Жанр: История
Исторические труды
Николай Гумилев. Путешествие в страну эфира
Рассказ
Старый доктор говорил: "Наркотики не на всех действуют
одинаково; один умрет от грана кокаина, другой съест пять гран
и точно чашку черного кофе выпьет. Я знал одну даму, которая
грезила во время хлороформирования и видела поистине
удивительные вещи; другие попросту засыпают. Правда, бывают и
постоянные эффекты, например, сияющие озера курильщиков опиума,
но в общем тут, очевидно, таится целая наука, доныне лишь
подозреваемая, палеонтология де Кювье, что ли. Вот вы,
молодежь, могли бы послужить человечеству и стать отличным
пушечным мясом в руках опытного исследователя. Главное -
материалы, материалы", - и он поднял к лицу запачканный чем-то
синий палец.
Странный это был доктор. Мы позвали его случайно прекратить
истерику Инны, не потому, чтоб не могли сделать это сами, а
просто нам надоело обычное зрелище мокрых полотенец, смятых
подушек, и захотелось быть в стороне от всего этого. Он вошел
степенно, помахивая очень приличной седой бородкой, и сразу
вылечил Инну, дав ей понюхать какое-то кисловатое снадобье.
Потом не отказался от чашки кофе, расселся и принялся болтать,
задирая нос несколько больше, чем позволяла его старость. Мне
это было безразлично, но Мезенцов, любивший хорошие манеры,
бесился. С несколько утрированной любезностью он осведомился,
не результатом ли подобных опытов является та синяя краска,
которой замазаны руки и костюм доктора.
- Да, - важно ответил тот, - я последнее время много работал
над свойствами эфира.
- Но, - настаивал Мезенцов, - насколько мне известно, эфир -
жидкость летучая, и она давно успела бы испариться, так как, -
тут он посмотрел на часы, - мы имеем счастье наслаждаться,
вашим обществом уже около двух часов.
- Но ведь я же все время твержу вам, - нетерпеливо
воскликнул доктор, - что науке почти ничего неизвестно о
действиях наркотиков на организм. Только я кое-что в этом
смыслю, я! И могу заверить вас, мой добрый юноша, - Мезенцова,
которому было уже тридцать, передернуло, - могу заверить вас,
что, если вы купите в любом аптекарском магазине склянку эфира,
вы увидите вещь гораздо удивительнее синего цвета моих рук,
который, кстати сказать, вас совсем не касается. На гривенник
эфира, господа, и эта чудесная турецкая шаль на барышне
покажется вам грязной тряпкой по сравнению с тем, что вы
узнаете.
Он сухо раскланялся, и я вышел его проводить. Возвращаясь, я
услышал Инну, которая своим томным и, как всегда после
истерики, слегка хриплым голосом выговаривала Мезенцову:
- Зачем вы его так, он в самом деле умен.
- Но я, честное слово, не согласен служить пушечным мясом в
руках человека, который не умеет даже умыться как следует, -
оправдывался Мезенцов.
- Я всецело на вашей стороне, Инна, - вступился я, - и думаю
что нам придется прибегнуть к чему-нибудь такому, если мы не
хотим, чтобы наша милая тройка распалась. Бодлера мы выучили
наизусть, от надушенных папирос нас тошнит, и даже самый легкий
флирт никак не может наладиться.
- Не правда ли, милый Грант, не правда ли? -как-то сразу
оживилась Инна. - Вы принесете ко мне эфиру, и мы все вместе
будем его нюхать. И Мезенцов будет... конечно.
- Но это же вредно! - ворчал тот. - Под глазами пойдут
круги, будут дрожать руки...
- А у вас так не дрожат руки? - совсем озлилась Инна. -
Попробуйте, поднимите стакан с водой! Ага, не смеете, так
скажете, не дрожат?!
Мезенцов обиженно отошел к окну.
- Я завтра не могу, - сказал я.
- А я послезавтра, - отозвался Мезенцов.
- Господи, какие скучные! - воскликнула Инна. - Эта ваша
вечная занятость совсем не изящна. Ведь не чиновники же вы,
наконец! Слушайте, вот мое последнее слово: в субботу, ровно в
восемь, не спорьте - я все равно не слушаю, вы будете у меня с
тремя склянками эфира. Выйдет что-нибудь - хорошо, а не выйдет,
мы пойдем куда-нибудь. Так помните, в субботу! А сейчас
уходите, мне надо переодеваться.
