или
ином случае, о быте и традициях горцев. Когда возникало разночтение
относительно какого-то события войны, Руновский высказывал свою версию,
основанную на имевшихся документах или показаниях очевидцев, а Шамиль
излагал дело со своей точки зрения. Если имам чувствовал, что его доводы
недостаточно убедили собеседника, то обычно говорил: "Спроси не меня, спроси
врагов моих, так ли было дело".
Руновский, опасавшийся попасть в плен к Шамилю на Кавказе, стал его
пленником в Калуге, когда увидел в нем явление необыкновенное. И дневник
Руновского стал признанием этого добровольного плена.
"Это целый триумф! - писал пристав. - Немногие победители возбуждали в
своих- соотечественниках такое участие и такую жажду видеть их и изучить их
черты, как возбуждал все это Шамиль в тех, кого во всю свою жизнь он считал
заклятыми своими врагами. Не служит ли это доказательством того, что
знаменитый наш пленник совсем не та дикая, разбойничья личность, которая не
заслуживает, по мнению некоторых, не только уважения, но и сострадания? Не
следует ли видеть в этом жадном любопытстве публики, в этом лихорадочном
чувстве, написанном на лице каждого, кто ожидает выхода Шамиля откуда бы то
ни было, не следует ли во всем этом видеть - не простое любопытство, а
именно дань уважения к той личности, в которой уже признан: и хороший
администратор, и умный, даже очень умный человек, одаренный от природы
сильным характером и железною волею? И если последние два качества
обращались иногда в жестокость, столь непонятную и непростительную для
нашего христианского цивилизованного взгляда на вещи, то нужно только
вспомнить, что она очень обыкновенна по понятиям горцев, ожесточенных, сверх
того, полуторавековою борьбою с нами и не находивших, между кудрявыми
догматами ислама, нашего христианского догмата: "любите врагов ваших".
Любите врагов ваших!.. Какая прекрасная задача! Но как-то мы ее решаем?
Что до меня, то грешный человек: хоть и стараюсь я быть порядочным
христианином, а, надо признаться, не больно много полюбливаю я врагов своих,
невзирая даже и на то, что между ними попадаются люди с большими
достоинствами...
Шамиль был предводителем народа, который так долго ведет с нами войну, и
притом войну народную; а кто не знает, что такое народная война? Но вы ее не
знаете, госпо[309] да, потому что из ваших теплых кабинетов, откуда вы
мечете на Шамиля ваши громы, не совсем рельефно обозначаются многие мелочные
подробности народных войн, а некоторые даже совсем не заметны. Однако вы
читали или слышали о них из разных рассказов, о войне, например, гверильясов
(искаж. герилья - испанские партизаны, воевавшие с Наполеоном в 1805 - 1813
годах после капитуляции армии и бегства короля. Среди предводителей народной
войны было много монахов. После десанта англичан в Гибралтаре Наполеон был
вынужден вывести войска из Испании для борьбы против коалиции во главе с
Россией. - Ш.К.), да хоть бы о войне приснопамятного двенадцатого года. Как
же вам показались эти подробности? Обвиняли ли вы беспощадно предводителей
гверильясов или наших партизанов Давыдова, Фигнера и проч.? А ведь те и
другие воспитаны в духе христианской религии и считаются в числе народов
если не образованных, то, по меньшей мере, просвещенных. А горцы? Какая
великая разница! Вы только посмотрите на то, что делается с ними в жизни: не
успеет горец родиться, крестная его мать-природа кладет ему на зубок все
свое достояние: дикость, угрюмость и, подчас, величественность. Все это,
впоследствии, неизбежно должно отразиться в характере взрослого человека, а
стало быть и во всех его действиях... Следует ли, после этого, назвать
Шамиля разбойником, руководившимся в своих действиях дикими инстинктами
хищного животного? или же он, действительно, герой своей страны, честно
исполнивший свои обязанности, требуемые духом народа, нравами и обычаями его
родины?.."
