Жанр: История
Звезды Манчжурии
...воплощенные в
потемневшее дерево и позолоту, недвижно глядели на меня мертвыми глазами,
поблескивали серповидными секирами, грозили адскими трезубцами...
А дальше - опять мощеный двор, солнечные блики, трепет листвы на
каменных плитах и шелест...
Я уже поднимался по ступеням в следующее отделение храма, когда чуть не
столкнулся с изможденным, похожим на тень монахом.
Я сделал шаг в сторону, а потом с криком вцепился в него.
- Багров!..
Он долго смотрел на меня непонимающим взглядом, а потом его лицо
прояснилось, он грустно улыбнулся.
- Наконец! Хорошо, что ты здесь! Я даже думал об этом... Надо же
кому-нибудь рассказать, чтобы не сочли за сумасшедшего... Хотя... разве не
все равно?.. Ну, пойдем.
Потрясенный встречей и видом Багрова, я молча последовал за ним. Мы
уселись на краю обрыва, где отроги Кэнтей Алина, точно чудовищные ящеры,
раскинули перед нами извивы своих зубчатых спин. Я ждал, когда он заговорит.
Багров помолчал, как будто собираясь с силами, как будто стряхивая с себя
какое-то оцепенение... Затем заговорил, все более и более воодушевляясь...
- Помнишь, как я написал маньчжурскую принцессу там, на заброшенном
кладбище? Ты думал, что со мной случился солнечный удар... На самом деле
было совершенно другое; девушка действительно появилась между елей у
входа...
Я был страшно увлечен работой, нем и глух ко всему и совершенно не дал
себе труда задуматься, откуда она появилась. Какое мне дело? Только
обрадовался, что у меня будет красочная центральная фигура: она мне более
всего нужна была в ту минуту. Боясь, как бы она не ушла слишком скоро, я
спешил скорее нанести ее на полотно.
Я работал с невероятным подъемом, и картина под моими пальцами
близилась к концу с поражавшей меня самого быстротой.
И когда она была почти готова, я оглянулся на девушку и... неожиданно
увидел ее подошедшей ко мне вплотную...
Будто кто-то ударил меня: я выронил кисть и обеими руками схватился за
голову... Мне нужно было вспомнить что-то, во что бы то ни стало необходимо
было вспомнить то, что было скрыто за какой-то мутной, дрожащей пеленой и
было одновременно так близко!.. И мука с такой силой охватила все мое
существо, что сердце было готово выскочить из груди...
А девушка смотрела на меня укоризненным, скорбным взглядом. Она качала
головой, губы ее подергивались, шептали чье-то имя...
Я заплакал от тоски и нестерпимой боли... Почему же, почему я не могу
вспомнить! Давящим комом во мне росло желание безумно закричать, и, кажется,
я кричал...
И тогда - точно вихрь прошумел в голове... Ослепительная вспышка...
Мрак... И я уже держу девушку на руках... Вороной конь подо мной испускает
короткое ржание и бешено мчит нас вперед... И еще рядом множество копыт
отбивает дробь под странными всадниками, и все мы стремительно уходим от
невидимой погони..
Чувствую себя невероятно сильным!.. Ночь... Кустарник... Летящие
навстречу деревья и скалы... И, несмотря на опасность погони, столько
упоения в этой скачке! Столько торжества бунтующей, никаких законов не
признающей силы, что я сжимаю девушку как в железных тисках, целую ее, с
ужасом отбивающуюся от меня, и испускаю короткие, сдавленные крики, которых
я не могу удержать от душащего меня восторга...
Возбужденный воспоминаниями бредовой погони, Багров на минуту прервал
рассказ и глухо закашлялся, как кашляют чахоточные.
Возбуждение утомило его - он стал рассказывать медленнее.
- Ну знаешь... Одним словом, в ту минуту я уже был не нынешний Багров,
а... Как ты думаешь, кто я был? Яшка Багор, атаман шайки, ... ну, там -
землепроходец Сибири, что ли или просто - разбойник. А вернее, и то, и
другое вместе, потому что помню - впоследствии, у лагерного костра, я часто
разговаривал с товарищами о теплом море, Опоньском царе и еще разных
диковинах.
