Жанр: История
Сказание об Омаре Хайяме
...му же все это, я спрашиваю? Хаким подумал
немного, поклонился, словно бы кланяясь создателю Книги. И это очень
пришлось по душе великому муфтию. Но ведь и хороший человек, ведь и
правоверный может выйти на неверную стезю, и тогда глаза его
закрываются плотной завесой, и не видит он ничего, кроме неверной
стези, на которой стоит. Это так. Великий муфтий может привести тому
много примеров, и каждый из них будет уроком для всего сущего, уроком
жестоким, но полезным.
- Мой учитель, - начал хаким, - который есть и пребудет, великий
Ибн Сина, философией своею и знаниями своими усугубил значение
учения нашего и силу его...
- Ибн Сина? - спросил муфтий.
- Да, он.
- Ибн Сина? - повторил это имя муфтий. - Но при чем он? Он был
любимцем шахов и хаканов, его имя на святилищах наших. Он слишком
велик, чтобы произносить имя его на этой плоской кровле. Он проникал в
сердце мусульман, он врачевал во имя аллаха, прославлял имя его.
- Я отдаю себе отчет в том, что я ничто перед моим учителем, - с
горечью сказал хаким. - И мы не стоим мизинца его. Но смею
утверждать, что идем по стопам его и дорога, указанная им, пряма и
верна.
И тогда муфтий спросил в упор:
- Какое же из благодеяний господа нашего вы сочтете ложным? - И он
оглядел всех, кто стоял вместе с ним на этой кровле.
- Проникнуть в тайны небесные не что иное, как найти дорогу к судьбе
и душе человека. Разве расположение светил безразлично его величеству,
тебе или простому землепашцу?
А муфтий твердил свое:
- Какое же из благодеяний господа нашего вы сочтете ложным?
- Работая здесь и не смыкая глаз по ночам, мы думаем о величии его и
поражены тем, что видим. Разве это не есть одно из благодеяний его,
дарованных нам?
- Нет, - отрезал муфтий, - я не о том. Я спрашиваю: "Какое же из
благодеяний господа нашего вы сочтете ложным?" Тем самым я говорю:
для чего суета на этой кровле и ночи, полные бдения, в то время, когда
положено спать?
- А познания? - спокойно сказал хаким.
- Какие? Во имя чего и кого?
- В Книге сказано: "Опираясь на зеленые подушки и прекрасные
ковры..." Мы хотим, опираясь на них, то есть на господа нашего, найти
решение многих тайн земли и неба. Но тайн миллион миллионов, и чем
больше открываешь их, тем больше рождается тайн.
- Это так, - согласился муфтий.
- Мы желаем, наблюдая светила, воздать должное имени его и замыслам
его.
Муфтий улыбнулся, как бы спрашивая: "А так ли это?" Однако
хаким, словно не замечая этого, продолжал:
- Тысяча наблюдений - тысяча результатов. Тысяча наблюдений -
тысяча исправлений. Поправка к поправке, и еще раз поправка к
поправке, и мы, наконец, приходим к истине. Возможно, все еще
приближенной к истинной истине. И эти движения, которые есть наука,
будут накоплением знаний, угодных человеку.
- Человеку? - прошептал муфтий.
- Человеку? - недоверчиво повторил муфтий.
- Да, - сказал хаким.
- А не ему? - и муфтий указал на небо. Указал глазами, полными
благочестия.
- И ему тоже.
Муфтию не очень понравился ответ Омара Хайяма: что значит
"тоже"? И можно ли ставить на одну доску человека и небо? Этот
ученый, кажется, готов пойти еще дальше и поднять человека выше
небесных сфер. Особенно в своих стихах... И муфтий спросил, как бы
невзначай:
- Омар, а как твои стихи?
- Мои? - удивился хаким.
- Ты же поэт, - сказал великий муфтий.
- О нет! Я не могу претендовать на столь высокое звание.
- Разве оно выше звания ученого?
- Несомненно.
Муфтий многозначительно произнес:
- Мне приходилось читать кое-какие рубаи...
Хаким продолжал, словно не расслышав слов муфтия:
- Нет, я не поэт. Поэт - это Фирдоуси. Если человек порою и грешит
стишками, он еще не поэт.
- А кто же?
- Так просто... мелкий баловник...
