Жанр: История
Ричард львиное сердце
... Вы - черт! О, как я ненавижу вас! - воскликнула она. - Вы отказываетесь от
того, чего я жажду, и он возненавидел меня из-за вас. Вы - ничтожнейшая тварь, а я -
дочь короля!
Ноздри Жанны раздулись; она дышала трепетно и часто; в ее пышной груди
бушевала буря, которая, дай ей волю, скрутила бы в миг колючий листочек. Но Жанна не
сказала ни слова в ответ на ненависть королевы. Вместо того, устремив неподвижный взор
в пространство и заложив одну руку на шею, она заговорила о своем собственном
намерении и опять свернула разговор на возвышенный предмет.
- О, королева, я не дотронусь больше никогда до вашего и моего короля! -
воскликнула она. - Но я пойду спасать его.
- Женщина! Как ты смеешь говорить так мне! - вскрикнула Беранжера. -
Неужели тебе дела нет до моих мук? Или ты еще мало натворила зла?
Жанна вдруг откинула назад свои волосы, упала на колени и подняла лицо,
восклицая:
- Мадам, мадам, мадам! Хоть умереть, а я все-таки должна его спасти.] Умоляю
вас, простите меня! Но я должна идти.
- Полноте! Что вы можете поделать против Монферрата? - вскричала королева,
содрогнувшись; а Жанна пристально и торжественно посмотрела на нее, как умирающая
инокиня.
- Вы говорите, я красива, - заговорила она и вдруг остановилась, потом
прошептала: - ну, - и я сделаю, что могу...
Она поникла своей золотистой головой. Королева, на миг ошеломленная, жестоко
засмеялась:
- О, кажется, и я не могла бы пожелать тебе ничего худшего! Ненавижу тебя
больше всего на свете, мать побочного сына! О, это будет достойное наказание! Прочь
отсюда, невозможная змея! Оставь меня!
Жанна встала на ноги, поникла головой и пошла прочь. Но не успела она захлопнуть
дверь, как королева сорвалась с кровати и поймала ее. Она бросилась ей на шею и
отчаянно зарыдала.
- О, Господи! - залепетала она. - Жанна, спаси Ричарда! Смилуйся надо мной: я
так несчастна!
Теперь та была более похожа на королеву, чем эта.
- Дитя мое, я исполню, что обещала! - молвила Жанна, целуя пылавший лоб
Беранжеры.
Она вышла вместе с аббатом на поиски Джафара-ибн-Мулька.
Чтоб добраться до него, необходимо было снять допрос с Фанумы. Сказано -
сделано. Джафара заманили в дом, он оказался благоразумным и находчивым молодым
человеком.
- Я не могу сам вести вас к господину моему, - сказал он. - Мне приказано
проводить маркиза. Но можно ведь найти и другого надежного в проводники. А я ничего
не имею против того, чтобы задержать на недельку или более отъезд сиятельного
господина.
Но ни на что больше не шел, и даже угроза смертью, пущенная в ход аббатом, не
заставила его изменить своего намерения.
- Смерть?! - воскликнул он, когда ему представили все доводы. - Ну, что ж
такое? Двух смертей не бывать, одной не миновать. Я бы только посоветовал вашим
попам первым делом разыскать Эль-Сафи.
Попы согласились: этот Эль-Сафи должен был служить проводником в Ливан. ЭльСафи
также на все согласился, как только его разыскали. Галера была готова выйти в
море. Временный гроссмейстер храмовников написал верительную грамоту своему
"возлюбленному другу во едином Боге, Синану, Повелителю ассасинов, Vetus de Monte
(Старцу Гор)".
Два дня спустя, аббат Мило, Жанна со своим малюткой Фульком, две-три ее
женщины и сам Эль-Сафи, их руководитель в деле, оставили Акру и направились в
Тортозу, откуда им предстояло взбираться на Ливан верхом на мулах.
Глава VII
ЖЕРТВОПРИНОШЕНИИ НА ЛИВАНЕ*
[Кассандра - дочь Приама Троянского, славная прорицательница.]
