Жанр: История
Хозяйка Блоссхолма
...на делала в течение
многих лет, и тут же на ярком солнце лежит ее
мальчик и радостно лепечет, в блаженной своей невинности
даже не ведая о миновавших ужасах. Сперва ей
показалось, что она видела очень страшный сеч, но
постепенно вся правда дошла до ее сознания, и она
невольно задрожала — да, теперь, когда вся тяжесть
свалилась с ее сердца, она побледнела и задрожала, как
осина на ветру.
О, если бы лошадь Томаса Болла обессилела на пять
минут раньше, она, в чьих жилах сейчас так горячо
билась алая кровь, была бы теперь лишь грудой обгорелых
костей. А если бы вера оставила ее и он.а уступила
аббату, так что ему не пришлось бы тратить время
на уговоры у костра, Болл тоже явился бы с слишком
поздно.
Когда они позавтракали, их вызвали к настоятельнице,
которая хотела поговорить с ними у себя в комнате.
Они отправились к ней, с радостью ощущая, что
их уже не держат под замком и они могут ходить куда
угод.но, и застали ее сидящей в высоком кресле; все тело
у нее болело, и она не в состоянии была.на двинуться.
Сайсели подбежала к ней, опустилась на колени и поцеловала
ее, а настоятельница благословила молодую
женщину левой рукой, так как правую стерла себе о поводья.
— А ведь, по правде говоря, Сайсели, — сказала она,
улыбаясь, — это мне бы следовало стать перед тобой на
колени, если бы у меня хватило сил. Теперь мне все
рассказали, и, выходит, велика твоя вера.
— Да, правда, матушка, — коротко ответила Сайсели,
ибо об этих вещах ей не хотелось распространяться,
да и впоследствии она не любила много о них говорить,
— все исполнилось благодаря вам.
— Дочь моя, я ведь оказалась только орудием; ну,
да оставим пока разговоры обо всех этих святых делах.
Может быть, потом ты мне о них расскажешь подробнее,
а пока обратимся к делам мирским, которые не
очень хороши. Твое освобождение куплено было
довольно дорогой ценой, дочь моя: этот грубый и безбожный
человек, королевский ревизор, сказал мне по
дороге сюда, что наша обитель будет закрыта, ее земли
и доходы перейдут в казну, а мхе и моим сестрам придется на старости лет пропадать с голоду. По правде
сказать, для того чтобы он согласился сюда приехать,
я вынуждена была сама составить ходатайство ос обследовании
монастыря и подписать его. Теперь ты видишь,
как сильно я люблю тебя, моя Сайсели.
--Матущка, — ответила она, — этого не должно, не
может быть.
— Увы, дитя мое, что ты тут сделаешь? Эти ревизоры
да и те, кто их посылает, жадный народ. Я слышала,
что они повсюду отбирают земли и имущество у таких
монахов и монахинь, как мы, и если уж очень повезет,
кое-кто из монахов получит жалкое пособие на хлеб
насущный. Когда-то у меня были свои средства, но они
все ушли на выкуп фермы в долине, которую захватил
аббат, и на то, чтобы удовлетворять его дальнейшие
вымогательства.
— Послушайте, матушка. У меня есть богатство,
спрятанное, я сама хорошо не знаю где, но Эмлин знает.
Оно принадлежит только мне — это семейные драгоценности
Карфаксов, перешедшие ко мне от матери. Из-за
них-то мы и попали на костер: в обмен на сокровище
аббат предлагал нам жизнь, а когда было уже слишком
поздно, то более легкий конец, чем смерть от огня.
Но я не позволила Эмлин раскрыть ему тайну: какое-то
предчувствие было у меня, и теперь я знаю, что поступила
правильно. Матушка, мы продадим эти камни и
выкупим вашу землю, а может быть, и добьемся у его
королевской милости разрешения не закрывать вашу
обитель, так чтобы вы с прочими сестрами могли жить
в ней и служить богу, как это делалось на протяжении
многих поколений. Даю вам клятву от своего имени, от
имени моего сына, а также и мужа, если он жив.