- А я-то думал... - проговорил муфтий, но не закончил своей мысли.
Он хитровато посмотрел на хакима. И еще раз повторил: - А я-то
думал...
И начал спускаться вниз по лестнице.
Хаким предложил гостю отобедать, но тот отказался под
благовидным предлогом: ждут во дворце...
Хаким и его друзья проводили муфтия и его спутников до ворот.
Здесь муфтий остановился, чтобы напоследок посмотреть на
обсерваторию. Покачал головой, но не сказал ни слова. А на прощание
все же припомнил "поэта".
- Значит, вовсе не поэт? - спросил он.
- Истинный поэт - Фирдоуси, - уклончиво ответил хаким.
- Я рад, что рубаи, которые ходят по рукам, не принадлежат поэту. - И
муфтий вышел за ворота вместе со своими провожатыми.
Когда ученые остались одни, Исфизари спросил хакима:
- К добру ли этот визит? На это хаким ответил:
- Пока здравствует главный визирь, эта обсерватория будет стоять как
скала.
- А потом?
Хаким подумал, подумал и сказал:
- Надо жить радостью сегодняшнего дня, надо вкушать все
сладости сегодняшнего дня. - И весело добавил: - Нас ждет обед!
13.
ЗДЕСЬ РАССКАЗЫВАЕТСЯ
ОБ УТРЕННЕЙ ПРОГУЛКЕ
ПО БЕРЕГУ ЗАЕНДЕРУНДА
Восток алел, желтые зубцы окрестных гор покрылись розоватой краской,
одна за другою гасли звезды. Воздух как бы оцепенел, предвещая
жестокий зной.
Омар Хайям сказал своему другу Меймуни Васети - математику и
астроному:
- Мы всю ночь следили за звездами. Никто не может сказать, что же мы
высмотрели. Даже ты. И я тоже. Ценность этой ночи с точки зрения
науки, может быть, определится после нашей смерти. Вот чаши с вином,
вот хлеб и пастуший сыр. Позавтракаем и пройдемся немного по грешной
земле. Посмотрим, что творится на ней.
Меймуни Васети согласился с хакимом. И после завтрака они
направились на берег Заендерунда, на тот, на левый, где больше всего
зелени. Перейдя через кирпичный многоарочный мост, они свернули
налево и оказались в двух шагах от полусонных струй Заендерунда.
- Мы пойдем против течения, - сказал Омар Хайям. Васети
усмехнулся.
- Я знаю эту твою страсть - идти против течения. Хаким был одет в
голубую шелковую кабу и подпоясан зеленой шалью, то есть кушаком.
Васети, как всегда, - в кабу из легкой шерсти неопределенного цвета. "К
такой грязь и пыль не пристают", - шутил он.
- Друг мой, - сказал Омар Хайям, - сколько бы мы ни глядели на
звезды - а нам смотреть на них всю жизнь, - все равно придется
спускаться на землю. Мы рождаемся здесь, любим здесь женщин и
умираем. А потом прорастаем травою или из нас делают кувшины для
вина.
- Дорогой Омар, - сказал Васети, - а есть ли в таком случае смысл в
наших бдениях?
- Огромный! - воскликнул Омар Хайям.
- Круговращение планет настолько уж важно?
- Безумно!
- И эти календари, и расчеты времени, и параллельные линии?
Хайям остановился и посмотрел в глаза своему другу:
- А ты мог бы жить без них?
- Откровенно?
- Да, только откровенно.
- Нет, не мог бы.
- Вот видишь!
Друзья двинулись дальше.
- Милый Меймуни, ты умнее, чем хочешь казаться. А потому не
заставляй повторять давно известные истины. Мой покойный отец отдал
меня в учение достопочтенному Насиру ад-Дину Шейху Мухаммеду
Мансуру. Этот ученый муж жил в Нишапуре, имел своих учеников, и
главное занятие его было богословие. Со мною вместе учился
замечательный наш поэт Санаи. И я помню, как учитель, отвечая на наши
глупые вопросы, объяснял нам, его ученикам, все давным-давно ясное и
понятное. Вроде: Джейхун течет на севере, а Нил - где-то на юге, а Ганг
- на востоке... К несчастью или счастью - это пусть решает каждый, -
аллах создал человека. Адам сделал все для того, чтобы мы
расплодились. А раз так, то надо жить, хотя это не так уж просто. А жить
- это значит любить, учиться, учить, смотреть на звезды, решать
задачи...