От гавани Акры до Тортозы надо плыть по морю два дня при попутном ветре. А
оттуда, карабкаясь по горам, вы можете добраться до Муссы приблизительно в четыре
дня, если проходы открыты. Если же они завалены, вы и совсем туда не попадете. Высоко
на Ливане, над ледяным ущельем, где разветвляются сирийские реки Оронт и Леонт, под
кедровой террасой, над облачной вершиной горы Шэрки лежит глубокая зеленая долина,
которую стерегут со всех сторон снежные вершины с крепостями на них.
Посреди всего этого, меж кедров и рядов кипарисов, стоит большой, как город,
белый дворец Повелителя ассасинов. Можно сколько угодно карабкаться по Ливану из
ущелья в ущелье и не заметить этого места, а завидев его с какой-нибудь страшной кручи,
вы не сможете приблизиться к нему. Старца из Муссы посещают только те, которые
призывают смерть в том или в другом виде - таким людям тут нет отказа.
Ослепительные снежные завесы, черные висячие леса, голые гранитные стены обрамляют
дворец. Взгляните вверх - и вы увидите со всех сторон взлетающие к небесам острия
вершин, а глубоко внизу, под лазурной крышей небосклона, - дремлющую долину
зеленее изумруда.
В этом дворце, в просторных чертогах, почивают юноши, погруженные в мечты о
женской красоте, а у дверей стоят лоснящиеся мальчики, прижимая к сердцу чаши с
дурманом. Все эти люди едят и пьют одуряющее зелье, которое сначала повергает их в
непробудный сон, а потом приводит в безумное опьянение. Тогда Старец призывает к себе
того или другого и повелевает:
- Спустись с горы вниз, в прибрежные города, разыщи такого-то, облобызай его и
вонзи в него нож поглубже!
Нимало не медля, юноша идет, все время глядя окаменелым взором прямо перед
собой, покуда не найдет своей жертвы; и до тех пор не смеет он глаз сомкнуть, пока дело
не будет сделано. Таков обычай в Муссе, в замкнутой долине Ливана.
Туда-то и отправился на мулах из Тортозы Эль-Сафи, проводник Жанны и аббата
Мило. Он беспрепятственно провел их через все ущелья и замок на вершине Мон-Ферран,
а по-сарацински - Бахрин. С этой высоты они взглянули вниз на купола и сады Муссы и
поняли, что половина дела уже сделана.
То, что произошло вслед за тем, было исполнено по настоянию Эль-Сафи, который
сказал, что Жанна не добьется своего, если не будет надлежаще принаряжена и окутана
покрывалом.
Жанне такое предложение пришлось не по вкусу.
- У наших женщин нет обычая кутаться в покрывало, Эль-Сафи, - возразила она,
- за исключением той минуты, когда невесту ведут под венец.
- А у наших мужчин нет обычая избирать себе женщин без покрывала, и по
понятным причинам, - возразил ассасин.
- Что же это за причины, сын мой? - спросил его аббат.
- Сейчас скажу, - отвечал Эль-Сафи. - Вот приводят к нашему господину
женщину под покрывалом и говорят: "Повелитель мой! Вот тебе женщина с лицом как
луна, она милее персика, что падает со стены!" Старец тотчас же понял бы, что это за
красота; и воображение нарисовало бы ему еще более пышную картину, чем на самом
деле; и тогда действительность должна возвыситься до степени его воображения. Но дело
другое, если бы он увидал ее с непокрытым лицом: зрение действует разрушительно на
отвлеченное представление, если предшествует ему. Зрение должно быть подвластно
воображению. Итак, господин, мечтая о скрытом для взора сокровище, ведет женщину
под венец и находит, что она действительно такова, какою описал ее продавец. Ведь, как
мы понимаем, женщины и другие наслаждения соответствуют нашим вкусам, а нашему
вкусу указывает дорогу воображение, эта наддача к вожделению, как острота служит
прибавкой к мечу. Вот почему красавица непременно должна носить покрывало.
- В твоих словах есть своя соль, - заметил аббат. - Но в данном случае ведь нет
вопроса ни о продавцах, ни о свадьбе, черт побери!