— Но если твой муж жив, милая моя Сайсели, ему,
возможно, понадобится это богатство.
— Нет, матушка, он его не получит — разве что
встанет вопрос о его жизни, свободе или чести. Да и сам
он, узнав, что вы сделали для меня и нашего ребенка,
с радостью отдаст вам его и все, что у него самого есть;
да он будет считать это своим долгом.
— Хорошо, Сайсели, во имя божие и от своего собственного
имени — благодарю тебя. Посмотрим еще,
посмотрим! Только берегись, чтобы доктор Ли не узнал
об этом сокровище. Но где оно спрятано, Эмлин? Не
бойся открыть мне тайну; неплохо будет, если ее узнает
кто-нибудь, кроме тебя, а я думаю, что опасность для
вас миновала
— Да, скажи, Эмлин, — сказала Сайсели. — Я раньше
не расспрашивала тебя, опасаясь своей собственной
слабости, но теперь мне любопытно. Здесь нас никто не
услышит.
— Хорошо, госпожа, я тебе скажу. Помнишь, в тот
день, когда сгорел Крануэл, мы искали убежища в центральной
башне, откуда я унесла тебя, бесчувственную,
в подземелье? Там мы пролежали всю ночь; и, когда ты
была без сознания, я все время ощупывала пальцами
стену, пока не обнаружила, яте один камень от времени
и сырости расшатался, — за ним оказалось пустое пространство.
В этой дыре я и спрятала драгоценности; они
лежали у меня на груди, завернутые в шелк. Нотам я заполнила
дыру мусором, собранным с полу, и положила
на место камень, укрепив его кусками извести. Это третий
камень, если считать от восточного угла, во втором
ряду над полом. Туда я их положила, и там они лежат
и поныне. Никто их в стене не обнаружит, разве что
башню разрушат и сравняют с землей.
В это мгновение раздался стук в дверь.
Когда Эмлин открыла ее, вошла монахиня и сказала,
что королевский ревизор хочет побеседовать с настоятельницей.
— Пусть он зайдет ко мне, — я ведь не могу двигаться,
— сказала мать Матильда. — А вы, Сайсели и Эмлин,
побудьте со мной, при таком разговоре не плохо
иметь свидетелей.
Минуту спустя появился в сопровождении своих секретарей
доктор Ли; он был пышно разодет и тяжело
дышал, так как ему пришлось подняться по лестнице.
— К делу, к делу, — произнес он, не успев даже как
следует ответить на приветствие настоятелыницы. --
Монастырь ваш секвестрирован по вашему собственному
ходатайству, сударыня, поэтому мне незачем заниматься
предварительным обследованием. Впрочем, я готов признать,
что, по всем данным, слава у него неплохая: дикакик
скандальных историй о нем неизвестно — может
быть, потому, что все вы уже вышли из возраста, когда
занимаются шалостями. Предъявите-ка теперь все документы,
акты на владение землей и данные по доходам
от аренды, чтобы я мог принять их от вас по должной
форме и объявить о закрытии обители.
— Сейчас я за ними пошлю, — смиренно ответила
настоятельница, — а пока скажите же мне, что нам, бедным
монахиням, теперь делать? Мне шестьдесят лет,
и сорок из них я прожила в этом доме. Среди сестер
тоще нет молодых, а некоторые еще старше меня. Куда
нам деваться?
— Живите в миру, сударыня. Вы найдете, что там
неплохо и для всех места хватает. Бросьте гнусавить
молитвы, откажитесь от грубых суеверий — да кстати, не
забудьте передать нам все ценные ковчежцы для мощей
и другие папистские эмблемы, отлитые из драгоценных
металлов, которые у вас имеются, — и ступайте в широкий
мир. Выходите замуж, если сможете найти мужей,
занимайтесь полезными ремеслами. Делайте, что вам
вздумается, и благодарите короля, который освобождает
вас от бремени нелепых обетов и из плена монастырских
стен
— Вы даруете нам свободу умирать с голоду. Понимаете
ли вы, сэр, что делаете? Сотни лет жили мы
в Блосхолме и в течение ряда поколений молились богу
о душах людей и заботились о их земных нуждах.