Хайям указал на рыбаков, закинувших свои сети в реку. Иные
удили рыбу с берега и, занятые своим делом, казалось, никого не
замечали. Им не было дела до прелестного восхода, когда с каждым
мгновением меняются в мире краски, когда все, начиная с небес и кончая
тоненькой былинкой, по-своему переживает этот переход от ночи ко дню.
- Они добывают себе пищу, - сказал Хайям, - часть улова продадут
на базаре и на заработанные дирхемы попытаются накормить свою
семью. Это не так-то просто.
Васети пригляделся к изможденным и огрубевшим под солнцем
лицам рыбаков и сказал:
- Омар, ты полагаешь, что точное определение продолжительности года
или круговращения планет окажет некоторую помощь этим людям?
Хайям сорвал травинку и внимательно разглядывал ее.
- Их счастье в том, - сказал Хайям, - что живут они сегодняшним
днем. Это, можно сказать, лекарство и для души, и для тела.
Они присели на огромное бревно, которое лежало у самой реки.
Под ногами у них плескалась чистая, голубовато-зеленая вода. Она
мчалась вперед, но у самого берега замедляла бег настолько, что,
казалось, течет обратно.
Хайям поднял с земли кривую хворостинку длиною в три или
четыре локтя и опустил ее одним концом в воду.
- Признаюсь тебе, - сказал Хайям, - я много думаю об Адаме и о тех,
кто за семь тысячелетий со дня сотворения человека прошел через этот
караван-сарай, именуемый миром. Зачем все это и во имя чего? Я этого
не знаю.
- А что сказано по этому поводу у Аристотеля? - спросил Васети.
- Кажется, ничего.
- Разве вся его философия о движении не есть подтверждение
необходимости смены поколений! В конечном счете, не в этом ли смысл
жизни?
- Меймуни, возразить мне нечего... - Омар Хайям хлестнул воду
хворостинкой, а потом попытался прочертить прямую против течения. -
Видишь? Вода сопротивляется. Жизнь, точно вода: она сопротивляется
тем, кто идет против течения.
Васети ухмыльнулся.
- И плыть всегда по течению тоже довольно противно.
Хайям сказал:
- Аристотель, несомненно, прав, когда говорит о движении. Это мы
наблюдаем каждое мгновение. Я люблю эту реку за ее стремительное
движение. Я часто прихожу сюда, чтобы отдохнуть. И мне кажется, что в
эти минуты я обновляюсь. Мы с тобою, Меймуни, хотим этого или не
хотим, тоже участвуем в движении.
Омар Хайям обратился к прошлому. Взять, например, поэзию. Кто велик
в этой области? Несомненно, Фирдоуси. Его "Шах-намэ" ("Шах-намэ"
("Книга царей") - знаменитая поэма Фирдоуси.) будет жить, пока цел этот
странный караван-сарай, то есть мир. Фирдоуси - солнце. Но есть и
другие светила на персидском поэтическом небосклоне. Например:
Рудаки, Шахид Балхи, Абу-Шукур Балхи, Абу Салик Гургани, Абу-Саид,
Кисаи. Что собою являла бы жизнь без них? Конечно, масло из сезама
(Сезам, или кунжут, - масличное однолетнее растение.) и ячменные лепешки
существовали бы, но жизни подлинной не существовало бы... Вот эти
рыбаки. Они не мыслят жизни без рыбы и без единого дирхема в кармане.
А на досуге они сошли бы с ума без Фирдоуси. Значит, поэзия тоже сама
жизнь. Или это не так?
- Ну почему же, - согласился Васети, - здесь у нас с тобою не будет
спора. Со стародавних времен поэзия в нашем народе соседствует с
ячменной лепешкой.
Хайям обратился к науке. То ли ему хотелось в чем-то убедить
своего друга, то ли сам желал еще раз убедиться в некоторых, по его
мнению, непреложных истинах.
Кто солнце науки? Несравненный Ибн Сина. Есть светила и рядом
с ним. Пусть они светят не столь уж ярко, но это светила! Настоящие!