В субботу Мезенцов зашел за мной, чтобы вместе обедать. Мы
любили иногда такие тихие обеды за одной бутылкой вина, с
нравоучительными разговорами и чувствительными воспоминаниями.
После них особенно приятно было приниматься за наше обычное, не
всегда пристойное ничегонеделание.
На этот раз, сидя в общем зале ресторана, заглушаемые
громовым ревом оркестра, мы обменивались впечатлениями от Инны
Я был ей представлен месяца два тому назад и через несколько
дней привел к ней Мезенцова. Ей было лет двадцать, жила она в
одной, но очень большой комнате, снимая ее в совсем безличной и
тихой семье. Она была довольно образованна, по-видимому со
средствами, жила одно время за границей, фамилия ее была не
русская. Вот все, что мы знали о ней с внешней стороны. Но зато
мы оба были согласны, что нам не приходилось встречать более
умной, красивой, свободной и капризной девушки, чем Инна. А что
она была девушкой, в этом клялся Мезенцов, умевший
восстановлять прошлое женщины по ее походке, выражению глаз и
углам губ. Здесь он считал себя знатоком и не без основания,
так что я ему верил.
В конце обеда мы решили, что вдыхать эфир слишком глупо, что
гораздо лучше увести Инну на скетинг, и в половине девятого
подъехали к ее дому, везя с собою большого бумажного змея,
которого Мезенцов купил у бродячего торговца. Мы надеялись, что
этот подарок утешит Инну в отсутствии эфира.
Войдя, мы остановились в изумлении. Комната Инны
преобразилась совершенно. Все безделушки, все эстампы, такие
милые и привычные, были спрятаны, а кровать, стол и оттоманку
покрывали пестрые восточные платки, перемешанные со старинной
цветной парчей. Мезенцов потом мне признался, что на него это
убранство произвело впечатление готовящейся выставки фарфора
или эмалей. Впрочем, ткани были отличные, а цвета драпировки
подобраны с большим вкусом.
Но удивительнее всего была сама Инна. Она стояла посреди
комнаты в настоящем шелковом костюме баядеры с двумя круглыми
вставками для груди, на голых от колена ногах были надеты
широкие туфли без задников, между туникой и шароварами белела
полоска живота, а тонкие, чуть-чуть смуглые руки обвивали
широкие медные браслеты. Она сосала сахар, намоченный в
одеколоне, чтобы зрачки были больше и ярче. Признаюсь, я
немного смутился, хотя часто видел таких баядерок в храмах
Бенареса и Дели. Мезенцов немного улыбался и старался куданибудь
сунуть своего бумажного змея. Наши надежды поехать в
скетинг рассеялись совершенно, когда мы заметили на столе три
больших граненых флакона.
- Здравствуйте, господа, - сказала Инна, не протягивая нам
руки, - светлый бог чудесных путешествий ждет нас давно. Берите
флаконы, занимайте места и начнем.
Мезенцов криво усмехнулся, но смолчал, я поднял глаза к
потолку.
- Что же, господа? - повторила так же серьезно Инна и первая
с флаконом легла на оттоманке.
- Как же его надо вдыхать? -спросил Мезенцов, неохотно
усаживаясь в кресло.
Но тут я, видя, что вдыхание неизбежно, и не желая терять
даром времени, вспомнил наставления одного знакомого эфиромана.
- Приложите одну ноздрю к горлышку и вдыхайте ею, а другую
зажмите. Кроме того, не дышите ртом, надо, чтобы в легкие
попадал один эфир, - сказал я и подал пример, откупорив свой
флакон.
Инна поглядела на меня долгим признательным взглядом, и мы
замолчали.
Через несколько минут странного томления я услышал
металлический голос Мезенцова:
- Я чувствую, что поднимаюсь.
Ему никто не ответил.
