Жанр: История
Император Клавдий 1_2.
... и свое имущество и поэтому не может сослаться на
принуждение. Их привели на эшафот в оковах, так же как их мужей, и в
большинстве своем они проявили перед лицом смерти больше мужества. Одна из
них, Аррия, жена Пета и близкая подруга Мессалины, жившая в браке согласно
строгому брачному контракту, безусловно, получила бы помилование, если бы
отважилась обратиться к суду, но нет, она предпочла умереть вместе с мужем.
В награду за его показания против Руфрия, Пету было дозволено наложить на
себя руки до того, как ему будет предъявлено официальное обвинение. Но он
был трус и не мог заставить себя упасть на собственный меч. Аррия выхватила
меч из его рук и вонзила себе в грудь.
"Посмотри, Пет,-- сказала она, умирая,-- совсем не больно".
Самая высокопоставленная персона, которой предстояло умереть из-за
участия в заговоре, была моя племянница Юлия (Елена Обжора). Я был рад, что
нашелся предлог от нее избавиться. В свое время она предала Сеяну своего
мужа, моего бедного племянника Нерона, и добилась его изгнания на остров,
где он и умер. Тиберий впоследствии выказал ей презрение, выдав за Бланда,
грубого, вульгарного и безродного всадника. Елена завидовала красоте
Мессалины, так же как ее власти; сама она давно уже потеряла свою
замечательную красоту из-за чревоугодия и лени и стала невероятно тучной;
однако Винициан был один из тех маленьких, похожих на крыс мужчин, которые
так же любят женщин с роскошными формами, как крысы любят большие тыквы, и,
если бы он стал императором, как он собирался, зная, что Руфрий и
Скрибониан, вместе взятые, не могут с ним тягаться, Елена Обжора стала бы
его императрицей. Выдал ее Мессалине не кто иной, как сам Винициан в знак
его верности нам.
ГЛАВА XV
Итак, я все еще был императором, и мои надежды на быстрое и
благополучное возвращение к частной жизни развеялись в прах. Я стал говорить
себе, что Август был искренен, когда время от времени произносил речи о
скором восстановлении республики, и что даже дядя Тиберий не так уж кривил
душой, когда толковал об отказе от трона. Да, частному лицу ничего не стоит
быть непоколебимым республиканцем и ворчать: "Неужели так трудно выбрать
спокойный момент, сложить с себя обязанности и передать правление сенату?" В
чем трудность, частное лицо поймет, только если само станет императором. Она
заключается в словах "спокойный момент". Такого момента не существует.
Обстановка никогда не бывает спокойна. Ты говоришь себе, вполне искренне:
"Возможно, через шесть месяцев, возможно, через год". Но проходят шесть
месяцев, проходит год, и даже если то, что нарушало покой, удавалось с
успехом устранить, тут же возникало что-нибудь другое. Я твердо был намерен
передать управление сенату, как только приведу в порядок сумбур, оставленный
Тиберием и Калигулой, и заставлю сенат вернуть себе самоуважение — какая
свобода без самоуважения? — обращаясь с ним как с ответственным
законодательным органом. Однако я не мог относиться к сословию сенаторов с
большим пиететом, чем оно того заслуживало. Я зачислил в него лучших римлян
из имеющихся в наличии, но пресмыкательство перед волей монарха настолько
вошло в их плоть и кровь, что вытравить его было очень трудно. Они не верили
в мое добросердечие, и когда я приветливо, как это свойственно мне,
обращался к ним, перешептывались между собой, прикрыв рот рукой — ну и
манеры! — а если я вдруг выходил из себя, как порой случалось, они тут же
смолкали и сидели, дрожа, точно кучка школьников, которые злоупотребили
терпением снисходительного учителя. Нет, пока еще я не мог отказаться от
трона. Мне было очень стыдно — теоретически,-- что я был вынужден предать
смерти руководителей этого несостоявшегося антимонархического восстания, но
что практически мне еще оставалось?