И ты был между нами... С самопалом, громадным топором и длинным ножом
за голенищем... А звали тебя - "Васька Жги пятки", потому что ... ты у нас
был чем-то вроде специалиста по пыткам...
Багров застенчиво и неловко улыбнулся, как будто чувствуя себя
виноватым в том, что определил меня в своем отряде на такую странную
должность. Это вышло у него так забавно, что и я не удержался от улыбки,
слушая этот, по моему мнению, горячечный бред.
- Мы ушли от погони в тот раз, - начал он опять, - это было удачное
ограбление целого поезда знатной дамы со свитой и прислужницами. Две недели
мы мчали добычу на север, где у нас на вершине Собачьей головы был лагерь.
Девушка - о том, что она была маньчжурской принцессой, я узнал лишь
впоследствии - стала моей женой, ее прислужницы сделались подругами моих
товарищей.
Я брал ее ласки, но она не любила меня. Помню, был даже случай, когда я
нашел у нее небольшой, но острый, как жало осы, кинжал. Ложась спать, я
нащупал его спрятанным в платье своей жены и преспокойно вытащил оттуда, не
бросив ей ни одного упрека. Больше того, я положил его рядом с ее изголовьем
и, усмехнувшись, уснул. Такие отношения продолжались до того дня, который
все изменил и спутал все карты: на вершине Собачьей головы нас окружил
многочисленный отряд маньчжуров, высланный за нами в погоню.
Дело было на рассвете. Постов, по дьявольской беспечности, мы не
выставили, - у маньчжуров, мол, руки коротки!
Я еще спал, когда Васька Жги пятки ворвался в мой шалаш.
- Вставай, атаман, маньчжурские мужики за нашими головами идут.
Пока я надевал "сбрую" и прислушивался к начавшейся лагерной суматохе и
ругани: "Какие такие мужики идут?.. Сбрендили спьяну!", мне бросилось в
глаза радостно-взволнованное лицо моей жены.
- Рада, поди, стерва!
Горько вдруг стало на душе. Но я только взглянул на нее исподлобья и
помчался выяснить размеры опасности.
На увенчанной каменным карнизом вершине Собачьей головы царила полная
растерянность. Всем уже было ясно, что на сей раз не уйти... Как зверь
рыскал я по вершине, перегибаясь и вглядываясь то туда, то сюда, в усеянные
кустарником скаты, и везде мой взгляд натыкался на конных маньчжуров,
оцепивших гору железным кольцом.
- Что, черти! Прозевали? - рычал я с налитыми кровью глазами на
попадающихся людей. - С бабьем возились? А?
Все молчали, только откуда-то сбоку донесся спокойный голос Ерша Белые
ноги, прозванного так за свои опорки:
- Не шуми, атаман! Сам-то ты больше на бабу глаза таращил, чем порядок
блюл!
- Руби засеки, чертово отродье! - закричал я, почуяв изрядную долю
правды в словах Ерша.
Опешившие станичники зашевелились. Моментально появились топоры, и все
с остервенением навалились на работу; рубили и приволакивали целые деревья,
прикатывали громадные глыбы камня - засека росла.
Но меня это не утешало: конец был ясен - отгуляли! Единственное, на что
я хоть сколько-нибудь надеялся, - перед атакой маньчжуры вышлют
парламентеров и предложат сдаться, а там можно будет поторговаться: сперва
соглашаться, а потом отказываться. Канителить и всячески выигрывать время,
чтобы как-нибудь обмануть и прорваться.
Далеко внизу протрубил рог. Бурые ряды по долинам задвигались, заходили
волнами - всадники слезали с коней. Край солнца показался на горизонте и
брызнул снопами золотистых лучей. Кое-где блеснули перистые шлемы вождей.
Строятся.
Если теперь не вышлют парламентеров, то - никогда!
Нет, двигаются! Медленно, но уверенно, как сама смерть!