Никому мы не делали зла, а все, что получали от своей
земли или от благочестивых деятелей, раздавали щедрой
рукой, ничего себе не оставляя. Множество бедняков
питалось у наших ворот, мы ухаживали за больными,
обучали детей. Часто мы отказывали себе во
всем, чтобы побольше раздавать. Теперь вы гоните нас
из обители на верную гибель. Если на то воля божия,
ничего не поделаешь; но что будет с бедняками Англии?
— Это, сударыня, дело Англии и ее бедняков. Теперь
же, как я вам уже сказал, времени у меня мало. Я тороплюсь
в Лондон доложить об этом вашем аббате: он
настоящий мерзавец и я многое разузнал о его злодейских
кознях. Поэтому прошу вас поскорее послать когонибудь
за документами.
В этот миг вошла монахиня, неся поднос с печеньем
и вином. Эмлин приняла его от нее и, налив вина
в кубки, предложила ревизору и секретарям.
— Славное вино, — сказам он осушив кубок, — весьма
благородное вино. Вы, монашки, приготовляете самые
лучшие наливки. Пожалуйста, не забудьте включить
его в инвентарь. Вы, милая моя, кажется, одна из
тех, кого этот аббат намеревался сжечь? Да, да, а это
ваша хозяйка, госпожа Фотрел или госпожа Харфлит?
Мне как раз надо сказать ей два слова.
— Я к вашим услугам, сэр, — сказала Сайсели.
— Так вот, сударыня, вы и ваша служанка избежали
костра, к которому, насколько я мог судить, вас
приговорили без каких-либо оснований. Однако осудил
вас компетентный духовный трибунал, и его решение
остается в силе, пока король не дарует вам прощения,
если ему угодно будет это сделать. Поэтому, я полагаю,
что вам следует ожидать здесь его волеизъявления.
— Но сэр, — сказала Сайсели, — если добрым сестрам, приютившим меня, придется уйти отсюда, как же
мы сможем шить в их доме одни? Вы, однако, говорите,
что я не должна его покидать; и действительно, если бы
даже мне и мощно было его покинуть — куда я пойду?
Дом моего мужа сожжен, мой собственный дом захвачен
аббатом. С другой стороны, если я и здесь останусь,
он тем или иным способом погубит меня.
— Мерзавец скрылся, — сказал доктор Ли, почесывая
себе подбородок.
— Да, но он возвратится или же пришлет кого-либо
из своих людей, а вы сами знаете, сэр, что эти испанцы
злопамятны; я же долго с ним враждовала. О сэр,
я молю короля оказать покровительство моему ребенку
и мне, а также Эмлин Стоуэр.
Комиссар продолжал почесывать подбородок
— Вы можете дать ценные показания против этого
Мэлдона — не так ли?
— Да, — вмешалась Эмлин, — такие, что его можно
будет десять раз повесить; и я тоже дам показания.
— И у вас имеются большие поместья, которые он
захватил, — верно?
— Имеются, сэр, ибо род мой знатный и положение
высокое.
— Леди, — промолвил он уже гораздо более почтительным
тоном, — отойдите в сторону; мне надо с вами
переговорить с глазу на глаз. — С этими словами он
направился к окну, и она пошла за ним. — Скажите-ка
мне, какова была стоимость вашего имения?
— Точно не знаю, сэр, но от отца слышала, что оно
приносило около трехсот фунтов дохода.
Ревизор сделался еще почтительнее, ибо по тем временам
это" было большое состояние.
— Вот как, миледи. Большие деньги, весьма хорошее
состояние, если вам удастся получить его обратно Буду
говорить с вами откровенно. Королевские комиссары не
очень хорошо оплачиваются, расходы же у них большие.
Если я устрою дела ваши таким образом, что вы получите
обратно свое состояние и приговор за колдовство,
вынесенный вам и вашей служанке, будет отменен, обещаете
вы заплатить мне сумму, равную годовому доходу
с вашего имущества, в возмещение тех затрат, которые
мне придется сделать во время хлопот по вашему делу?
Теперь подумать надо было Сайсели.