Закрыв глаза, испытывая невыразимое томленье, я пролетел уже
миллионы миль, но странно пролетел их внутрь себя. Та
бесконечность, которая прежде окружала меня, отошла, потемнела,
а взамен ее открылась другая, сияющая во мне. Нарушено постылое
равновесие центробежной и центростремительной силы духа, и как
жаворонок, сложив крылья, падает на землю, так золотая точка
сознания падает вглубь и вглубь, и нет падению конца, и конец
невозможен. Открываются неведомые страны. Словно китайские
тени, проплывают силуэты, на земле их назвали бы единорогами,
храмами и травами. Порою, когда от сладкого удушья спирается
дух, мягкий толчок опрокидывает меня на спину, и я мерно
качаюсь на зеленых и красных, волокнистых облаках. Дивные такие
облака! Надо мной они, подо мной, и густые, и пространства
видишь сквозь них, белые, белые пространства. Снова нарастает
удушье, снова толчок, но теперь уже паришь безмерно ниже, ближе
к сияющему центру. Облака меняют очертания, взвиваются, как
одежда танцующих, это безумие красных и зеленых облаков.
Море вокруг, рыжее, плещущее яро. На гребнях волн синяя
пена; не в ней ли доктор запачкал свои руки и пиджак?
Я поплыл на запад. Кругом плескались дельфины, чайки резали
крыльями волну, а меня захлестывала горькая вода, и я был готов
потерять сознание. Наконец, захлебнувшись, я почувствовал, что
у меня идет носом кровь, и это меня освежило. Но кровь была
синяя, как пена в этом море, и я опять вспомнил доктора.
Огромный вал выплеснул меня на серебряный песок, и я
догадался, что это острова Совершенного Счастья. Их было пять.
Как отдыхающие верблюды, лежали они посреди моря, и я угадывал
длинные шеи, маленькие головки и характерный изгиб задних ног.
Я пробегал под пышновеерными пальмами, подбрасывал раковины,
смеялся. Казалось, что так было всегда и всегда будет. Но я
понял, что будет совсем другое, миновал один поворот.
Нагая Инна стояла предо мной на широком белом камне. Руки,
ноги, плечи и волосы ее были покрыты тяжелыми драгоценностями,
расположенными с такой строгой симметрией, что чудилось, они
держатся только связанные дикой и страшной Инниной красотой. Ее
щеки розовели, губы были полураскрыты, как у переводящего
дыханье, расширенные, потемневшие зрачки сияли необычайно.
- Подойдите ко мне, Грант, - прозвучал ее прозрачный и
желтый, как мед, голос. - Разве вы не видите, что я живая?
Я приблизился и, протянув руку, коснулся ее маленькой, креп
кой, удлиненной груди.
- Я живая, я живая, - повторяла она, и от этих слов веяло
страшным и приятным запахом канувших в бездонность земных трав.
Вдруг ее руки легли вокруг моей шеи, и я почувствовал легкий
жар ее груди и шумную прелесть близко склонившегося горячего
лица.
- Унеси меня, - говорила она, - ведь ты тоже живой
Я схватил ее и побежал. Она прижалась ко мне, торопя
- Скорей! Скорей!
Я упал на поляне, покрытой белым песком, а кругом стеною
вставала хвоя. Я поцеловал Инну в губы. Она молчала, только
глаза ее смеялись. Тогда я поцеловал ее опять...
Сколько времени мы пробыли на этой поляне - я не знаю. Знаю
только, что ни в одном из сералей Востока, ни в одном из чайных
домиков Японии не было столько дразнящих и восхитительных ласк.
Временами мы теряли сознание, себя и друг друга, и тогда
похожий на большого византийского ангела андрогин говорил о
своем последнем блаженстве и жаждал разделения, как женщина
жаждет печали. И тотчас же вновь начиналось сладкое любопытство
друг к другу.
Какая-то большая планета заглянула на нашу поляну и прошла
мимо. Мы приняли это за знак и, обнявшись, помчались ввысь.
Снова красные и зеленые облака катали нас на своих дугообразных
хребтах, снова звучали резкие, гнусные голоса всемирных гуляк.
Бледный, с закрытыми глазами, в стороне поднимался Мезенцов, и
его пергаментный лоб оплетали карминно-красные розы. Я знал,
что он бормочет заклинанья и творит волшебство, хотя он не
поднимал рук и не разжимал губ. Но что это? Красные и зеленые
облака кончились, и мы среди белого света, среди фигур
бесформенных и туманных, которых не было раньше. Значит, мы
потеряли направление, и вместо того, чтобы лететь вверх, к
внешнему миру, опустились вниз, в неизвестность. Я посмотрел на
Инну, она была бледна, но молчала. Она еще ничего не заметила.
Место это напоминало античный театр или большую аудиторию
Сорбонны. В обширном амфитеатре, расположенном полукругом,
толпились закутанные в белое безмолвные фигуры. Мы очутились
среди них, и из всеобщей белизны ярко выделялись розы Мезенцова
и драгоценности Инны.