Они еще далеко, но мне, кажется, что я слышу шорох бесчисленных шагов.
И, прислушиваясь к отдаленному гулу, я начал свирепеть: как же ... за нашими
головами идут! Ладно же, пусть тогда это будет веселая смерть!
Я вскочил на самый высокий камень и крикнул что было силы: "Эй, ребята,
висельники, кандальники, отпетые головы! Хорошо ли погуляли по миру за
Уралом, за камнем?"
- Хорошо погуляли, атаман!
- Было ли пито, бито и граблено?
- Было и пито, и бито, и граблено! - хором отвечали разбойники.
- А довольно ли бабья, станичники?
- И бабья хватало!
- Так вот, братцы-станичники, пора и честь знать. Отзвонили - и с
колокольни долой. Без попов нас сегодня отпевать пришли и отпоют... Так не
жалей, братцы, пороху в последний раз! Чтоб веселей окочуриться хмельной
голове! Да бейся так, чтобы черти на том свете в пояс кланялись!!!
Я выдержал паузу и обвел всех глазами. Мои лохматые бородачи закивали
головами и в один голос закричали:
- Орел - наш атаман! Дюже правильно сказано? Чтоб черти... И тогда я
ударил в ладоши и заплясал на камне, притопывая ногами:
"Эх-ма! Ух! Ух!
Как девица молода
Рано поутру за медом шла..."
Кубарем выкатились из засеки Сенька Косой, Митька Головотяп, да Ерш
Белые ноги и с гамом и присвистом пустились вприсядку. Пулями вылетели
другие, и все завертелось, заплясало у обреченной засеки.
Я смотрел на беснующуюся перед концом ватагу, присвистывал и притопывал
вместе с ними, но в то же время "зыркал" на приближающегося врага.
- Будя! По местам, ребятушки! Пали ... бей! Так их, переэтак...
В следующую секунду уже захлопали самопалы, задымились камни... В этот
момент я в последний раз окинул глазами опустевшую площадку и увидел свою
жену, которая молча наблюдала происходящее.
В эту именно минуту я как-то особенно остро почувствовал всю ее
нелюбовь ко мне и с горькой усмешкой бросил ей:
- Не горюй, красавица, сегодня меня убьют! Она оставалась стоять, как
изваяние, с каменным лицом...
Уже все закипело кругом, и как волны прибоя у скалистого утеса в бурю
со стоном отбегают назад, так и первые ряды маньчжуров, высоко взметнув
руками, опрокинулись назад под смерчем дыма, огня, пуль... Но как прибой не
устает бить о скалу, так же и наступающие накатывались волной... Уже не
успевали заряжать ружей, и над засекой все чаще стали взметываться топоры,
секиры, и уже гора, как муравьями, кишела наступающими.
Конец наступил чрезвычайно быстро - быстрее, чем я ожидал: маньчжуры
где-то прорвали засеку, и мгновенно заняли всю площадку.
В последние минуты я был, как в тумане. Отбивался сразу от трех
нападающих, расплющил обухом одному шлем вместе с черепом и в ту же секунду
сам получил нож в спину...
Я упал, но еще не потерял сознания, и тут вдруг... какая-то женщина
прорвала стену обступивших меня воинов, плашмя упала на меня, заплакала и
закричала на маньчжурском языке. Руки обвили мою шею... Это была моя жена!
- Поздно!.. - с горечью прохрипел я ей в лицо и лишился сознания.
Багров, тяжело дыша, прервал рассказ, и закрыв глаза, сидел несколько
минут, будто еще раз переживая виденное.
- Итак, - опять начал он, - в минуту поражения эта женщина подарила мне
свою любовь - навсегда... Мне трудно говорить, и не в подробностях тут
дело... Да и день уже догорает, а вечерняя сырость заставит меня мучительно
кашлять. Я только скажу тебе, что благодаря отчаянному сопротивлению моей
жены, меня не убили, а взяли в плен. И она мне устроила побег. Подкупленный
ею тюремный сторож сам привел меня к месту, где были приготовлены оседланные
лошади и оружие. И у этих лошадей я опять встретил жену, и вместе с нею днем
и ночью, пересаживаясь по очереди с одного коня на другого, мы гнали на
север, пока не пришлось снять ее с седла - бесчувственную.