- Если в вашей компании нет вопроса о свадьбе, так в чем же дело? - спросил
Эль-Сафи. - Позвольте вам заметить, что для Старца из Муссы могут быть только эти
два вопроса.
Жанна, стоявшая надувши губки и высоко подняв головку все время, пока длились
эти переговоры, не проронила ни словечка, но затем подчинилась требованиям
проводника. Ее переодели. На нее надели пурпуровую куртку, всю зашитую золотом и
жемчугами, нижние шелковые пунцовые штаники, а сверху - газовые шаровары со
множеством складок, как носят женщины на Востоке. Ее волосы были заплетены в косы, а
косы перевиты нитками жемчуга; стан опоясан широким шелковым кушаком. Поверх
всего этого надели густое белое покрывало, обшитое внизу тяжелой золотой бахромой. У
перехватов на ногах ей надели золотые обручи с бубенчиками, которые звенели на ходу;
наконец, ноги обули в ярко-алые туфельки. Ей разрисовали бы, вдобавок, лицо и брови, но
Эль-Сафи решил, что этого совсем не нужно.
Когда все было кончено, она обернулась к одной из своих женщин и потребовала,
чтобы ей подали ее малютку. К великому удивлению аббата Мило, проводник не делал
при этом никаких затруднений. Жанну посадили в золоченую клетку (на муле) и понесли
вниз по крутой тропинке в область певчих птиц и цветущих деревьев.
Дорогой говорили мало, за исключением той минуты, когда аббат ушиб себе ногу об
утес. Очутившись в долине, они пробрались сквозь чащу густолиственных кедров и
подошли к одним из четырех ворот, ведущих в замок Муссы.
С десяток мальчиков-красавцев в очень коротких рубахах и на босу ногу повели их
из залы в залу до самой крайней, где восседал Старец окруженный своими присными.
Первая из этих зал была из кедрового дерева, окрашена в красную краску; вторая -
зеленого цвета с водоемом посредине; третья - темно-синего; четвертая - чисто
красная. Следующая же зала, длинная, очень высокая, была белая, как снег, с красным,
как кровь, ковром по всему полу. В глубине ее на белом троне восседал Старец из Муссы,
белый сам как лебедь, в белой одежде и с белой бородой; а вокруг него стояли его
ассасины, такие же бесцветные, как и он сам.
Все мальчики опустились на колени и скрестили руки на груди. Эль-Сафи упал ниц
и, как червь, ползком добрался до ступенек трона. Старец оставил его лежать неподвижно,
а сам смотрел прямо перед собой величавым взглядом. Сам папа, во всей его маститой
святости (Мило раз видел его), и тот не имел более важного, недоступного вида, чем этот
повелитель убийц - снежно-белая картина на кроваво-красном поле. Но что придавало
всему еще более таинственности, так это странный молочный свет, врывавшийся в
агатовые окна, да голос Старца - сухой шепот, который, как и ропот леса, подходил ко
всеобщему безмолвию.
Эль-Сафи поднялся и стал, как палка. Последовал бесстрастный обмен вопросов и
ответов. Старец что-то бормотал в потолок, едва шевеля губами. Эль-Сафи отвечал ему
как бы наизусть, не двигая ни единой мышцей, кроме челюстей. Что же касается
ассасинов, они прижались к стене на корточках, словно мертвые, погребенные сидя.
По знаку Эль-Сафи аббат в сопровождении Жанны, окутанной покрывалом, прошел
по зале и остановился перед белым призраком на троне. Жанна увидала, что это был
настоящий мужчина.
Ноздри его были слегка тронуты кармином, глаза отливали желтизной и ярко
светились, ногти были окрашены в красный цвет. Очертания головы напоминали старую
птицу. Жанна подумала, что под его высоким колпаком скрывается лысина, зато его
борода спускалась до половины груди. Когда он раскрыл рот и заговорил, она заметила,
что белее всего были у него зубы, а губы имели сероватый оттенок. Он как будто не
глядел на нее и только сказал аббату:
- Скажи мне, зачем ты пришел в мои владения? Ты ведь франк и христианская
собака! Зачем ты привел с собой эту прекрасную женщину?