Перед нами, там, где должны были бы находиться актеры или
кафедры, я увидел старого доктора. В черном изящном сюртуке он
походил на лектора и двигался как человек, вполне владеющий
своей аудиторией. Очевидно было, что он сейчас начнет говорить.
Как перед большой опасностью, у меня сжалось сердце, захотелось
крикнуть, но было поздно. Я услышал ровный, твердый голос,
сразу наполнивший все пространство.
"Господа! Лучшее средство понять друг друга - это полная
искренность. Я бы с удовольствием обманул вас, если бы мне было
это нужно. Но это мне не нужно. Чем отчетливее вы будете
сознавать свое положение, тем выгоднее для меня. Я даже буду
пугать вас, искушать. Моя правдивость сделает то, что вы
сумеете противостоять всякому искушению. Вы находитесь сейчас в
моей стране, я предлагаю вам остаться в ней навсегда.
Подумайте! Отказаться от любви и ненависти, смен дня и ночи. У
кого есть дети, должен отказаться от детей. У кого есть слава,
должен отказаться от славы. Под силу ли вам столько отречений?
"Я ничего не скрываю. Пока вы коснулись лишь кожицы плода и
не знаете его вкуса. Может быть, он вам покажется терпким или
кислым, слишком сладким или слишком ароматным. И когда вы
раскусите косточку, не услышите ли вы тихого, страшного запаха
горького миндаля? Кто из вас любит неизвестность, хочет, чтобы
завтрашний день был целомудрен, как невеста, не оскорбленная
даже в мечтах?
"Только тех, чей дух подобен электрической волне, только
веселых пожирателей пространств зову я к себе. Они встретят
здесь неизмеримость, достойную их. Здесь все, рожденное в
первый раз, не походит на другое. Здесь нет смерти, прерывающей
радость, движенья, познанья и любованья. И здесь все вам
родное, потому что все - это вы сами! Но время идет, срок
близится; или разбейте склянки с эфиром, или вы навеки в моей
стране!"
Доктор кончил и наклонился. Бурный восторг всколыхнул
собрание. Замахали белые рукава, и понесся оглушительный ропот:
"Доктора, доктора!"
Я никогда не думал, чтобы лицо Инны могло засветиться таким
безмолвным счастьем, таким трепетным обожаньем. Мезенцова я не
заметил, хотя и высматривал его в толпе. Между тем, крики все
разрастались, и я испытал смутное беспокойство. У меня как-то
отяжелели ноги, и я стал замечать мое затрудненное дыханье.
Вдруг над самым ухом я услышал озабоченный голос Мезенцова,
зовущего доктора, и открыл глаза.
Мой флакон эфира был почти пуст. Мне чудилось, точно меня
откуда-то бросили в эту, уже знакомую, комнату, с восточными
тканями и парчой.
- Разве ты не видишь, что с Инной? Ведь она умирает! -
кричал Мезенцов, склонившись над оттоманкой.
Я подбежал к нему. Инна лежала, не дыша, с полуоткрытыми
побелевшими губами, а на лбу ее надулась тонкая синяя жила.
- Отними же у нее эфир, - пробормотал я и сам поспешил
дернуть ее флакон. Она вздрогнула, лицо ее исказилось от муки,
и, не открывая глаз, уткнувшись лицом в подушку, она зарыдала
сразу, как ушибшийся ребенок.
- Истерика! Слава Богу, - сказал Мезенцов, опуская полотенце
в кувшин с водою, - только теперь уже мы не позовем доктора,
нет, довольно! - он стал смачивать Инне лоб и виски, я держал
ее за руку. Через полчаса мы могли начать разговор.
Я обладаю особенно цепкой памятью чудесного, всегда помню
все мои сны, и понятно, что мне хотелось рассказывать после
всех. Инна была еще слаба, и первым начал Мезенцов.
- Я ничего не видел, но испытывал престранное чувство. Я
качался, падал, поднимался и совершенно забыл различие между
добром и злом. Это меня так забавляло, что я решил причинить
кому-нибудь зло и только не знал кому, потому что никого не
видел. Когда мне это надоело, я без труда открыл глаза.
Потом рассказывала Инна:
- Я не помню, я не помню, но ах, если бы я могла вспомнить!