АХУЛЬГО НА ОДИГИТРИЕВСКОЙ УЛИЦЕ
Дом почетного пленника был вскоре благоустроен на кавказский манер, и
Шамиль не замедлил в нем поселиться. Все в нем было хорошо, только посуду и
столовые приборы из серебра с позолотой Шамиль, как противник роскоши,
попросил заменить на более простые.
Верхний третий этаж поступил в распоряжение Шамиля и его жен. Из шести
комнат, разделенных коридором, две предназначались Шуайнат, две - Загидат,
еще одна была превращена в кабинет и молельню Шамиля. Убранство кабинета
Шамиль дополнил лишь книгами и буркой, на которую становился во время
молитвы. Последняя комната отводилась для общих собраний семьи. Позже, за
свою неприступность, этаж Шамиля получил название "Ахульго". [310]
Бельэтаж предназначался Гази-Магомеду и Каримат. Это был самый
"европейский" этаж, с просторными комнатами и большими окнами. Князь
Вадбольский прослышал, что Каримат бьша не чужда светским понятиям о
комфорте, и меблировал ее комнаты соответствующим образом, в отличие от
других этажей, где мебель была самая простая, а украшением служили только
часы и зеркала в женских комнатах. Здесь же бьша просторная кунацкая -
комната для приема гостей. Позже гостей стали принимать во флигеле, чтобы не
смущать обитавших в доме женщин.
В первом этаже, посреди которого стоял старинный изразцовый камин, должен
был разместиться Магомед-Шапи с женой Аминат. Ему было тогда всего 20 лет,
жена бьша еще моложе. Их первенец умер, и жена готовилась произвести на свет
другого. Родившегося уже в Калуге сына назвали Магомед-Западом.
В убранстве дома, в соответствии с желанием Шамиля, властвовал зеленый
цвет.
НА НОВОМ МЕСТЕ
Пообвыкшись, Шамиль начал выезжать в город и ближе знакомиться с первыми
лицами Калуги.
Местное начальство и способы управления губернией очень интересовали
имама. С помощью Руновского он примерял местные власти к системе, которую
сам создал в Имамате. Так в Калуге появились эмиры, наибы, кади, мазуны,
мухтасибы и даже мюриды. Однако полного соответствия найти не удавалось по
причине имевшихся в России сословий, которые Шамиль на Кавказе давно
упразднил. В представлении горцев сословия эти представляли из себя
следующую иерархию: внизу помещался безропотный мужик, не имевший никаких
прав и одни лишь обязанности, выше мужика находился мещанин - нечто среднее
между мужиком и господином, далее шли купцы, затем дворяне, выше дворян были
князья (эмиры), над которыми уже никого не было кроме царя.
Предводитель калужского дворянства действительный статский советник Щукин
сделался у Шамиля уллу-беком - главным беком. С ним, в отличие от горских
дворян, Шамиль очень подружился. В первое свое знакомство с Шамилем Щукин
приветствовал его словами: "Мы чтим в тебе ге[311] роя, мы радуемся, видя
тебя среди нас, потому что это даст тебе возможность узнать и полюбить нас,
несмотря на то, что еще не так давно ты видел в нас своих врагов".
Шамиль ценил в людях великодушие и старался отвечать добром на добро. К
тому же выяснилось, что предводитель дворянства знал покойного сына Шамиля
Джамалуддина, с которым служил в одном уланском полку сын Щукина. Из
уллу-бека Шамиль произвел его в кунаки и даже явился на перевыборы
предводителя, чтобы лично убедиться, что Щукин никем не обижен и избран на
новый срок.
Щукин часто приглашал Шамиля к себе домой. Дети сначала прятались от
грозного на вид гостя, но очень скоро полюбили его и бросались к нему, как к
доброму знакомому. Шамиль с удовольствием усаживал их на свои колени, угощал
и даже позволял потрогать кинжал.