Мысли об этом приводили меня в уныние. Кто-то, кажется Платон, писал:
единственным оправданием того, кто правит другими людьми, служит то, что в
противном случае им самим правили бы люди, уступающие ему в талантах. В этом
что-то есть. Но я-то, напротив, боялся, что, если оставлю свой пост, его
займет кто-нибудь превосходящий меня талантами (хотя, льстил я себе, не
трудолюбием) — например, Гальба или Габиний с Рейна,-- и монархия станет
еще крепче, а республика никогда не возродится. Так или иначе, "спокойный
момент" пока еще не наступил. Я должен был снова браться за работу.
43 г. н.э.
Восстание и его последствия прервали государственные дела, и я месяца
на два отстал от графика. Чтобы выиграть время, я отменил несколько
необязательных праздников. Когда наступил новый год, я снова, в третий раз,
взял на себя консульство — вторым консулом был Вителлий,-- но через два
месяца отказался от него в пользу Азиатика. Этот год один из самых важных в
моей жизни — год вторжения в Британию. Но прежде чем к этому перейти, я
должен хоть немного рассказать о делах домашних. Настало время моей дочери
Антонии выйти замуж за молодого Помпея, способного юношу и, по-видимому,
расположенному ко мне. Однако я запретил устраивать из их свадьбы большой
всенародный праздник — мы отметили ее спокойно дома. Я не хотел, чтобы люди
думали, будто я считаю своего зятя членом императорской династии. Честно
говоря, мне не хотелось думать о своей семье как о династии — мы же не на
Востоке; Юлии-Клавдии не лучше и не хуже, чем Корнелии, Камиллы, Сервии,
Юнии или любой другой аристократический род. Не хотел я также, чтобы моему
маленькому сыну отдавали особые почести, выделяя его из всех прочих знатных
детей. Сенат попросил разрешить им отпраздновать день его рождения
публичными играми за их счет, но я им отказал. Однако судьи первого ранга
отметили этот день по собственному почину великолепным спектаклем и
роскошным пиром, заплатив за все из собственного кармана, и в дальнейшем
делали это каждый год. Было бы просто невежливо, если бы я не поблагодарил
их за их благорасположение, а игры привели Мессалину в восторг. Я дал
возможность молодому Помпею получить первую магистратуру на пять лет раньше
положенного срока и сделал его городским префектом на время Латинских игр.
Помпей был потомком Помпея Великого через свою бабку по материнской линии,
наследницу Помпея; от нее к нему перешли фамильные маски и статуи и право на
родовое имя. Я гордился тем, что сумел через столько поколений соединить имя
Цезарь с именем Помпей. Юлий Цезарь предложил мою бабку Октавию в жены
Помпею Великому почти сто лет назад, но тот отказался и поссорился с Юлием.
Позднее она вышла за Марка Антония и стала прабабкой моей Антонии, которую я
сейчас выдал за праправнука Помпея.
Несмотря на сокращение расходов, мы по-прежнему испытывали финансовые
трудности. Урожай повсеместно был плох, и мне приходилось уделять львиную
долю денег на покупку зерна по высоким ценам в отдаленных землях. Наводя
всюду экономию, я лишил некоторых любимцев Калигулы — возничих, актеров и
так далее — пожизненных пенсий, дарованных за общественный счет. Я и не
подозревал, что их по-прежнему выплачивают, так как Каллист ни разу об этом
не упомянул. Возможно, он получил взятку за то, что помалкивал.
Я принял одно важное решение. При Августе забота о государственной
казне перешла из рук обычно работавших там чиновников, входивших в самый
низший разряд судей, к судьям первого ранга. Однако на практике эти судьи,
хотя и выступали в роли казначеев, всего лишь выплачивали или принимали в
казну определенные суммы, указанные императором, а все расчеты велись
императорскими вольноотпущенниками. Я решил восстановить прежнее положение
вещей и вернуть казну чиновникам, которые сейчас были заняты иным делом --
управляли меняльными конторами, занимались портовыми сборами в Остии и тому
подобное,-- дать им возможность как следует разобраться в системе
государственных финансов, чтобы, когда монархия уступит место республике, не
началась неразбериха; до сих пор все денежные расчеты, правильность которых
не проверялась никем, кроме меня, производились Каллистом и его помощниками.