— Разумеется, — наконец ответила она, - если вы
сделаете еще одно — оставите добрых сестер спокойно
доживать в их обители.
Он покачал своей большой головой.
— Сейчас это уж невозможно. Дело получило чересчур
широкую огласку. Лорд Кромуэл скажет, что меня
подкупили, и я, чего доброго, потеряю должность.
— Хорошо, — продолжала Сайсели, — тогда, если вы
обещаете, что на один год их оставят в покое для того,
чтобы они могли устроить как-нибудь свое будущее.
— Это я могу сделать, — сказам он, кивнув головой,
— на том основании, что вели они здесь ничем не
опороченную жизнь и защищали вас от врагов короля.
Но в этом мире все непрочно. Я должен просить вас
подписать одни документ; в нем вы признаете, что получили
от меня заем в триста фунтов, которые будут возвращены
мне с процентами после того, как вы вступите
во владение своим имуществом.
— Составьте его, и я подпишу, сэр.
— Отлично, сударыня. Теперь, поскольку мы обо
всем договорились, вы поедете со мной в Лондон, где
будете в безопасности. Отправимся мы не сегодня,
а завтра, с рассветом.
— В таком случае со мной должна поехать и моя
служанка Эмлин, сэр, чтобы помогать мне с ребенком,
а также Томас Болл, ибо он может доказать, что колдовство,
за которое нас осудили, всего-навсего его проделки.
— Да, да, но дорожные расходы на троих будут
весьма значительны. Есть у вас какие-нибудь деньги?
— Да, сэр. У Эмлин в одном из ее платьев зашито
около пятидесяти фунтов золотом.
— А! Сумма вполне достаточная. Она даже слишком
крупная, чтобы в наше беспокойное время вы могли
одни везти ее без риска. Не дадите ли мне на хранение
половину?
— С удовольствием, сэр, я вам вполне доверяю.
Выполните только свое обязательство, а я буду твердо
держаться моего.
— Хорошо. Когда Томасу Ли идут навстречу, он
в долгу не остается — это всякий признает. Сегодня
вечером я принесу документ, а вы мне передадите на
хранение двадцать пять фунтов.
Затем он в сопровождении Сайсели вернулся туда,
где сидела настоятельница, и сказал:
— Мать Матильда — ведь, кажется, таково имя ваше
в иночестве? — леди Харфлит просила меня за вас,
и ввиду того что вы так благородно обошлись с нею,
я обещал от имени короля, что вы и ваши монашки
будете жить здесь еще один год, с этого дня, после чего
безропотно передадите свой монастырь его величеству;
я же исходатайствую для вас пенсию.
— Благодарю вас, сэр. Для старого человека год
отсрочки — большое дело. За год многое может приключиться,
например — моя смерть.
— Не благодарите меня. — я просто человек, поступающий,
как велят ему долг и справедливость. Документы,
которые вы должны подписать, готовы будут
после обеда Кстати, скажу вам, что леди Харфлит со
своей служанкой, а также этот смелый и умный парень,
Томас Болл, завтра утром едут со мною в Лондон. Она
вам все объяснит. В три часа я буду у вас.
Ревизор и его секретари вышли из комнаты так
же спесиво, как вошли. Оставшись втроем с матерые
Матильдой и Эмлин, Сайсели объяснила им, что произошло.
— Думаю, что ты правильно поступила, — смазала
настоятельница, выслушав все до конца. — Человек
этот — жадная акула, но лучше пусть он откусит тебе
палец, чем проглотит всю целиком. А насчет нас ты,
конечно, хорошо поторговалась — мало ли что может
случиться за год? К тому же, дорогая Сайсели, в Лондоне
тебе будет безопаснее, чем здесь. В надежде на
такие деньги, как триста фунтов, этот комиссар будет
беречь тебя как зеницу ока и продвинет вперед твое
дело.