Делались визиты и к самому Шамилю. Множество гостей прибывали в Калугу,
чтобы повидать знаменитого имама. А офицеры, попадавшие сюда по службе или в
отпуск, должны были представляться Шамилю в обязательном порядке.
Шамиль принимал визитеров в кунацкой. Став посреди комнаты, он говорил
всем: "Салам", после чего Руновский представлял каждого по имени, фамилии и
чину. Шамиль пожимал каждому руку, отвечал на поклон кивком и переходил к
следующему гостю. Заметив на груди офицера орден, Шамиль интересовался, за
какое дело он был получен, и если оказывалось, что орден получен на Кавказе,
то Шамиль улыбался такому гостю особенно тепло, а руку жал до хруста в
пальцах.
После церемонии гостей приглашали садиться и начиналась беседа.
Все это время позади имама молча со скрещенными на груди руками стояли
мюриды в богатых черкесках и при парадном оружии.
ПРИСТАВ РАЗВЛЕКАЕТ ШАМИЛЯ
Долгое отсутствие собственного семейства настраивало Шамиля на печальный
лад. Он много молился и подолгу укрывался в своем кабинете, читая книги,
которые ему присылали из Петербурга.
Стараясь облегчить тяжесть разлуки, Руновский купил орган. Шамиль с
удовольствием слушал музыку и особенно лезгинку, которую Руновский подобрал
с помощью Хаджиява и Грамова. Хаджияв был растроган до того, что по
секре[312] ту показал Руновскому свою главную драгоценность - музыкальную
шкатулку, обнаружение которой в горах могло стоить ему головы. Хаджияв
сообщил приставу, что музыку в горах любят все, но что она слишком приятна и
способна отвлечь горцев от бранных дел, а потому Шамиль ее запретил.
Когда в Калугу прибыл на гастроли цирк Слейзака и К°, Руновский уговорил
Шамиля посетить представление.
Более всего горцам понравилось искусство вольтижировщиков, исполнявших
диковинные акробатические упражнения на скачущих по кругу лошадях. Когда же
в дело вступали дамы, Хаджияв только цокал языком от восторга и изумления.
Удивила Шамиля и ловкость эквилибриста, который то, лежа на спине,
жонглировал ногами множеством предметов, то держал на подбородке шест, на
котором его сын делал различные фигуры, то вращал тарелки на длинных жердях.
А ученая собака, умевшая играть в карты и даже считать, особенно
понравилась бывшему казначею.
Фокусник Франсуа Кери имел большой успех и вызвался устроить
представление в доме Шамиля. Гастролер убеждал Руновского, что в 1857 году
развлекал русские войска в Дагестане, но не имел счастья видеть имама.
Первый же трюк Кери кончился его разоблачением. Шамиль отобрал у него
"волшебную" коробочку, обнаружил в ней двойное дно и назвал магию Кери
обманом. Зато другие фокусы имели громкий успех. Особенно был потрясен
Хаджияв, который крепко зажал в руке рубль, а когда разжал кулак, то из него
выскочил букет из петушиных перьев.
В заключение Кери поинтересовался, что бы сделал Шамиль, если бы фокусник
явился развлекать мюридов в Ведено, о чем якобы Кери просил даже
генерал-адъютанта Орбелиани. На это Шамиль ответил: "Пусть благодарит Бога,
что князь не отпустил, я бы непременно казнил обманщика".
ПРИЕЗД СЕМЬИ
Утром 5 января 1860 года Шамиль был в приподнятом настроении и сообщил,
что видел во сне, как открываются ворота его дома. Кроме того, его посетило
предчувствие, которое никогда его не обманывало. Способность ощущать
приближение важных событий появилась у Шамиля еще в юности, и люди считали
это верным знаком Божьего благоволения. И действительно, в тот день в Калугу
прибыло семейство Шамиля. Конный поезд состоял из трех тарантасов, [313]
двух фургонов и нескольких перекладных, на которых везли вещи. Для экипажей
потребовалось 30 лошадей, и вся эта кавалькада едва уместилась во дворе.