- Господин мой! - откашливаясь, начал аббат. - Мы с ней - любящие и
преданные слуги великого короля, которого вы называете Мелек-Ричард. Этот лев,
попирающий стопами своими пути мусульман, ведет жестокую войну против вашего
врага, султана. Так вот, мы явились к вам искать защиты против него: оказывается, один
из слуг вашего величества по прозванию Джафар-ибн-Мульк находится теперь в Акре,
добром граде короля Ричарда, и вместе с маркизом Монферратом злоумышляет против
жизни нашего повелителя.
- В первый раз слышу! - проговорил Старец. - Он был послан для других целей,
но в остальном рука его свободна. Что еще имеешь ты сказать?
- А вот что, господин мой! - вымолвил аббат. - У нашего короля слишком много
тайных врагов, которые злоумышляют против него за то, что он заботится об их
душевном благополучии. Это так позорно, что верные слуги короля решили не дремать.
Вот я, вместе с этой женщиной, которая дороже ему всего на свете (а он ей), и пришел
предупредить ваше величество о гнусном замысле маркиза в твердой надежде, что вы не
отнесетесь к нему благосклонно. Мы думаем, что теперь король Ричард осаждает Святой
Град, а посему, без сомнения, ему помогает Всемогущий Бог. Но если дьявол, который
любит маркиза и, наверно, завладеет им, переманит ваше величество на свою сторону, мы
усомнимся в его одолении.
- Вы разве думаете, что Мелек-Ричард скажет вам спасибо за ваши заботы о нем?
- спросил Старец едва слышным голосом.
- Господин мой! - возразил Мило. - Мы ищем не благодарности его, не его
доброго мнения, а его спасения.
- Стремиться к спасению - одно, достигнуть и удержать его - Другое дело, -
заметил Старец. - Ступайте назад, к выходу!
Они послушались, а хозяин дома долго сидел молча, не шевеля ни рукой, ни ногой.
Случилось так, что в одну минуту проснулся ребенок у Жанны на руках, он принялся
вытягиваться, изгибаться и пищать, требуя пищи. Жанна пыталась успокоить его тем, что
мило покачивалась на одной ноге. Аббат в ужасе хмурился и мотал головой, но Жанна, не
признававшая никакого господина в отсутствие Ричарда, не обращала на него внимания.
Но вот юный Фульк заревел так, что резко зазвенели тихие стены величавого жилища.
Мило принялся молиться. Никто не шелохнулся, кроме Жанны, для которой было
совершенно ясно, что ей надо делать.
Она откинула назад свое длинное покрывало и открыла свое прекрасное лицо. Она
расстегнула свою куртку и оголила грудь, которую поднесла к жадно ищущему ротику
малютки. Непринужденность движения, склоненная головка, бессознательность
придавали такую же красоту ее поступку, как и ее прелестям. Фульк забурчал от
удовольствия, а Жанна, подняв глаза, заметила, что Старец уставился на нее своими
сверкающими глазами. Но это не особенно ее смутило. Она подумала:
"Если про него говорят правду, так ему не раз приходилось видеть мать с
малюткой".
Может, видел, а может, и нет: его поступок можно истолковать двояко.
Посмотрев минуты три, он приказал одному старому ассасину (не Эль-Сафи) пройти
по зале к выходу.
Тот возвестил:
- Таково слово Старца из Муссы, Повелителя ассасинов. Скажи шейху назареян,
что придет и уйдет маркиз де Монферрат, и как он уйдет, уж больше не возвратится!
Пусть уйдет с миром и сам шейх, да поскорей, чтобы я не раскаялся и не приказал вдруг
его казнить. Что же касается этой красавицы, пусть она остается здесь с моими
женщинами и, в виде выкупа, будет мне послушной женой.
Аббат, как громом пораженный, воздел руки к небу, простонав:
- О, мешок грехов! О, плавильные огарки! О, несказанная жертва!
Но Жанна остановила его с грустной улыбкой.