Но я не хотел, чтобы эти чиновники воспользовались своим положением и
грабили казну,-- к сожалению, легче доверять вольноотпущенникам, чем
свободным гражданам. Поэтому я объявил, что получить назначение смогут лишь
те, кто за время службы устроят публичные игры за свой счет; бедные люди,
доказывал я, скорее станут грабить государство, чем богатые. Отобранные мной
юноши были обязаны, прежде чем вступить на новый пост, в течение года каждый
день приходить в Новый дворец и изучать порядок, заведенный в казне, и
установленную там практику. После чего им давали в казне свое ведомство, где
они работали под моим началом — естественно, представлял меня Каллист,-- а
вольноотпущенник, старший служащий этого ведомства, выступал в качестве
советчика. План оказался удачным. Вольноотпущенники и чиновники держали под
надзором друг друга. Я предупредил Каллиста, что переписка между отделами
должна теперь вестись при помощи обычного письма — греческого или
латинского, а не скорописи,-- надо ввести новых чиновников в курс дел.
Движимый тем же желанием послужить общественным интересам, я сделал все
возможное, чтобы внушить высокое чувство долга судьям и губернаторам.
Например, я настаивал, чтобы сенаторы, которым по новогоднему жребию выпало
управлять провинциями (внутренними провинциями, я имею в виду, в
противоположность пограничным, куда я сам, в качестве главнокомандующего,
назначал военных губернаторов), не болтались в Риме, как это было у них в
обычае, до июня или июля, когда наступала ясная погода и плыть по морю было
одно удовольствие, а отправлялись к месту назначения не позже середины
апреля.
Мы с Мессалиной произвели самую тщательную проверку реестра римских
граждан, в который проникло множество недостойных лиц. Большую часть этой
работы я предоставил Мессалине; в результате тысячи имен были вычеркнуты и
десятки тысяч добавлены. Я не возражал против увеличения списка. Римское
гражданство дает всем, кто его имеет, огромные преимущества перед
вольноотпущенниками, жителями провинций и чужестранцами, и до тех пор, пока
наше сообщество не становится слишком замкнутым или, напротив, слишком
доступным, но остается в правильной пропорции ко всем обитателям римских
владений — скажем, один гражданин Рима на шесть-семь остальных,--это служит
важным сдерживающим фактором в мировой политике. Я только настаивал, чтобы
новые граждане были людьми состоятельными, из хорошей семьи и с хорошей
репутацией, чтобы они умели говорить на латыни, имели достаточное понятие о
римском праве, религии и этике и чтобы они одевались и вели себя согласно
своему новому положению. Всякого, кто претендовал на гражданство и отвечал
этим требованиям, а также имел поручителя в лице сенатора высокого ранга, я
включал в список. Не спорю, я ждал от этого человека, что он сделает дар в
государственную казну, соответствующий его возможностям: ведь он будет
получать от нее помощь самыми разными путями. Те, кто не могли найти
поручителя, обращались ко мне через моих помощников, и Мессалина выясняла,
каково их прошлое. Рекомендованных ею людей я вносил в список без дальнейших
расспросов. Я не догадывался тогда, что Мессалина получает от них большую
мзду — ведь они попадали в реестр благодаря ее влиянию на меня — и что мои
вольноотпущенники Амфей и Полибий, которых я временно привлек к проверке
реестра, тоже скопили огромные суммы. Многие сенаторы, выступавшие
поручителями за будущих граждан, пронюхали об этом и тоже стали брать
деньги, как говорится, из-под полы; некоторые даже осторожно оповещали через
своих агентов, что возьмут за покровительство куда более умеренную плату,
чем любой другой сенатор, который занимается той же коммерцией. Повторяю, в
то время я ничего обо всем этом не знал, хотя предполагаю, что они-то
думали, будто я имею здесь свою выгоду через Мессалину как моего агента и
поэтому смотрю сквозь пальцы на их делишки.