Я прожил с нею двенадцать долгих лет жизнью дикого охотника в горах
маньчжурского севера. Мы кутались в меховые одежды и иногда подолгу
голодали. Но и в холоде, и в голоде, в зимние бураны и в солнечные дни лета,
мы одинаково тянулись Друг к другу и грелись в лучах взаимной любви.
Мы и погибли вместе, разорванные одним и тем же страшным медведем на
том солнечном холме, где я написал маньчжурскую принцессу. Этот последний
акт нашей великой любви... Ну зачем я говорю - последний? Мы еще будем
продолжать любить и там, в пространстве миров.
Смерть нас подстерегла поздней осенью. Это было в те дни, когда дичь по
какой-то неведомой причине внезапно исчезает в какой-нибудь части тайги. Мы
шли, шатаясь от голода, в поисках пищи и немного отдалились друг от друга.
И тогда появился зверь. Это, наверное, был не медведь, а злой дух! Он,
как привидение, неожиданно поднялся из-за сгнившей коряги около моей жены и
первым же страшным ударом мохнатой лапы снес ей всю кожу с мясом с лица, так
что она мгновенно ослепла!
- Муж мой! Муж мой! - страшно и гибельно закричала она. Казалось,
сейчас на этот дикий крик выскочит пещерный человек со звериным оскалом и,
потрясая дебри ревом, бросится спасать несчастную жертву.
И я был около нее быстрее мысли, а руки слепой и на этот раз нашли мою
шею и грудь. Обхватив левой рукой самое дорогое для меня в мире существо, я
бился насмерть с медведем-привидением. Я колол и резал, не чувствуя когтей и
зубов зверя, пока, превратившись в кровавый комок, мы вместе с медведем не
покатились по земле, и страшная тяжесть издыхающего зверя с хрустом
раздавила мою грудь...
Три существа - мы умерли почти одновременно... Только я - чуть-чуть
позднее. Испуская дух, я еще нашел силы нащупать возле себя маленькую
ладонь...
- А теперь скажи, - весь загоревшись, обернулся Багров ко мне, - что
должна была чувствовать душа этой женщины, когда она явилась ко мне, а я -
не узнал... Переменить царственную роскошь на вонючие меха подруги почти
дикого человека, жить в постоянной опасности, вместе принять смерть и - не
быть узнанной!..
Теперь ты понимаешь, что я пережил, когда очнулся от обморока и привел
свои мысли в порядок? Только тогда я понял, почему я не мог полюбить ни одну
женщину в этом мире! Все-таки где-то внутри нас есть уголок, где живут
воспоминания о прошлых жизнях...
И я возроптал: зачем такая несправедливость!.. Я существую, а ее нет!
Пустить меня одного в мир... Для чего мне жизнь?
В первые моменты хотел покончить самоубийством, чтобы сразу встретить
тень той, которую люблю я, нынешний Багров, так же, как любил некогда атаман
Яшка Багров, а может быть, и еще сильней...
Но меня удержали опасения, что, может быть, самовольным уходом из жизни
я провинюсь перед Творцом Вселенной, и в наказание снова века лягут между
нами. Недаром же все религии мира осуждают самоубийство. Мне оставалось
только уйти из жизни, которая для меня стала чем-то вроде длинного пустого
сарая, - но все же остаться пока жить.
И я пришел сюда, потому что в этой местности я сотни лет тому назад
страдал и любил так, как только может любить человек.
Кроме того, были у меня еще и другие соображения...
Недаром я принял столько хлопот и беспокоил всех китайских друзей,
чтобы поступить в этот монастырь! Я решил всячески сокращать свой жизненный
путь... Здесь я мог напустить на себя всех зверей своего духа: тоску
культурного человека, живущего в глуши, отсутствие возможности заниматься
искусством, читать и, наконец, - самовнушение. Чтобы последнее было
действенным, я прихватил с собой книгу с точным описанием симптомов чахотки
и перечитывал ее по нескольку раз...