Я была среди облаков, потом на каком-то песке, и мне было так
хорошо. Мне кажется, я и теперь чувствую всю теплоту того
счастья. Зачем вы отняли у меня эфир? Надо было продолжать.
Я сказал, что я тоже видел облака, что они были красные и
зеленые, что я слышал голоса и целые разговоры, но повторить их
не могу. Бог знает почему, мне захотелось скрытничать. Инна на
все радостно кивала головой и, когда я кончил, воскликнула:
- Завтра же мы начнем опять, только надо больше эфиру.
- Нет, Инна, - ответил я, - завтра мы ничего не увидим, у
нас только разболится голова. Мне говорили, что эфир действует
только на неподготовленный к нему организм, и, лишь отвыкнув от
него, мы можем вновь что-нибудь увидеть.
- Когда же мы отвыкнем?
- Года через три!
- Вы смеетесь надо мной, - рассердилась Инна, - я могу
подождать неделю, ну две, и то это будет пытка, но три года...
нет, Грант, вы должны что-нибудь придумать.
- Тогда, - пошутил я, - поезжайте в Ирландию к настоящим
эфироманам, их там целая секта. Они, конечно, знают более
совершенные способы вдыхания, да и эфир у них, наверно, чище.
Только умирают они очень быстро, а то были бы счастливейшими из
людей.
Инна ничего не ответила и задумалась. Мезенцов поднялся,
чтобы уйти, я пошел с ним. Мы молчали. Во рту неприятно пахло
эфиром, папироса казалась горькой.
Когда мы опять зашли к Инне, нам сказали, что она уехала, и
передали записку, оставленную на мое имя.
"Спасибо за совет, милый Грант! Я еду в Ирландию и, надеюсь,
найду там то, чего искала всю жизнь. Кланяйтесь Мезенцову. Ваша
Инна.
Р.S. Зачем вы тогда отняли у меня эфир?"
Мезенцов тоже прочитал записку, помолчали сказал тише
обыкновенного:
- Ты заметил, как странно изменились после эфира глаза и
губы Инны? Можно подумать, что у нее был любовник.
Я пожал плечами и понял, что самая капризная, самая красивая
девушка навсегда вышла из моей жизни.
Last-modified: Tue, 17-Mar-98 14:24:24 GMT
Николай Гумилев. Принцесса Зара
— Ты действительно из племени Зогар, что на озере Чад? —
спросила старуха, когда ее спутник вступил в полосу лунного
света.
Не отвечая, он откинул ткань, скрывавшую его лицо и грудь,
и перед старухой открылись могучие мускулы под темной бронзовой
кожей родившегося в Африке араба. Открылся и священный знак на
лбу, даваемый только особенно важным посланцам. Он успокоил
подозрительность старческих дум.
— Ну, хорошо, — бормотала старуха, — я знаю, что людям
из племени Зогар можно верить. Это не то, что наши занзибарские
молодцы. Их бы уж я не повела в покои принцессы Зары. Что для
них дочь великого бея? Товар, каким они нагружают свои суда для
отправки в Константинополь. Но ты показал мне амулет, который
заставил биться мое старческое сердце. Ведь я тоже с озера Чад.
Да и червонцы твои звончей и полновесней наших, сплошь
опиленных иерусалимскими ростовщиками.
Ее спутник не отвечал ни слова, был бледен и, казалось,
напряженно думал о чем-то. Они осторожно крались вдоль стены по
мощенному белыми плитами двору занзибарского дворца. Где-то
совсем около них, невидимый, глухо клокотал океан, и
неподвижный воздух тропической ночи был напоен его свежим
дыханием. Лунный свет серебряными полосами ложился на влаге
черных бассейнов и отсвечивался в каплях, застывших на розовом
мраморе ступеней. Звезды наклонялись близко-близко, и были
лживы и уверенны, как очи девушки, которая согрешила и хочет
скрыть свой позор. Зачем в этот мир роскоши и греха пришел
обитатель широких равнин и зеленых дебрей, воин стройный, в
ожерельи из львиных зубов?
Давно спутаны страницы в книге судеб, и никто не знает,
какими удивительными путями придет он к своей гибели.
Вот перед путниками зачернели арка и маленькая дверь,
ведущая в девичью половину гарема. Два условные удара бронзовым
молотком, сверкающие зрачки молодой негритянки, и они вошли.