Неподдельные! Ал-Кинди, например, многое перенявший у Аристотеля и
много сделавший сам в медицине, геометрии, астрономии, музыке. Разве
не велик и Фараби, тоже следовавший за Аристотелем? А Мухаммед ибнМуса
ал-Хорезми? Он прославил Багдад своей астрономией и
математикой. А что сказать об Ал-Баттани? Он сделал то, что никому не
удавалось до него: точно определил продолжительность года. Баттани
объявил: триста шестьдесят пять дней, пять часов и двадцать четыре
секунды. Если он и ошибся, то на ничтожно малое количество минут и
секунд. Разве это не изумительно само по себе?
Однако самое удивительное будет впереди, а именно: Бируни
определит вращение Земли вокруг воображаемой оси. Но и это не все.
Бируни выскажет почти сказочную догадку, которая опрокинет учение
Птолемея начисто. С его неподвижной Землей и вращающимся вокруг
нее Солнцем и светилами. Бируни скажет: нет, все наоборот!
О чем все это говорит? О движении? Это так. Но есть кое-что
поважнее самого движения как такового. Жизнь в ее проявлениях -
бесчисленных, разнообразных. Это утро, эта река, эти рыбаки, это небо,
эта земля... Цель жизни едина и велика: поддерживать жизнь! Разве это не
удивительно?! Разве не прекрасно?
Васети полагает, что если ставить вопрос так, и только так, то это
скорее приведет к грубым заключениям и даже чревоугодию. А
духовное? Как сочетать духовное с низменным, поэзию и музыку с
овсяной лепешкой и глотком воды? Не приведет ли это к чисто
животному интересу в жизни, к ее. обыденным и недальновидным желаниям?
Скажем, эти рыбаки...
- Эй, уважаемый! - крикнул Васети рыбаку, который сидел ближе
прочих к ним, удя рыбу и не спуская глаз с поверхности воды.
Тот повернул к Васети рябое костистое лицо, прошамкал:
- Шлушаю тебя; гошподин.
- - Ты не мог бы назвать свое самое большое желание?
- Шамое, шамое? - спросил рыбак.
- Да. Именно.
- Поймать хотя бы пяток рыбок.
- А еще?
- Еше штолько же жавтра. Рыбак снова уставился на воду.
- Слышал? - обратился Васети к Хайяму. - Философия сиюминутной
жизни в чистом виде, не угодно ли?
Хайям возразил:
- Нет, не угодно! Это не философия. Это верх желания голодного и
бедного человека.
- Сделай поправку, Омар: большинства людей. Омар Хайям сказал, что,
если даже рыба предел желаний, это лучше, чем блаженство рая где-то в
отдаленном и очень туманном будущем. Васети рассмеялся.
- Это хорошо известно. Омар: ты в кредит не веришь.
- Да, не верю. Предпочитаю наличными и немедленно, пока бьется мое
сердце.
- Это знаем по твоим стихам.
- И ничего вы не знаете! - проворчал Хайям. Он крепко ударил
хворостинкой по воде. И повторил:- Не знаете!
- Согласен! - И, смеясь, Васети продолжил: - Мы много не знаем из
того, что ты иногда сочиняешь и куда-то прячешь.
Хайям казался рассерженным.
- И ничего я не прячу! Я просто кидаю их куда попало. Чаще всего
приобщаю к мусору.
Васети перестал смеяться. Положил руку на колено Хайяму. Сказал:
- Мы друзья. Омар? Тот кивнул.
- Мы давно работаем рядом?
- Скоро двадцать лет.
- Я до сих пор не уразумел одного...
- Только одного? - улыбнулся Хайям.
- Ты не смейся. Только одного...
- Люди иногда всю жизнь живут бок о бок и умирают, так и не поняв
друг друга.
- Омар, ответь мне на вопрос: почему ты делаешь вид, что стихи не твое
дело, что стихи вовсе тебя не касаются?
Хайям медленно поднял правую руку.
- Это неправда. Я люблю Фирдоуси и некоторые стихи Ибн Сины.
- Я не о том. Омар. Я имею в виду твои стихи. Именно твои, а не чьилибо
другие.
Хайям бросил хворостину в воду, подпер голову руками.
Васети сказал:
- Мы, твои друзья, часто подбираем твои стихи. Прямо с пола. И храним
у себя...
- ...и отдаете переписчикам? - перебил Хайям.
- Только не я. Может быть, ты стесняешься занятия стихами? Если это
так, я никогда не напомню о них.