Дрожа от радости, я обнаружил, что чахотка не замедлила появиться...
Тогда я стал еще меньше спать и просиживать ночи над этим обрывом, мечтая о
предстоящей встрече, теперь уже на законном основании; я - не самоубийца...
- Ты ... ты хуже его! - простонал я, обеими руками вцепившись ему в
грудь, - ты ловишь смерть на приманку...
- Мы не можем бросаться смерти в пасть, - хмуро возразил Багров, - но
кто запретил нам чуть-чуть приоткрыть ей дверь?
Задыхаясь от волнения, я выпалил перед Багровым целый залп
доказательств его безумия, опрометчивости... Ратовал за жизнь, говорил о
диких суевериях, приводивших к печальным последствиям мечтателей, подобных
ему, и вдруг заметил, что Багров не слушает меня, рассеянно глядя куда-то в
сторону. Он встрепенулся лишь, когда я замолк.
- А знаешь... - тихо зашептал он, близко наклоняясь ко мне, - чем хуже
становится мое здоровье, тем больше я ощущаю ее близость. А когда листья на
деревьях пожелтеют и посыплются, свершится наша встреча!.. Тогда, в память
обо мне, ты получишь "Маньчжурскую принцессу".
Точно пьяный, проснувшийся после тяжелого бреда, я шел обратно. У
подножия сопки почувствовал утомление и бессильно опустился на пень...
Солнце давно уже село, и болотистая низина предо мной задымилась теплым
паром разогретой земли. Быстро темнело... Выпь закричала в пади. Затем еще
чей-то крик... шорохи в кустах... И понемногу заговорили ночные голоса.
Ожила странная жизнь ночного болота, где змея подползала к лягушке, тигр в
камышах на брюхе подкрадывался к кабарге, и шла глухая борьба, как и среди
людей.
А мне чудились две скованные тени - мужчина и женщина, - которым ничего
не нужно кроме друг Друга...
ПРИЗРАК АЛЕКСЕЯ БЕЛЬСКОГО
Алеша Бельский еще раз погрузил деревянный лоток в яму мутной воды;
пополоскав немного, он осторожно, тонкой струйкой слил воду и проговорил.
- Не меньше двух золотников с лотка! Слышишь, Вадим!
За кучей набросанного золотоносного песка зашуршало, а потом оттуда
выставилась грязная, невероятно обросшая щетиной физиономия. Если бы в
горной щели, где происходил разговор, стало чуточку светлее, можно было бы
разглядеть, как эта физиономия расплылась в улыбке.
- Вылезай! - продолжал Бельский, - обедать надо! У меня такое ощущение,
будто мне в спину вогнали осиновый кол. Шутка ли! С самого утра не
разгибался.
Оба компаньона добывали золото в маньчжурских сопках, или, попросту
говоря, хищничали. Прежде чем попасть сюда, они солдатскими сапогами месили
галицийские поля на великой войне; потом вернулись к отцовским очагам и не
нашли ни очагов, ни отцов, а узнали, что сами они буржуи и враги народа.
Тогда два друга двинулись на Восток, где долгое время об их благополучии,
хотя скверно, но все-таки заботилось интендантство Колчаковской армии. Тут
они заработали офицерские погоны, так как оба были не прочь заглядывать в
беззубый рот старушки-смерти. Таким образом, все шло хорошо до тех пор, пока
не стало ни армии, ни интендантства. После этого они попали в Маньчжурию, но
здесь им сказали, что они ничего не умеют делать.
Сейчас им улыбнулось счастье, но это счастье было, пожалуй, самым
непрочным в мире, так как им одинаково страшен был и представитель китайских
властей по охране недр, и поселянин, и хозяин сопок - хунгуз. Но - велик Бог
русского эмигранта! - в балагане из коры лежал мешочек намытого золотого
песка. Его вес возрастал с каждым днем, и это вселяло дикую энергию и отвагу
в сердце хозяина.