Я знал, не скрою, другое, а именно, что многие из моих советников берут
от просителей денежные подарки. Однажды я даже обсуждал с ними этот вопрос.
Я сказал:
— Я разрешаю вам брать подарки, но запрещаю их вымогать. Я не хочу вас
обидеть, высказывая предположение, будто за взятку вы способны на подлог или
какой-нибудь другой незаконный поступок, и не вижу, почему бы вам не
получить награду за содействие людям, которое требует от вас времени и
энергии, и за то, что ceteris paribus[7] вы рассмотрели их дело в
первую очередь. Если вы получили одновременно сто прошений об одной и той же
милости, а дать ее можете лишь десяти, и не знаете, на ком остановить свой
выбор, что ж, я скажу, будет глупо, если вы не выберете тех, кто может
отблагодарить вас больше остальных. Мой верный друг и союзник царь Ирод
Агриппа любит приводить еврейское речение — а верней, еврейский закон,
который вошел в поговорку: "Не завязывай морду быку, который молотит хлеб".
Это справедливо и подходит к данному случаю. Но здесь не аукцион, где идет
непристойная распродажа милостей, и если я узнаю, что некоторые мои быки
больше заняты тем, как бы набить рот зерном, чем молотьбой, я тут же отведу
их с гумна на бойню.
Моего нового командующего гвардией звали Юст. Я созвал всех командиров
полков и предложил им выбрать на этот пост одного из их числа, и хотя я
предпочел бы кого-нибудь другого, я утвердил их выбор. Для военного Юст
слишком любил вмешиваться в политику: например, он пришел ко мне как-то раз
и сообщил, что некоторые из новых граждан, которых я возвел в это звание, не
приняли моего имени, как следовало бы, чтобы показать свою верность, и не
изменили завещания в мою пользу, чего требовала благодарность. У него уже
был список этих неблагодарных и неверных людей, и он спросил, не хочу ли я,
чтобы против них были сфабрикованы обвинения. Я заставил его замолчать,
поинтересовавшись, вошло ли в обыкновение у новобранцев брать его имя или
менять завещание в его пользу. Все это Юст не поленился мне сказать, но ни
он, ни кто-либо другой ни словом не обмолвился, что Мессалина не только
торговала римским гражданством и поощряла других им торговать, но и — а это
еще позорней — получала огромные суммы, используя свое влияние на меня при
выборе судей, губернаторов и армейских командиров. В некоторых случаях она
мало того, что вымогала у человека деньги, еще и настаивала на том — лучше
уж я сразу вам в этом признаюсь,-- чтобы он переспал с ней для скрепления
сделки. Самым ужасным было то, что она впутала во все это меня без моего
ведома, говорила всем, будто я отверг ее, пренебрег ее красотой, но разрешил
выбрать себе любого компаньона на ночь, лишь бы он согласился заплатить
хорошую цену за должность, которую я при ее посредничестве продавал! Однако
в то время я еще ничего не знал об этом и тешил себя мыслью, будто все идет
хорошо и я поступаю со всеми честно и справедливо, что не может не вызвать
любви и благодарности всей нации.
Из-за этой своей самоуверенности и слепоты я сделал одну особенно
глупую вещь: я послушался совета Мессалины насчет монополий. Но не
забывайте, как она была умна, и какой тугодум я сам, и как всецело я на нее
полагался: она могла убедить меня в чем угодно. Однажды она сказала мне:
— Клавдий, я уже давно думаю кое о чем. Я думаю, что страна была бы
куда богаче, если бы мы издали закон, запрещающий коммерсантам конкуренцию.