Омар Хайям погладил бороду, потер лоб обеими руками, точно у
него болела голова. И сказал:
- Это неправда: никто не должен стесняться стихов, в том числе и я,
если они настоящие. Вот мое мнение о поэзии: она сама жизнь! И тот, кто
говорит: я позабавлюсь стихами, а потом обращусь к настоящему делу, -
тот глубоко ошибается. Тот, кто слагает хорошие стихи, тот живет
полной жизнью. Поезжай в Гарм-Сир до самого моря, сходи в Лур до
самого южного залива, поезжай в Казвин или в противоположную
сторону - в Хорасан, и на всем нескончаемом пути ты встретишь людей,
которые поют песни и читают стихи. Ибо они хотят жить. Они не
говорят, что Бируни сказал то-то и то-то, они не говорят, что Архимед
сделал то-то и то-то. Они читают Фирдоуси и плачут вместе с ним, и
радуются вместе с ним. Когда достопочтенный Санаи пишет стихи, он
живет большой и нужной жизнью. Он при этом и шах, и султан, и хакан,
и раджа. Я хочу сказать, что он царь царей всех народов и стран. Госпожа
Поэзия слишком добра и слишком сурова. Лик ее и мил, и уродлив. Это
смотря по тому, к кому с каким сердцем и с какой душой поворотится
она. Госпожа Поэзия к тому же учительница - требовательная и скупая
на похвалы. И когда меня кое-кто по недомыслию называет поэтом, я
внутренне трясусь от страха и стыда! Говорю это тебе без ложной
скромности: я всего-навсего прилежный ученый, идущий по стопам
великих. А по должности - астролог его величества. Вот откуда этот
страх, о котором говорю тебе.
Васети слушал со вниманием и сочувствием. Все, что бы ни делал
или ни говорил Омар эбнэ Ибрахим, он делал и говорил серьезно,
обдуманно, убежденно. И вместо того чтобы затевать спор со своим
другом, Васети прочитал рубаи. Он читал стоя, торжественно, правда, не
совсем умело.
Рябой рыбак прислушался к Васети. И он крикнул молодому
рыбаку" сидевшему на берегу, чуть поодаль:
- Баба! Поди-ка сюда, здесь идет соревнование поэтов.
Тот, которого звали Бабa, живо откликнулся, позвал еще кого-то.
Васети продолжал читать рубаи, и даже лучше, чем наедине с
Хайямом.
Хаким поднял голову и увидел светящиеся глаза, воистину
турецкие красивейшие глаза бедных, тщедушных на вид людей. Они
были рады. Они благодарно взирали на Васети, подбодряли его.
А когда Васети передохнул, один молодой рыбак принялся читать
сам - бейты и рубаи, газели и касыды. Читал нараспев, с удовольствием,
самозабвенно. И наконец устал. Тогда слово перехватил пожилой
человек, седобородый и скуластый. Он читал выразительно, обращаясь ко
всем поочередно. Читал про любовь и розы, про вино и женщин, про
битвы и разлуку...
- А теперь ты, уважаемый господин, - попросил он Васети.
Меймуни Васети провозгласил стихами тост за любовь. А потом
он показал, иллюстрируя рубаи, как меджнун разбил чашу о камень. Это
очень понравилось рыбакам.
- Нашстояший мушшина! - сказал рябой.
- Повтори-ка снова, уважаемый господин, - попросили его друзья.
Васети повторил. Потом прочел про жизнь и про смерть, и про то, что
поэт не верит в рай, а желает рая здесь, на земле, на зеленой лужайке
вместе с сереброгрудой...
Это привело рыбаков в восторг. Они просили, требовали еще, умоляли -
еще!..
Васети, кажется, исчерпал рубаи. Он указал на Хайяма:
- Просите его.
Омар Хайям глухо, негромко полупропел рубаи в неверности
красавиц. Однако меджнуна из рубаи успокаивало одно: он сам неверен
красавицам... Потом прочитал несколько рубаи о гончаре и жестоком
боге, который разбивает свои творения, подобно непригодным кувшинам.
А потом еще о тайнах мироздания, которые отгадывай - не отгадаешь. И
еще о том, что не верит в кредит и требует от бога наличными здесь, на
земле. И наконец, о том, что не желает славы, что она для истинного
меджнуна, влюбленного в жизнь и красавиц, подобна барабанному бою
над ухом...