Шамиль встречал свое семейство, стоя у окна своего кабинета, и с трудом
различал родные лица сквозь сильную метель. Горский этикет не позволял ему
спуститься вниз, хотя сердце его давно было там. Хаджияву было велено не
скупиться и одарить ямщиков золотом.
В Калугу приехали сын Шамиля Гази-Магомед; сын Магомед-Шапи с женой
Аминат; жена Загидат с дочерьми Нажабат и Баху-Меседу; жена Шуайнат с
дочерью Сапият; дочь Шамиля Написат с мужем Абдурахманом и шестимесячной
дочерью Маазат; дочь Шамиля Патимат с мужем Абдурахимом; мюрид Джамалуддин,
которого привели в Калугу слухи о лишениях и истязаниях, которым якобы
подвергается Шамиль; Хайрулла, афганский дервиш, живший у Шамиля в Ведено;
Дибир-Магома, переводчик; Вали-Кыз, "экономка" семьи; Халун, родственница
Шамиля и нянька его детей с сыном Омаром; а также Паризат и Муси,
исполнявшие обязанности служанок.
С третьей женой Аминат, не сумевшей поладить с Загидат, Шамиль развелся
еще в Ведено.
Гази-Магомед приехал без жены Каримат. Отец ее Даниял-бек отправил дочь в
Элису сразу после взятия Гуниба и употреблял все возможности, чтобы не
отпускать Каримат в дом Шамиля. Но Гази-Магомед собирался добиться
возвращения своей жены, которую очень любил и которая не зря считалась
"розой Кавказа".
Сначала сыновья, затем жены и дочери являлись к Шамилю, целовали его руку
и становились у стены, ожидая повелений главы семейства. После недолгих
расспросов Шамиль велел им совершить намаз, а затем располагаться в своих
комнатах и отдыхать с дороги.
Дом Шамиля всем очень понравился, и всем в нем нашлось место.
В связи с прибытием семьи годовое содержание Шамиля было увеличено еще на
5 тысяч рублей. Заметив, что это не произвело на Шамиля особого впечатления,
Руновский сказал Шамилю, что прибавка весьма кстати, имея в виду потребности
его взрослых сыновей. Шамиль искренне удивился и ответил: "Ты видишь мою
жизнь, я довольствуюсь малым, я могу довольствоваться еще меньшим: я буду
доволен и тогда, когда у меня ничего не будет. Дети мои должны добывать себе
хлеб сами, так же, как я его добывал. Для них это будет гораздо легче,
нежели это было для меня, потому [314] что я оставляю им такое наследство,
какого не получил сам: они дети Шамиля".
С приездом семьи Шамиль очень переменился, ласкал маленьких детей,
расспрашивал о родственниках, оставленных в Дагестане, и обещал, что теперь
все будет хорошо.
Загидат быстро освоилась на новом месте и принялась устраивать жизнь
домочадцев по давно принятым правилам. Ей это легко удавалось, но когда она
вспоминала о потерянном под Гунибом имуществе, то приходила в печальную
задумчивость. Впрочем, только она и сумела сберечь кое-какие драгоценности,
не доверив их провожатым и спрятав в складках своей одежды.
Шуайнат, напротив, благодарила судьбу за наступивший покой и возможность
видеть Шамиля каждый день. Она втайне считала, что обрела больше, чем
потерял Кавказ.
ВОЛШЕБНЫЙ МЕЧ АЛИ
Руновский нанял в дом двух поваров-татар. Мюрид Тауш, как всегда
собственноручно, зарезал живность по мусульманскому обряду и только затем
отдал ее на кухню. Он же дегустировал все готовые блюда. Тауш
руководствовался простыми критериями дозволенного (халал) и недозволенного
(харам). Большое подозрение вызвал у него квас. Попробовав напиток, он
нашел, что хотя это и не водка-арака, но сильно напоминает бузу. Таким
образом, харамный квас был навсегда изгнан из меню.