Было тускло, красноватое пламя светильника, но и оно позволяло
разглядеть сказочное богатство персидских ковров, украсивших
стены и пол, сидения сандалового дерева с инкрустациями
слоновой кости, небрежно брошенные музыкальные инструменты и
фразы святого Корана, зеленой эмалью начертанные на золотых
щитах.
Неподвижный и легкий стоял аромат мускуса, индийских духов
и юного девичьего тела. Принцесса Зара, вся закутанная в шелка,
сидела на низкой и широкой тахте. Казалось, не для любви, а для
чего-то высшего были созданы ее неподвижные, точно из коралла
вырезанные губы, слишком тонкий стан и прекрасные глаза с их
загадочно-печальным взглядом. На руках, обнаженных по локоть,
позванивали золотые чеканенные браслеты, и узкий обруч
поддерживал роскошную тяжесть темных кудрей. Статный пришелец
понял, что он не ошибся, придя сюда.
Склонившись, срывающимся от волнения голосом, он просил
принцессу удалить женщин, потому что только наедине он мог
открыть ей свою великую тайну, от дымных озер и опасных долин
приведшую его в Занзибар.
Ничего не ответила Зара, но старуха заторопилась, увлекая
за собой невольницу.
— Не бойся ничего, дитя мое, — шептала она принцессе, —
он не сделает тебе дурного. Людям из племени Зогар можно
верить.
И скрылась, подобострастная, с успокоительным
подмигиванием и смешками, и, как покорная собака, последовала
за ней негритянка. Пришелец и Зара остались одни.
— Кто ты? — спросила Зара так тихо, что можно было
только догадаться о красоте и звучности ее голоса, — кто ты и
зачем ты пришел?
И, содрогнувшись, ответил ей высокий пришелец:
— Я из племени Зогар, с великого и священного озера Чад.
Младший сын вождя, я считался сильным среди сильных, отважным
среди отважных. В ночных битвах я не раз побеждал рыкающих
златогривых львов, и свирепые пантеры, заслыша мои шаги,
прятались в глухих оврагах. Смуглые девы чужих племен не раз
звонко рыдали над трупами павших от моей руки. Но однажды
военные барабаны загрохотали над равниной, люди племени Зогар
сошлись на холм, и великий жрец, начертав на моем лбу священный
знак посланника, указал мне путь к тебе. По течению реки Шари я
прошел в область Ниам-Ниам, где низкорослые безобразные люди
пожирают друг друга и молятся богу, живущему в черном камне.
Ядовитые туманы Укереве напоили мое тело огнем лихорадки, около
Нгези я выдержал бой с громадной змеею, люди Ньязи сорок дней
гнались за мной по пятам, пока, наконец, слева от меня не
засверкали серебряные снега Килима-Нджаро. И восемь раз
полумесяц становился луной, прежде чем я пришел в Занзибар.
Высокий пришелец перевел дыхание, и Зара молчала, только
взглядом простым и усталым спросила его:
— Зачем?
И он продолжал:
— Верно Пророку племя Зогар, и милостив к нему Пророк.
Дивным счастьем одарил он его. В наших лесах живет Светлая
Дева, любимейшее создание Аллаха, радость и слава людей. По
природе единственная и божественная, она не умирает, но иногда
оставляет свою прежнюю оболочку, является в другой среди бедных
человеческих селений, и тогда великий жрец указывает, где ее
искать. За ней отправляется славнейший из племени, открывает ей
высокое назначение и уводит в царство изумрудных степей и
багряных закатов. Там живет она в счастливом уединении. Только
случайно можно увидеть ее. Но мы молимся ее невидимой, как
залогу высшего достоинства, которое праведные получают в садах
Аллаха. Потому что, если мужчины сильны и благочестивы, жены
прекрасны и верны, то только у непорочных девушек есть крылья
широкие и белоснежные, хотя и не замечаемые земным взором. Их
голос - как лютня старинных поэтов, их взоры прозрачны, как
влага источника, в изгнании утолившего жажду Пророка. Они выше
гурий, выше ангелов, они как души в седьмом кругу райских
блаженств.