- Все! - сказал он и резко поднялся с места. На него восхищенно
смотрели рыбаки, и потрескавшиеся рыбацкие губы шептали слова
благодарности.
- Кто ты?- спросил его рябой.
- Случайный гость, - ответил Омар Хайям. И, не говоря больше ни
слова, заспешил назад, к мосту.
А за ним Васети.
14.
ЗДЕСЬ РАССКАЗЫВАЕТСЯ О ТОМ, КАК ОМАР ХАЙЯМ ПОБЫВАЛ
ВО ДВОРЦЕ В ЧАС ДОСУГА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА
Его величество хлопнул в ладоши. Довольно громко. Чтобы
услышали его музыканты. Барабан и рубаб (Рубаб - щипковый музыкальный
инструмент.) мигом умолкли. А ней (Ней - флейта) продолжал звучать еще
некоторое время. И тоже умолк. Танцовщицы застыли.
Малик-шах дал понять, что хочет говорить. Он откинулся на
низеньком кресле и обратился к главному визирю, который сидел от него
по правую руку.
- Я задам один вопрос уважаемому хакиму...
Его превосходительство Низам ал-Мулк подал знак стольничему,
и тот повелел удалиться танцовщицам в соседнюю комнату. А музыканты
остались на своих местах.
В зале было светло: горели все светильники - такие высокие,
медные, начищенные мелом и особым горным песком, который мельче
мела, если его растереть в порошок.
Омар эбнэ Ибрахим, казалось, не обратил внимания на музыку,
которая умолкла, и на исчезнувших танцовщиц. По-видимому, он думал о
чем-то своем. А иначе как мог он вдруг оглохнуть или ослепнуть? Он
держал в руке прекрасный фиал, украшенный бирюзой, и все время
смотрел куда-то вдаль: не на танцовщиц, которые гибче лозы, не на
музыкантов, чье искусство не знает себе равного от Хорасана до области
Багдада. А в даль. Беспредельную.
Когда его величество изволил сказать: "Я задам один вопрос", -
Омара точно разбудили от сна. Он обратил к его величеству свое лицо и
слегка наклонился вперед, показывая тем самым, что он весь слух, весь
внимание.
Главный визирь, сидевший по правую руку, тоже склонился в сторону его
величества. И он услышал то, что услышал...
- Нельзя ли было бы узнать, - сказал его величество, не спуская глаз с
ученого, - о чем думает в эти минуты господин Омар Хайям? Я
понимаю моего главного визиря, который равнодушен и к музыке, и к
танцам, ибо он слишком правоверен. Ну а что касается уважаемого
хакима, тут я немножко озадачен...
Ученый и рта не успел открыть, как его властно остановил султан;
- Не торопись с ответом, - сказал он. - Я знаю, что ты сейчас далеко
отсюда в своих мыслях. Я вижу то, что вижу. Я не сидел бы на этом
троне, если бы не разбирался в вещах сравнительно несложных. Я
полагаю, что тебе не стоит отпираться, если все видно и понятно даже
постороннему наблюдателю.
Омар Хайям посмотрел на визиря, словно бы ища у него
поддержки. И снова встретился со взглядом его величества. "Неужели ты
должен придумывать свой ответ?" - как бы вопрошал султан.
Омар эбнэ Ибрахим сказал:
- У меня нет мыслей, которые мог бы утаить от твоего величества.
Сердце мое открыто для тебя, как бывает открыта дверь богобоязненного
человека, поджидающего добрых гостей. Я действительно был далеко
отсюда. Я был далеко именно потому, что находился очень близко.
Левая бровь султана вопросительно приподнялась:
- Как это понимать, уважаемый Омар? - Его величество повернулся к
своему визирю. - Разве "далеко" и "близко" понятия совместимые?
Низам ал-Мулк ничего не сказал, ибо вопрос не был прямо обращен к
нему.
- Я скажу, - ответил Омар Хайям. - Сидя на этом месте, слушая
музыку и любуясь танцами, то есть всем своим естеством пребывая в
этом зале, возле твоего величества, я думал - причем невольно -
совсем о другом. И это другое я бы определил словом "далеко".