Сам же источник этой удачи находился под обрывом, в сырой, мрачной щели
между двух сопок. Здесь протекал ручей. Несмотря на май, вода в нем была
холодна, как лед, и обжигала, как огонь. Но двум приятелям, которым
грезилось волшебное будущее, все было нипочем.
Друзья выбрались из сумрачной щели и долго щурились, пока глаза не
привыкли к яркому свету: так и заливало солнышко лощину с нехитрым
балаганом.
Алеша быстро развел огонь и замесил в котелке варево "за все"; оно
служило и хлебом, и первым, и всеми дальнейшими блюдами. Обед был сготовлен
чрезвычайно быстро и еще быстрее съеден со звериным аппетитом. После - оба
ничком уткнулись в траву. Разморило.
- Ты как думаешь, - спросил Вадим, - долго еще нам придется питаться
бурдой?
- Долго - не дадут. Того и гляди, кто-нибудь нагрянет, и смазывай
пятки!
- А потом?
- Потом... - глаза Бельского будто туманом подернулись, - потом
начинается жизнь... Ведь мы с тобой еще не жили! Каждую ночь мне снятся
женщины, надушенные, страстные... Они порхают около меня, шепчут мне в уши
бесстыдные слова, ласкают... Ты знаешь: здесь тайга; весной от целины сила
идет, так она пронизывает меня, бунтует кровь...
Вадим молчал. Ему тоже снилась женщина, но только одна - ласковая,
нежная... Зажмурит Вадим глаза - так и видит всю ее перед собой. Все мысли -
к ней. Сидит, поди, она в городе, в мастерской, и целый день крутит швейную
машину, а кругом еще десятки таких же машин стучат. Без конца течет материя
из-под пальчиков ее... Вот к этой женщине он придет из тайги прямо в
мастерскую, возьмет за руку и навсегда выведет ее оттуда. А потом настанет
точно такой день, какой он видел на экране, когда жил в городе: сыплются под
дуновением белые цветы, пара выходит из церкви, а в весеннем воздухе гремит
марш Мендельсона: тра-ра-ра... Да, да, обязательно этот марш!
Кончился короткий отдых. Опять два человека, не замечая боли в
пояснице, не чувствуя холодной воды, лихорадочно работают; один выбрасывает
песок из ямы, другой - промывает. У обоих одна мысль, как бы кто не помешал!
Еще бы недельку, месяц поработать бы!
Катится с горы мал камешек. Столкнула его чья-то нога на вершине, а
катится сюда, к работающим! Эх! Упадет - чьи-то мечты разобьет.
Вадим увидел камешек и крикнул Бельскому. Оба прянули в кусты и
уставились на вершину сопки. Вот мелькнула в кустарнике синяя курма - китаец
проходит. А, может быть, поселянин? Тогда еще не так страшно... Нет!
Повернул рябое лицо к ним - хунхуз! Тот же самый, который зимою приходил,
когда оба товарища работали на концессии! Вот быстро удаляется: высмотрел -
чего ему больше! Теперь скоро вся банда сюда нагрянет.
Приятели вылезли из кустов и направились к балагану. Каждый по-своему
реагировал на события. Вадим угрюмо молчал, а Вольский с самым равнодушным
видом насвистывал песенку. Терять ему было в привычку. Разве он не потерял
всего раньше, там, в России? А сколько раз он терял и на чужбине.
Сборы были чрезвычайно короткие. Все было упаковано в рогули. Русские
охотники и приискатели переняли их употребление от ороченов и китайцев.
Рогули водрузились за плечами, и два человека решительно зашагали, чтобы в
двое суток достичь железной дороги.