— Если кто-нибудь не пообещает ему побольше,
например тысячу фунтов, чтобы он, наоборот, ставил
палки к колеса, — вмешалась Эмлин. — Ну, да иного
выхода не было, а бумажные обязательства ничего не
стоят. Вот добрых двадцати пяти фунтов золотом мне
жалко. Теперь же, матушка, нам надо собраться, а дела
много. Прошу вас, пошлите кого-нибудь разыскать Томаса
Болла; он, наверно, тут, неподалеку. Раз ум мы
теперь не заключенные, я хотела бы пройти вместе
с ним по одному делу, о котором вы, может быть, догадываетесь.
В городе Лондоне нам могут понадобиться
средства. Надо также раздобыть лошадей для нас самих
к для багажа и еще о многом позаботиться.
Томаса Болла вскоре разыскали: он спал в одном из
соседних домов, ибо после своих приключений и триумфа
основательно выпил и долго де мог проснуться.
Узнав об этом, Эмлин задала ему хорошую головомойку,
заявила, что он не человек, а пивной бочонок, и наговорила
много других неприятных слов. Под конец он
вышел из себя и ответил, что не будь этого пивного
бочонка, она сейчас была бы кучкой пепла. Тут она
перевела разговор на другое и сообщила ему, в чем они
нуждаются, а также о том, что ему предстоит сопровождать
их в Лондон. На это он ответил, что к утру оседланы
будут хорошие кони, благо он знает, где их раздобыть:
в конюшне аббатства еще остались лошади, которым
пробежка не повредит. Добавил он также, что рад
будет на некоторое время расстаться с Блосхолмом:
здесь у него со вчерашнего дня завелись враги — все те,
чьи друзья лежат раненые или ждут погребения. После
этого Эмлин шепнула ему что-то на ухо, и он в знак
согласия кивнул головой, сказав при этом, что мешкать
не станет и скоро будет готов.
В тот же вечер Эмлин отправилась куда-то верхом
вместе с хорошо вооруженным Томасом, объяснив, что
хочет испытать коней, на которых им предстоит завтра
ехать. Вернулась она поздно — было уме совсем
темно.
— Ну что, достала? — спросила Сайсели, когда они
остались вдвоем у себя в комнате.
— Да, — ответила Эмлин. — Все до единой. Но коегде
каменная кладка обвалилась, и трудно было пробраться
в подземелье. По правде сказать, без Томаса
Болла с его бычьей силой мне самой никогда бы не
справиться. К тому же аббат побывал уже там до нас
и изрыл весь пол. Но, дурень такой, о стене он и не подумал
так что все хорошо. Половину вещей я зашью
в свою нижнюю юбку, половину в твою, чтобы риска
было меньше. На случай, если нападут грабители, деньги,
что нам оставил этот загребущий ревизор (я ведь
половину отдала ему, когда ты подписала документ),
мы будем открыто держать в кошельках на поясе. Дальше
они искать не станут. О, чуть не забыла: кроме драгоценностей,
у меня еще кое-что есть, вот оно. — С этими
словами Эмлин вынула из-за корсажа пакет и положила
его на стол.
— Что это? — спросила Сайсели, недоверчиво глядя
на грязный лоскут парусины, в который он был завернут.
— Откуда мне знать? Разрежь и посмотри. Я знаю
только, что, когда я стояла у ворот обители и ждала
Томаса, который отводил лошадей в конюшню, какой-то
человек в широком плаще вынырнул из-за завесы дождя
и спросил, не Эмлин ли я Стоуэр. Я сказала "да";
тогда он сунул мне это в руку, велел непременно отдать
леди Харфлит и исчез.
— У этого пакета такой вид, точно он прибыл из-за
моря, — прошептала Сайсели, дрожащими пальцами
торопливо вспарывая его. Над конец парусиновая оболочка
была вскрыта, внутренний запечатанный конверт
тоще, и в нем, среди прочих документов, оказался
небольшой сверток пергаментных листков, покрытых
корявыми, неразборчивыми письменами. Однако на обороте
они смогли разобрать названия "Шефтон" и "Блосхолм",
начертанные более крупными буквами. Что-то
написано было и каракулями сэра Джона Фотрела,
а под этой записью стояло его имя и другие, среди которых
были имена отца Нектона и Джефри Стоукса. Сайсели
некоторое время смотрела на документы, потом сказала :
— Эмлин, я узнаю эти пергаментные листки. Их мой
отец взял с собой, когда ехал в Лондон, чтобы опровергнуть
домогательства аббата, а вместе с ними были показания
об изменнических речах, которые аббат вел в прошлом
году в Шефтоне. Да, эту внутреннюю обшивку
делала я сама ка полотняных тряпок, взятых в коридорном
стенном шкафу. Но как они сюда попали?