- Мне нравится ход твоего рассуждения, - сказал султан. И главный
визирь кивнул. - Но надо ли понимать твои слова в том смысле, что тебе
скучно здесь?
- Отнюдь, - сказал Омар Хайям.
- В таком случае поясни свою мысль.
- Твое величество, я это сделаю весьма охотно. И если выразить ее в
двух словах, то вместил бы в два противоположных понятия: "жизнь и
смерть".
Его величество удивился.
- Как, ты думаешь за столом о смерти? - сказал он.
Омар Хайям опустил голову в знак согласия.
- Так, - продолжал его величество, все больше любопытствуя. - Что
же напоминает тебе о смерти? Неужели здесь, в этом зале, есть предмет,
который навевает столь мрачную мысль? Укажи на него - и я распоряжусь
убрать его!
- Бесполезно, - проговорил ученый.
- Что бесполезно?
- Убирать этот предмет.
- Почему?
- Это невозможно...
Его величество подбоченился. Прошелся внимателним взглядом
по стенам, потолку, полу, окнам с причудливыми решетками и дверям,
которые инкрустированы костью и красной медью.
- Я не вижу ничего невозможного... Одно слово Омара эбнэ Ибрахима,
и, казалось, любая вещь вылетела бы отсюда в мгновение ока.
- Его величество ждет, - напомнил ученому главный визирь.
- Это невозможно по одной причине, - сказал Омар Хайям. -
Предмет, который сию минуту навевает мысль о смерти, - это жизнь.
- Как?! - воскликнул удивленный султан.
- Жизнь, - повторил Омар.
- Эта жизнь? - Его величество широким жестом обвел рукою зал.
- В данном случае эта. А в общем, любая жизнь в любой ее форме.
Султан скрестил руки на груди. На кончике языка его вертелся
один вопрос. Его величество только соображал, кому его задать: ученому
или визирю? И остановил свой выбор на последнем:
- Как это понимать?
Главный визирь сказал, что, как утверждают ученые, еще Платон
доказывал, что жить - это умирать. То есть смерть есть следствие жизни.
Не будь жизни, не было бы и смерти.
- Это ясно, - вздохнул султан, которого вдруг заставили думать о
смерти в этот прекрасный вечер. - Стало быть, уважаемый Омар,
наблюдая жизнь в любой ее форме, невольно думает о конце ее. Иначе
говоря, о смерти. Это объяснение верно? - спросил султан ученого.
- Совершенно, - сказал Омар.
Его величество отпил глоток вина.
- Значит, - как бы размышляя, сказал султан, - наша сегодняшняя
беседа, наша скромная трапеза, музыка и танцы наводят на мысль о
смерти? Чьей же? — И он глянул на ученого исподлобья. Эдак
недоверчиво, эдак подчеркнуто вопросительно... Омар ответил:
- Речь идет о некой субстанции, которая может выразить и жизнь и
смерть. Как если бы из одной вытекала Другая.
Его величество признался:
- Слишком тонкая философия. Нельзя ли ее высказать применительно к
этому? - И его величество указал рукою на стол, на пол, на потолок, на
музыкантов.
Молодой ученый кивнул. И начал с того, что поставленный в
такой форме вопрос скорее приведет к поэзии, нежели к философии.
- И это хорошо! - обрадовался султан.
- Это сильно затруднит дело, - сказал ученый.
- Почему же?
- Очень просто, твое величество. Философия отвечает на сложный
вопрос умозрительным заключением. Философия без труда примиряет
эти два понятия - жизнь и смерть, между тем, как поэзия никогда не
приемлет смерти. А почему? Я отвечу: потому что это слишком жестоко,
а все, что жестоко, не может быть принято, одобрено поэзией в любой
форме. Поэзия есть течение мыслей, рожденных в сердце. А сердце
никогда не примирится со смертью.
Его величество взял в руки фиал и омочил в нем губы. Разговор,
по его мнению, принял слишком отвлеченный характер. Его вопрос -
первоначальный - предполагал более конкретный ответ.
Удовлетворительный ответ пока не получен, а его величество
рассчитывал именно на него.
- Любуясь танцовщицами, - пояснил ученый, - и вслушиваясь в
гармонию звуков, я невольно думаю о смерти...
- Почему? - перебил его султан.
- Не знаю. Может быть, потому, что хотелось бы вечно наслаждат
...Закладка в соц.сетях