- Полноте, господин аббат! Есть ли на свете жертва, которая была бы слишком
велика для короля Ричарда? - тихонько упрекнула она его. - Ступайте, отец мой. Я
справлюсь отлично, я ничего не боюсь. Только сделайте все, что я вам скажу. Поцелуйте
за меня руку моему повелителю Ричарду, когда увидите его, да попросите его вспомнить,
какие клятвы мы дали друг другу в Фонтевро, когда он принял Крест, и еще в Кагоре при
вознесении святых Даров. А госпоже моей, королеве Беранжере, скажите так: "С этого
дня Жанна - жена другого и больше не стоит между королем и ее брачным ложем, как и
никогда она не стояла, Бог свидетель!" Поцелуйте же меня, отец мой, и молитесь за меня
усердно!
Аббат Мило пишет, что он так и сделал. Он прибавляет, что припомнил тот день,
когда в часовне Темной Башни впервые поцеловал бедную девушку, думавшую, что она
убедила своего возлюбленного растоптать ногами ее сердце.
В эту минуту большой темнокожий мужчина, старшина евнухов, подошел к ней и
рукой дотронулся до ее плеча.
- Куда, друг мой? - спросила Жанна.
Он только показал ей дорогу: это был глухонемой.
- Веди меня, я пойду за тобой! - промолвила Жанна и вышла вслед за ним.
Вышла, не оглядываясь, не опуская головы, а, напротив, высоко держа ее, словно
шла на доброе дело. Шла она долго вслед за темнокожим по извилистым ходам и
переходам, и вступила в сад, засаженный апельсинными деревьями; а за ним они
остановились у больших бронзовых дверей. Там стояли еще два темнокожих с саблями
наголо. Евнух два раза ударил по притолоке. Дверь отворилась изнутри, и они вошли. Их
встретила старушка вся в черном. Ей передал Жанну евнух и, почтительно поклонившись,
вышел вон. Бронзовые двери закрылись за ним.
А потом... После ванны Жанну облекли в неслыханно пышные одежды. И отвели ее
в "Обитель Блаженства". Там, посреди женщин с отекшими глазами, Жанна уселась
чинно и принялась кормить своего ребенка.
ПРИХОД И УХОД МАРКИЗА
Маркиз Монферрат роскошнейшим образом обставил свое путешествие из Акры в
Сидон, со свитой, на шести галерах. Впрочем, должно быть, и этого было ему мало: в
Сидоне он взял с собой свою любимую жену с ее женщинами, евнухами и янычарами. Его
сопровождали в Триполи уже целых двенадцать кораблей. Оттуда он отправился по
алепской дороге в Рыцарский Карак, а два дня спустя - дальше, к великому подъему на
Мон-Ферран. С ним двигалась вся блестящая компания - все его эсквайры и рыцари в
златотканых одеждах с алыми чепраками на мулах и носилками для женщин, с поэтами и
скоморохами, со своим попом, турками и наложницами.
Целью маркиза было - произвести внушительное впечатление на Старца из Муссы,
но вышло наоборот. Старца нелегко было тронуть: он привык ко всему такому. Пророку
не напророчить, попа не удивить чудесами!
Поднявшись на вершину Мон-Феррана, он был встречен старым суровым шейхом,
который преспокойно объявил ему, что он должен тут и остановиться. Маркиз разозлился,
шейх держался степенно. Маркиз бушевал и поминал про свои рати.
- Смотрите-ка сюда, сударь мой! - проговорил шейх.
Горные зубцы были унизаны лучниками; в висячих лесах блистали копья; а между
ними и небом угрюмо стояли ледяные вершины.
Маркиз почувствовал, что колени у него опускаются. Наутро он проснулся в
целомудренном настроении, и переговоры были возобновлены на иную ногу. В
заключение он просил, чтоб ему дозволили взять с собой хоть трех молодцов, без которых
он не мог обойтись. Ему были необходимы: его духовник, его шут да цирюльник.
- Нет, это невозможно! - возразил шейх и прибавил: - Если они уж до такой
степени нужны вам, можете покуда оставаться с ними на Мон-Ферране. Но в таком случае
вы уж не можете рассчитывать на свидание с Повелителем ассасинов.
- Но, высокопочтенный господин мой, - возразил маркиз с дурно скрываемым
нетерпением. - Ведь в этом вся цель моего путешествия.