Не ответив ни слова, Эмлин взяла разрезанную материю
и потрясла ее. Не замеченная ими раньше полоска
бумаги упала на стол.
— Может быть, тут мы найдем объяснение, — сказала
она. — Прочитай, если сможешь. Тут, на внутренней
стороне, что-то написано.
Сайсели схватила полоску бумаги. И так как исписана
она была разборчивым почерком умелого писца,
прочитала ее без труда, только голос ее дрожал. Вот что
было в записке:
Миледи Харфлит!
Это бумаги, которые Джефри Стоукс спас, когда
погиб ваш отец. Они были отданы на хранение тому, кто
вам сейчас пишет, далеко в заморских землях, и он возвращает
их, не вскрыв. Супруг ваш нив и здоров, так
же как и Джефри Стоукс, и хотя их задержали в пути,
сэр Кристофер, без сомнения, сумеет добраться до
Англии, куда не торопился возвращаться, думая, как
и я думал, что вас нет в живых. Есть причины, мешающие
мне, его и вашему другу, повидаться с вами или
написать обстоятельнее. ибо долг призывает меня в другое
место. Когда он будет выполнен, я разыщу вас, если
буду жив. Если нет, то идите спокойно, пока не обретете
вновь свое счастье; я надеюсь, что это случится.
Некто, горячо любящий вашего супруга, а ради него
— и вас.
Сайсели положила записку на стол, и из глаз ее
хлынул поток слез.
— О, жестокий, жестокий, — рыдала она, — сообщить
мне так много и вместе с тем так мало! Впрочем, нет,
я просто неблагодарная дрянь, ведь Кристофер шив,
и я ложила до того, что узнала об этом, хоть он и считает
меня умершей.
— Клянусь душой, — сказала Эмлин, когда ей удалось
успокоить Сайсели, — этот человек в плаще просто
король всех вестников. Знай я только, что он принес,
я бы у него все выпытала, даже если бы мне пришлось
.вцепиться в него, как жена Пентефрия вцепилась
в Иосифа Прекрасного'. Ну что ж, Иосиф скрылся, а на
безрыбье и рак рыба, да и рак-то не плохой. К тому же
ты получила документы, которые сейчас тебе особенно
необходимы и, что еще лучше, письменное свидетельство,
по которому предатель Мэлдон угодит на эшафот,
ГЛАВА XIV
Джекоб и драгоценности
Путешествие в Лондон было для Сайсели делом
необычным: никогда еще не отъезжала она больше чем
на пятьдесят миль от своего дома, и лишь однажды, еще
ребенком, провела месяц в городе, когда гостила у тетки
в Линкольне. Правда, путешествовала она с удобствами,
так как комиссар Ли не любил себя утруждать:
по этой причине они пускались в дорогу поздно, а останавливались
на ночлег рано, либо в макай-нибудь гостинице
получше (если вообще в те времена существовали
сносные гостиницы), либо в одном из монастырей, где
он требовал всего самого лучшего, что только могли
предложить ему перепуганные монахи. С ними, как
заметила Сайсели, он обходился очень сурово: бранился,
угрожал, производил тщательное обследование, зачастую
обвинял их в преступлениях, которых они не совершали,
и под конец вымогал большие взятки даже э тех
случаях, когда в данное место ему никакого поручения
не давалось, грозя, что вернется позже. Он также принимал
доносчиков и записывал все скандальные сплетни
и клеветнические сведения, которые они сообщали ему
о тех, чей хлеб ели.
Поэтому еще задолго до того, как они увидели
Черинг Кросс, Сайсели возненавидела этого спесивого,
властного а жадного человека, который скрывал шестокость
под личиной добродетели и, преследуя свои личные
цели, произносил громкие слова о боге и короле.