— Что ты имеешь в виду, любимая? — спросил я.
— Разреши объяснить это аналогией. Представь, что у нас в
правительстве не было бы ведомств. Представь далее, что каждый советник мог
бы тогда переходить с места на место, от одного занятия к другому, как ему
вздумается. Представь, что Каллист ворвался бы к тебе в кабинет утром и
закричал: "Я пришел первый и хочу сегодня делать работу Нарцисса", а
Нарцисс, задержавшийся на минуту, увидел бы на своем стуле Каллиста и
кинулся бы в комнату Феликса, только-только успев его опередить, и принялся
работать над какой-нибудь дипломатической нотой, которую Феликс не успел
накануне закончить. Это было бы смешно, не правда ли?
— Очень смешно. Но при чем тут коммерсанты?
— Сейчас я тебе покажу. Беда с ними в том, что они редко продают один
и тот же товар и мешают продавать свой товар конкурентам. Никто из них не
думает об обществе, им надо одно — побыстрей набить карман. Коммерсант
может какое-то время спокойно вести фамильное дело как виноторговец, а затем
вдруг переключиться на торговлю маслом и продавать его дешевле, чем
маслоторговец, давно живущий в той же округе; возможно, он вообще заставит
того выйти из дела и купит его сам, или займется торговлей фигами или
рабами, ничего в этом не смысля, и в результате или разорит своих
конкурентов, или разорится сам. Торговля — это постоянная битва, и большая
часть граждан страдает от нее так же, как мирное население в войну.
— Ты действительно так думаешь? Иногда, когда один из них хочет сбить
цену или вылетает в трубу, они продают свой товар на диво дешево.
— С таким же успехом можно сказать, что иногда мирное население может
неплохо поживиться на поле боя — металлический лом, конские шкуры и
подковы, обломки повозок, достаточно крепкие, чтобы их использовать. Но чего
стоят эти счастливые находки по сравнению с сожженными домами и вытоптанными
посевами?
— Неужели коммерсанты так плохи? Я всегда считал их полезными слугами
государства.
— Они могут и им следует быть полезными. Но они приносят большой вред
своей яростной конкуренцией, ведь они завидуют друг другу и не считаются с
общими интересами. Например, разносится слух, что будет большой спрос на
цветной фригийский мрамор, или сирийский шелк, или слоновую кость из Африки,
или перец из Индии, и из страха упустить свой шанс, они, как бешеные псы,
устраивают свалку в борьбе за рынок. Вместо того, чтобы заниматься своим
собственным делом, они торопятся отправить корабли в любой уголок земли, где
ждут найти выгоду, с наказом капитану купить как можно больше мрамора,
шелка, слоновой кости и перца, сколько бы это ни стоило, и тогда, само
собой, туземцы поднимают цены. И вот домой возвращаются двести кораблей с
трюмами, забитыми шелком или перцем, купленными за бешеные деньги, а нам
хватило бы и двадцати, а сто восемьдесят судов принесли бы больше пользы,
если бы доставили другие товары, на которые будет спрос немного погодя и за
которые можно будет получить приличную сумму. Совершенно ясно, что торговлю
так же надо контролировать из центра, как армию, судопроизводство, религию и
все остальное.
Я спросил Мессалину, как бы она контролировала торговлю, если бы я
предоставил ей такую возможность.
— Как? Да это проще простого,-- ответила она.-- Я бы давала монополии.
— Калигула давал монополии,-- сказал я,-- и сразу вздул цены.