- Так и было слышно, - заметил шейх. - Но это уж ваше дело. Я же могу со своей
стороны сказать, что эти особы не могут быть необходимы при кратком свидании.
- Я могу уделить его величеству целую неделю, - проговорил маркие.
- Господин той может уделить вам целый час, но считает, что и половины этого
времени за глаза довольно.
- Друг мой! - сказал маркиз, широко раскрыв глаза. - Я избран в короли
Иерусалима.
- Ничего про это дело мне не известно, - отвечал шейх. - Я думаю, нам лучше
спуститься.
И они пошли только втроем: шейх, маркиз и Джафар-ибн-Мульк.
Когда они, наконец, достигли цветущей долины и вступили в третий из парадных
покоев, их встретил глава евнухов и заявил, что его господин в гареме, а потому
тревожить его невозможно. До сих пор маркиз все расточал улыбки и восторги, но теперь
его взяла страшная досада. Но делать было нечего. Поневоле пришлось ему ждать на
голубом дворе часа три. Наконец его ввели в приемную залу, залитую молочным светом, и
он чуть не упал в обморок от злости и смущения. Он был ослеплен; он, спотыкаясь,
прошел по кроваво-красному ковру до трона и, едва держась на ногах, остановился с
сомкнутым ртом, в то время как Повелитель ассасинов уставился на него до того
прищуренными глазами, что трудно было даже поручиться, видит ли он его. Окружающие
как колы, стояли на коленях.
- Что вам нужно от меня, маркиз Монферрат? - Спросил старый владыка самым
глухим голосом.
Маркиз набрался храбрости и сказал с достоинством:
- Прекрасный повелитель мой! Я хочу свести двух королей на дружественной
почве, я ищу союза для общей доброй цели и ищу обмена выгодами и прочими
подобными любезностями.
Все эти предложения были записаны на табличках и внимательно просмотрены
Старцем из Муссы, который, наконец, сказал:
- Рассмотрим все это по порядку. Каких же это королей вы хотите свести на
дружественной почве?
- Вас, государь мой, и себя, - отвечал маркиз.
- Я не король, - отозвался Синан, - и не слыхал, чтобы вы были король.
- Меня избрали королем Иерусалима! - резко возразил маркиз.
Старец поднял свое морщинистое чело.
- Ну, дальше. Что это за общая добрая цель?
- Хе-хе! - просиял маркиз. - Это - справедливая кара. Я буду разить вашего
врага, султана, через его друга, короля Ричарда.
Старец задумался.
- Ты сам нанесешь ему удар, маркиз? - спросил он наконец.
- Государь! Твой вопрос совершенно справедлив, - поспешил ответить
Монферрат. Выходит так, что я не могу сам сразить короля Ричарда: мне до него не
добраться. Я в этом сознаюсь - видишь, как я откровенен! Но вы, я уверен, можете
сразить его. А этим, позвольте вам заметить, вы нанесете смертельный удар Саладину,
который его любит и заключает с ним договоры вам в ущерб и всему христианству на
позор.
- Ты говоришь о позоре христианству? - переспросил Синан, заморгав глазками.
- Увы! Будешь поневоле говорить, - мрачно подтвердил маркиз.
- Я вижу, ты принимаешь близко к сердцу это дело.
- Да, очень близко! - отвечал маркиз. Старец опять пристально посмотрел на него,
потом спросил, где можно найти Мелека.
- Мы думаем, что он теперь в Аскалоне и отделился от герцога Бургундского, -
сказал маркиз.
- Джафар-ибн-Мулък и Коджа-Гассан! - сказал старец как бы во сне. - Подите
сюда!
Молодые люди отошли от стены и упали ниц перед троном, а их господин обратился
к ним таким голосом, словно заказывал обед:
- Возвращайтесь с маркизом на берег через Эмезу и Баалбек и, как завидите Сидон,
наносите удар! Одного из вас сожгут живьем. Я думаю, пусть лучше это будет Джафар.
Другой же пусть поспешит вернуться с доказательством. Прием окончен.