Однако, наученная горьким опытом, она умела скрывать
свои чувства, так как боялась нажить врага в человеке,
имевшем возможность погубить ее, и скрепя
сердце принудила к этому Эмлин. Дело осложнялось
и тем, что Сайсели была красива и некоторые из спутников
ревизора заговаривали с нею так, что не понять
их было невозможно. Кончилось все это тем, что, налетев
на одного из них, Томас Болл задал ему такую
взбучку, какой тот еще никогда не получал, после чего
возникли неприятности, от которых пришлось откупаться
деньга ми.и.
---------------------
' .Скак жена Пентефрия вцепилась в Иосифа
Прекрасного. — Библейский миф рассказывает, что жена придворного
египетского фараона Пентефрия воспылала страстью к находившемуся
в рабстве у ее мужа юноше Иосифу Прекрасному, но
тот отверг ее домогательства.
Однако в целом все шло не так уж плохо. Королевскому
ревизору и его спутникам никто повредить не
омел; осень стояла погожая, мальчуган ничем не болел,
а места, по которым они проезжали, были для Сайсели
полны левизны и интереса.
Наконец однажды, выехав из Барнета, они к вечеру
добрались до столицы, показавшейся ей чудесным городом,
— никогда еще не видала она такого множества
домов и людей, деловито сновавших взад и вперед по
узким улицам, которые с наступлением темноты освещались
фонарями. Тут произошел оживленный спор, где
им остановиться. Доктор Ли сказал, что он знает один
дом, который им вполне подошел бы, но Эмлин и слышать
об этом не хотела: она уверена была, что там их
обворуют; мысль о драгоценностях, которые они втайне
от всех хранили на себе, не давала ей покоя. Вспомнив
о двоюродном брате своей матери, золотых дел мастере,
по имени Смит, который еще года два тому назад был
жив и обитал в Чипсайде, она заявила, что непременно
его разыщет.
Они отправились в Чипсайд, взяв в качестве провожатого
одного из писцов ревизора — не того, которого
поколотил Болл, а другого, — и, наконец, поискав немного,
обнаружили в глубине одного двора довольно невзрачный
дом Джекоба Смита с тремя шарами вместо
вывески. Эмлин спешилась и, так как дверь оказалась не
запертой, вошла .в дом, где ее встретил седобородый старик
в поднятых да лоб роговых очках и с такими же,
как у нее самой, черными глазами — ведь у них обоих
текла в жилах цыганская кровь.
Разговора их Сайсели не слышала, но старик вышел
к ней вместе с Эмлин и довольно долго осматривал ее и
Болла с ног до головы, словно снимал с них мерку. Наконец
он сказал, что от своей родственницы, которой не
видел уже лет тридцать, он узнал, что обе они и их слуга
хотят снять помещение; свободные комнаты у него
есть, и они могут получить их за соответствующую плату.
Сайсели спросила, сколько это будет стоить, и, когда
он назвал сумму — десять шиллингов серебром в неделю
за всех троих и их лошадей, которые будут помещены
в конюшне неподалеку, — велела Эмлин выдать
ему один фунт золотом вперед. Он взял деньги, надкусил
золотые монеты, чтобы убедиться в ах качестве, но не
спрятал в карман, а предложил жильцам сперва осмотреть
помещение. Они прошли в комнаты и, найдя их чистыми
и удобными, хотя и несколько темноватыми, заключили
сделку с хозяином, после чего отпустили своего
провожатого-писца с поручением сообщить адрес доктору
Ли, пообещавшему известить их о ходе дела, как
только ему удастся продвинуть его.
Когда он ушел, а Томас Болл в сопровождении подмастерья
отвел в конюшню верховых и вьючную лошадь,
старик стал вести себя иначе, пригласил их в комнату
для посетителей, расположенную за мастерской, и послал
свою домоправительницу, женщину не очень молодую,
но приятной внешности, приготовить для всех еду.
Сам же принялся угощать их всевозможными наливками
из приземистых голландских бутылок. Он п
...Закладка в соц.сетях