Тем не менее ужин был подан весьма изысканный. Но Шамиль ел только
кукурузный хинкал, который приготовила Шуайнат из привезенной с собой муки.
Когда Шамиль бывал в гостях и на приемах, то старался не есть мясо,
потому что не был уверен в том, что животное зарезано по мусульманскому
обычаю. Зато рыбные блюда он ел с удовольствием и без всяких опасений.
Дозволенность рыбы, как выяснил Руновский, основана была на убеждении, что
всякая рыба давно уже зарезана рукой мусульманина.
Легенда гласила, что Али - зять Пророка Мухаммеда, кроме великих своих
достоинств, обладал мечом, выкованным из железа, которое Авраам нашел на том
месте, где стоит священная Кааба. На клинке его была надпись: "Нет ни у кого
меча, как у Али, и никогда не будет". Меч Али был так гибок, что его можно
было свернуть на манер чалмы. А в бою он мог удлиняться так, что одним
взмахом снимал по 40 голов, хотя бы они и были дальше полета стрелы.
Благо[315] даря чудесной силе своего меча, храбрый Али один покорял крепости
и разбивал несметные войска. Когда же он почувствовал, что дни его сочтены,
то не рискнул оставить кому-либо столь опасное оружие, способное в дурных
руках принести великие бедствия. Он велел бросить меч в море. Но слуга решил
припрятать чудесный меч для своих надобностей. Когда слуга объявил, что меч
уже на дне моря, Али спросил его, не случилось ли чего с морем, пока меч
опускался на дно. Услышав, что ничего особенного не произошло, Али понял,
что слуга лжет, и велел сделать то, что ему было приказано. Это повторилось
несколько раз, пока перепуганный слуга не счел за лучшее исполнить повеление
Али. Тогда море стало красным от крови, а на поверхности показались все
живущие в нем рыбы. Оказалось, что меч Али всем им отрезал до половины
головы, но они остались живы и с тех пор известны людям в новом своем виде.
Они рождаются готовыми к употреблению, с уже перерезанным по мусульманским
обычаям горлом.
БИБЛИОТЕКА ШАМИЛЯ
Из множества подарков, присланных имаму, самыми дорогими для него были
книги, прибывшие в огромных обшитых коврами тюках. Барятинский велел
разыскать разграбленную библиотеку имама и отослал в Калугу все, что удалось
найти. Но книги, которую больше всего хотел вернуть Шамиль, среди них не
оказалось. Эта книга, в которой была подробно изложена вся жизнь Шамиля,
была написана им самим, сыном его Гази-Магомедом и некоторыми близкими имаму
учеными. Судьба этой книги осталась неизвестной.
Как оказалось, в долгой дороге путники не теряли времени даром. Ко
всеобщему удивлению, зять Шамиля Абдурахим успел выучиться читать и писать
по-русски у сопровождавшего поезд фельдъегеря. Точно так же усвоили русскую
грамоту Абдурахман и Омар. Их примеру, уже в Калуге, стремительно последовал
Магомед-Шапи, одолевший грамоту в три дня и доказавший это большим письмом
своему знакомому в Темир-Хан-Шуру. Гази-Магомед грамоту не изучал, но тоже
сносно изъяснялся по-русски.
Способности членов семейства Шамиля к учебе и влечение их к новым знаниям
навели Руновского на мысль открыть в доме школьный класс. Однако все
случилось само собой, дом наполнился газетами и журналами, а переводчик
[316] требовался лишь Шамилю, желавшему, чтобы слова его точно переводились
и правильно понимались.
Руновский немного знал кумыкский язык, который, как тюркское наречие, был
в большом ходу на Кавказе и на котором Шамиль общался с переводчиком и
местными татарами. Но когда Шамиль переходил на родной аварский язык, понять
что-либо было невозможно. И Руновский начал понемногу учиться аварскому, в
чем ему с удовольствием помогал мюрид Хаджияв. Но вскоре выяснилось, что
язык аварцев, за исключением некоторых привнесенных в него арабских или
тюркских слов, недоступен в произношении не только европейцу, но и многим
горцам. Хаджияв только смеялся над мучениями Руновского и успокаивал его
тем, что язык у них такой легкий, что по-аварски в горах говорят даже дети.