Снова замолчал пришелец, и не отвечала Зара, только взгляд
ее стал загадочен и непроницаем, как те звезды, что светили
пришельцу в его пути. Но, охваченный своей великой мыслью,
ничего не заметил красивый араб, он продолжал:
— Называющая себя принцессой Зарой, ныне великий жрец
указал на тебя. Это ты — Светлая Дева лесов, и я зову тебя к
твоим владениям. Легконогий верблюд царственной породы с
шерстью шелковой и белой, как молоко, ждет нас, нетерпеливый,
привязанный к пальме. Как птицы, будем мы мчаться по лесам и
равнинам, в быстрых пирогах переплывать вспененные реки, пока
перед нами не засинеют священные воды озера Чад. На берегу его
есть долина, запрещенная для людей. Там рощи стройных пальм с
широкими листами и спелыми оранжевыми плодами теснятся вкруг
серебряных ручьев, где запах ирисов и пьяного алоэ. Там солнце,
ласковое и нежное, не дышит зноем, и его сияние сливается с
прохладой ветров. Там пчелы темного золота садятся на розы,
краснее, чем мантии древних царей. Там все — и солнце, и розы,
и ветер — говорят и мечтают о тебе. Ты поселишься в красивом
мраморном гроте, и резвые, как кони, водопады, будут услаждать
твои тихие взоры, золотой песок зацелует твои стройные ноги, и
ты будешь улыбаться причудливым раковинам. И когда на закате к
водопою придет стадо жирафов, ты погладишь шелка их
царственно-богатых шкур, и, ласкаясь, они заглянут в твои
восхищенные глаза.
Так будешь ты жить, пока не наскучишь волшебствами счастия
и не пожелаешь, подобно вечернему солнцу, уйти для новых
воплощений. Тогда снова на стук барабанов сойдется могучее
племя, и снова великий жрец укажет достойному, где найти тебя,
скрывшуюся под новой личиной. Не раз это было и не раз
повторится среди тысячелетий. Но теперь мы должны спешить. Уж
опаловая луна в своем неуклонном падении коснулась леса
магнолий, скоро юное солнце встанет над розовым океаном.
Торопись, пока не проснулись слуги великого бея. Звонкие
червонцы скуют уста старухи, а если нет, племя Зогар испытано в
искусстве владеть кинжалом.
Кончил пришелец и с надеждой протянул руки к Заре. Тихо и
сонно было в гареме, только за стеной рокотал океан, и печально
кричала какая-то неизвестная, но тревожная птица. Медленная,
гибкая, как лилия, встала принцесса Зара и устремила на араба
свой загадочный взор. Тихие и странные зашелестели ее слова:
— Ты хорошо говорил, пришелец, но я не знаю того, о чем
ты говорил. Если же я нравлюсь тебе и ты хочешь меня ласкать, я
охотно подчинюсь твоим желаниям. Ты красивее того европейца,
что недавно тоже ценой золота проникал сюда в гарем. Но он не
говорил мне ничего, он только улыбался и обнимал меня, как
хотел. Купленной рабыней стояла я перед ним, но мне была сладка
горечь его ласк, и я плакала, когда он уехал. Теперь передо
мною ты: если хочешь, я буду твоей.
И, полуоткрыв на груди шелковую ткань и полузакрыв глаза,
она ждала.
Безумным от муки взором смотрел на нее высокий пришелец.
Так вот она, Светлая Дева Лесов, которой он молился всю жизнь,
которой молились его отцы и деды, Вот она, униженная и не
осознающая своего позора, с грешной улыбкой на нежных устах!
Красные молнии мысли сплетались в его мозгу, кто-то чудовищный
и торжествующий уродливой ногой наступил ему прямо на сердце.
Широкие равнины, дни веселых охот, радости славы, — что все
это перед нечеловеческой болью, обуявшей его душу?! Случайно
нащупанный острый кинжал. Верный и твердый удар в грудь. И,
пошатнувшись, упал сильный воин лицом вниз, вздрагивая и
обагряя горячей кровью дорогие персидские ковры.
Неподвижно, еще не в силах сообразить происшедшее, стояла
гибкая Зара, прислонясь к узорчатой стене. Гордая своей
красотой, она хотела только испытать, останется ли ее прелесть
необоримой и в унижении, она не поняла, к чему ее звали. И в ее
душе уже шевелилось сожаление, зачем, подчиняясь опасному
девичьему капризу, она солгала и обманула пришельца, звавшего
ее к возможному и ослепительному счастью.
А на самом рассвете свирепая гиена растерзала привязанного
к пальме белоснежного верблюда.
Last-modified: Wed, 22-Apr-98 19:57:55 GMT
Закладка в соц.сетях