Под самый вечер ливень пронесся над тайгой; он налетел бурею и в
мгновение ока накрыл сопки мутною сеткою косо падающей воды. Пока бушевал
ливень, день погас, и клокочущий раскатами грома мрак черною шапкою покрыл
все. Вспышки молний выхватывали из темени стволы деревьев с черными сучьями,
подобными костлявым, пощады просящим рукам. Потом ветер присмирел, и дождь
стих, и ночная тайга заговорила разными голосами: бурлили невидимые глазу
ручьи, пищали какие-то зверьки, и трещали ветви под крадущимися в стороне
шагами.
Сыро, неприветливо и страшно в такую ночь в тайге; черными платками
проносятся над головою бесшумные совы, а кусты, кажется, шепчут: не ходи...
не ходи...
Ноги путников хлюпали в грязи, и они вымокли до последней нитки. Вадим
почувствовал озноб; после беспощадного дождя его начало лихорадить.
- Леша, я больше не могу; давай устраиваться на ночлег!
- Потерпи, брат! Дотянем до перевала; там, в стороне от дороги, старая
кумирня есть.
Еще грязь, кочки, крутой подъем, каскады воды с кустов и - перед ними
зачернела похожая на громадный гриб кумирня. Она дохнула в лицо запахом
тайги и намокшей земли. Когда Вольский натаскал хвороста и развел огонь на
полу, то бурундук с писком шмыгнул с древнего изображения Будды, а под
крышей зашуршало по всем направлениям.
Едкий дым потянулся от костра к трещинам в крыше. Вадим в изнеможении
растянулся на полу. Лежал с полчаса и чувствовал лихорадочный жар внутри, а
вместе с жаром стал ощущать тревожную напряженность и необъяснимое
обострение чувств.
- Все ли спокойно в тайге? - глухо заговорил молчавший до тех пор
Вольский, - не идут ли за нами? Схожу, посмотрю.
Посмотрел Вадим на друга и испугался того, что увидел. Печать смерти
лежала на лице друга...
Есть страшный дар у некоторых людей: они могут заранее узнать
обреченных. Еще на германском фронте Вадим знал пьяницу-прапорщика, который
накануне сражения долго всматривался в чьенибудь лицо и крутил головою. Это
был признак, что завтра того человека убьют. Ни разу не ошибся. Этот дар
обнаружил у себя и Вадим.
Вадим вскочил, раскрыл рот, хотел крикнуть: не ходи! - но Бельский уже
выскользнул в дверь.
Вадим бессильно опустился на пол. Эх! Разве можно остановить судьбу?
Все равно, нельзя! А, может быть, он ошибся? Дай, Бог!..
Тихо. Костер перестал потрескивать. Догорая, уголья тлеют синими
огоньками, и не может слабый свет одолеть мрака. Тишина такая, что звенит в
ушах. Что-то долго нет товарища! Однако надо идти за ним! Чего это он сразу
не догадался, надо бы вместе!.. Встал, повернулся Вадим, а перед ним уже
Вольский стоит - вернулся! Только напряженный он такой до чрезвычайности, и
тихо-тихо говорит, так тихо, что, кажется, будто и звука нет, но ясна для
Вадима его речь:
- Сейчас беги отсюда! Хунхузы уже здесь! Они уже убили меня!
Сказал это старый товарищ и будто туманом подернулся, смутен стал,
расплылся и растаял в воздухе.
Сперва страх ощутил Вадим, потом дрожь прошла по телу, и он
почувствовал, как вместе с лихорадочным жаром красное безумие поднимается и
пронизывает мозг. Страх моментально исчез, и дикая отвага заменила его.
Мигом он укрепил рогули за плечами, схватил в руки топор и зычно крикнул в
темноту:
- Спасибо тебе, Леша! Не забыл меня и после смерти! И я тебя не забуду,
слышишь!
В два прыжка он выскочил на двор и прямо грудью столкнулся с рослым
детиною. Отскочил, взмахнул топором, - что-то хрустнуло. Над самым ухом
хлопнул выстрел и обжег щеку. Чьи-то цепкие руки обхватили его ноги из
темноты. Вадим еще раз взмахнул топором, и руки разжались. Потом прыгнул во
тьму и покатился с крутого откоса, цепляясь за кустарники
...Закладка в соц.сетях