Старец сомкнул глаза. Лежавших ниц кто-то тронул легонько. Они подползли к
своему повелителю и поцеловали его ногу. Затем стали поджидать маркиза. А тот,
бледный, как смерть, ничего не видел и не слышал. При новом знаке один из ассасинов
положил ему руку на плечо.
- О, Господи Иисусе! - пробормотал маркиз, обливаясь потом.
- Перестань блеять, глупый баран! Ты разбудишь господина, - торопливо
прошептал Джафар.
Маркиза увели, а Старец спал себе преспокойно.
Никого из своих так больше и не видал маркиз: во-первых, их уже не было в МонФерране,
во-вторых, его повезли другой дорогой. Сперва ехали по угрюмому хребту
Мазиафа, где крепость, словно повисшая в воздухе, как облачко, стережет долины, потом
- по снежным полям, по террасам, вырубленным во льдах, где крутизна поднимается и
падает на тысячу футов с обеих сторон. Так добрались до Эмезы - горного селения,
окутанного вечными туманами; оттуда спустились к Баалбеку и через тернистые речные
ущелья - к залитому солнцем морю. Вот по каким местам вели приговоренного к смерти
итальянца! А он тем временем уж понял, что конец его близок, и старался закалить себя,
чтобы мужественно встретить смерть.
Башни Сидона засверкали непорочной белизной над сизой пеленой туманов.
Путники увидели золотистые пески, окаймленные морской пеной, увидели и корабли.
Спускаясь по долине, роскошно усеянной цветами и душистыми кустами, там, где
крепкие кактусовые изгороди замыкали вспаханные поля и оливковые сады, а кузнечики
поднимали свою трескучую музыку, Джафар-ибн-Мульк прервал молчание, в которое
были погружены все трое:
- Пора? - спросил он своего брата, не поворачивая головы.
- Нет еще, - отозвался Коджа.
Маркиз принялся горячо молиться, но не раскрывая уст.
Они вступили в степь, среди которой торчали утесы, покрытые альпийскими розами
и диким виноградом. Здесь воздух был мягкий, чистый, солнце нежно. Осел маркиза вдруг
вздумал порезвиться, насторожил уши и заржал. Джафар-ибн-Мульк подошел вплотную к
маркизу и обнял его за шею.
- Добрый знак! - сказал он. - Рази, Коджа!
Коджа всадил свой нож по рукоятку - маркиз только крякнул. Джафар снял его с
осла - труп трупом.
- Ну, а теперь отправляйся обратно, Коджа, - проговорил он. - Я должен
оставаться здесь: таково ясное желание Старца!
- И я тоже думаю, - сказал тот. - Дай мне доказательство!
Они отрубили маркизу правую руку. Коджа, встряхнув ее, положил себе за пазуху.
Когда он уж отъехал далеко по дороге в горы, Джафар сел на кучку фиалок, поел
немножко хлеба и фиников и крепко уснул на солнышке. Там его и нашел объезд
сидонских солдат, которые тут же поблизости нашли бренные останки своего повелителя
за исключением правой руки. Солдаты забрали Джафара-ибн-Мулька и сожгли его
живым.
Старец из Муссы был ласков с Жанной; он был до того доволен ею, что редко
проводил время без нее. Он находил теперь, что Фульк - прекрасный мальчик, да иначе и
быть не могло, принимая во внимание, какие у него родители. Жанне была дана самая
полная свобода, какая только возможна для любимицы великого владыки. Однажды,
недель шесть спустя после того, как она в первый раз явилась в долину, он послал за ней.
Когда она пришла и низко поклонилась, он потянул ее за руку, чтоб она стала рядом с
троном, обнял ее и поцеловал. С чувством самоудовлетворения заметил он, что у нее
прекрасный вид.
- Дитя мое! - ласково начал он. - У меня есть для тебя новость, которая,
наверное, будет тебе приятна. В настоящее время большая часть маркиза уже разложилась
в склепе.
Зеленые глаза Жанны дрогнули на мгновенье; она молча всмотрелась в умное лицо
старика.
- Государь! - спросила она по привычке. - Это правда?
- Сущая правда, - ответил он
...Закладка в соц.сетях