В этом, собственно, и был секрет аварского языка, на котором надо говорить с
детства или уже не говорить никогда.
ПОЕЗДКИ ЗА ГОРОД
Жизнь семьи Шамиля не ограничивалась домом. Руновский сообщил имаму, что
он волен посещать любые места в окрестностях города, но не далее 30 верст.
Горцы поняли это так, что далее 30 верст начинается Сибирь, но пристав
развеял их опасения. Ехать можно было и дальше, следовало только получить
разрешение от начальства.
Начались поездки, которые убедили горцев, что и в обозначенных
пределах-чиожно найти много интересного.
Для начала Руновский повез Шамиля смотреть полотняный завод. Но
оказалось, что полотна здесь давно не делают, а вместо этого разводят
множество певчих птиц, которых продают по всей России. Шамилю зачем-то
показали медный пятак, подаренный когда-то Пушкиным местной крестьянке,
продали пару канареек, которых имам тут же отпустил на волю, и просили
приезжать еще.
Зато на бумагоделательной фабрике действительно было на что посмотреть.
Огромные котлы переваривали всевозможное тряпье, которое затем размельчалось
на мельницах, снова варилось и наконец превращалось сложными механизмами в
стопки готовых к употреблению бумажных листов.
На сахароделательном заводе горцев встретило то же нагромождение котлов,
канатов, огромных колес и мельниц.
Владелец завода Жуков встречал гостей хлебом-солью, а затем показал, как
получается сахар. [317]
Превращение свеклы в густой сироп и выварка из него сахара нисколько
гостей не удивили. Но отбеливание сахара посредством муки из жженых свиных
костей привело правоверных мусульман в ужас. Сообразив, что именно так
расстроило горцев, Руновский постарался исправить конфуз. Поддержанный
Жуковым, он сказал, что свиные кости употребляются для очистки сахара весьма
редко, когда не хватает других. Но Шамиля это не успокоило, и с тех пор в
доме его вместо сахара стали употреблять мед.
Возможно из опасения сделать другие неприятные открытия Шамиль перестал
посещать предприятия. Следующий визит он сделал в воинскую часть, чтобы
узнать, как живут русские солдаты. Устроенный быт их и чистота в казармах
вызвали одобрение имама, который не мог предложить того же своим воинам на
Кавказе.
Часто он навещал и госпитали, в одном из которых Шамиль обнаружил
раненого горца и дал ему денег.
Помощь, добрые советы и ходатайства об облегчении участи пленных и
ссыльных горцев сделались для Шамиля обычным делом. Видел он и результаты
своих усилий: двое ссыльных горцев свободно жили и работали в Калуге, завели
свои дома и даже получали государственное содержание.
Временами Шамиль выходил к Одигитриевской церкви, что стояла невдалеке от
его дома, и раздавал деньги нищим. Руновский пытался предостеречь его от
излишней щедрости, но Шамиль продолжал одаривать калек и убогих, которые
теперь топтались и у ворот его дома. Когда желающих получить что-то от
Шамиля стало слишком много, обязанность раздавать деньги была возложена на
Хаджиява. Он делал это так усердно, что чуть ли не гонялся за каждым, кто
казался ему нуждающимся в его благодеянии. Застав Хаджиява за этим занятием,
Руновский показал, куда уплывали его подаяния. Хаджияв был несказанно
изумлен, когда увидел, как только что облагодетельствованный субъект
направился прямо в заведение с надписью "Питейный дом". Казначей убеждал
Руновского, что давал деньги не на водку, но с тех пор старался подавать
меньше и только убедившись, что помогает нуждающемуся в хлебе насущном.
ИСЦЕЛЕНИЕ ДОЧЕРИ
Четырехлетня
...Закладка в соц.сетях