— Он не давал, а продавал монополии, причем тому, кто предлагал больше
остальных, естественно, что цены подскочили. Я бы так не сделала. И мои
монополии были бы мельче, чем у Калигулы. Где это видано--дать одному
человеку право торговать инжиром во всем мире! Я же подсчитаю, каков
нормальный годовой спрос на тот или иной товар, а затем предоставлю торговлю
этим товаром на год или два одной или нескольким фирмам. Например, я
предоставлю исключительное право ввозить и продавать кипрские вина такой-то
фирме, исключительное право ввозить и продавать египетское стекло такой-то
фирме, а балтийский янтарь, пурпур из Тира и британская эмаль отойдут другим
фирмам. Тогда не будет никакой конкуренции и иностранные промышленники и
торговцы сырьем не смогут поднять цены. "Не хотите, как хотите", скажет наш
коммерсант, сам назначая цену. Коммерсанты, репутация которых недостаточно
прочна, чтобы жаловать им монополию, должны или договориться с
монополистами, если те думают, что не смогут сами управляться с объемом
работы, или искать себе применение в других областях промышленности или
торговли. Если бы я могла поступать по-своему, я привела бы все в порядок, в
Риме было бы прекрасное снабжение, а государство получило бы куда больше
портовых сборов.
Что ж, ее план звучал вполне разумно и одним из его плюсов было то, что
это высвобождало много людей и судов для торговли зерном. Я тут же
предоставил Мессалине право раздать большое число монополий, не подозревая,
что хитрая женщина обвела меня вокруг пальца, и единственной целью этой
аферы было получить огромные взятки от будущих монополистов. Через полгода
прекращение конкуренции во всех отраслях монопольной торговли — куда
входила торговля не только предметами роскоши, но и предметами первой
необходимости,-- подняло цены до чудовищной высоты; торговцы возмещали за
счет покупателей то, что отдали Мессалине в виде взяток. После первой
голодной зимы так тревожно в городе не было ни разу. На улицах меня
сопровождали крики толпы, и мне пришлось поставить на Марсовом поле большой
помост, стоя на котором я с помощью громкогласных гвардейских капитанов
устанавливал на ближайший год цену наиболее вздорожавших товаров,-- я
основывался на ценах предыдущего года, насколько удавалось выяснить точные
цифры. И, конечно, монополисты тут же хлынули во дворец, моля меня изменить
свое решение — каждый в свою пользу,-- ведь они бедные люди и их семьям
грозит нищета, они и так уже умирают с голоду, ну и прочие глупости. Я
сказал им, что, если их торговля не окупает себя при установленных мной
ценах, им никто не мешает уступить свое место тем, кто ведет коммерцию
лучшими деловыми методами, а затем предупредил, что, если они немедленно не
покинут дворец, я обвиню их в "развязывании войны против государства" и их
сбросят с Капитолийской скалы. Протесты прекратились, но они попытались
взять надо мной верх, совсем изъяв с рынка свои товары. Однако стоило мне
услышать, что какой-нибудь продукт — скажем, маринованная рыба из Македонии
или лекарственные снадобья с Крита — не попадает в город в достаточном
количестве, я добавлял еще одну фирму к тем, кто уже делил между собой
монополию на этот товар.
Я всегда очень заботился о снабжении Рима продовольствием. Я приказывал
управляющему моими италийскими поместьями отводить как можно больше земель в
окрестностях Рима под овощи для городского рынка, в особенности под капусту,
лук, салат-латук, эндивий, лук-порей и другие зимние сорта. Мой дворцовый
врач Ксенофонт сказал мне, что частые вспышки заболеваний в бедных
кварталах, бывающие зимой, являются результатом нехватки свежих овощей. Я
хотел, чтобы их выращивали в изрядном количестве, каждый день еще до
рассвета привозили в город и продавали на рынке по самой низкой цене. Я
также поощрял разведение свиней, птицы и рогатого скота и год-два спустя
добился у сената особых привилегий для городских мясников и виноторговцев.
Некоторые сенаторы выразили протест против моего предложения. Сами они
получали все необходимое из собственных поместий, им было безразлично, что
ест народ. Азиатик сказал:
— Холодная вода, хлеб, бобы, чечевичная каша и капуста — более чем
достаточно для простых людей. Зачем давать им вино и мясо? Одно баловство.
Я возмутился жестокостью Азиатика и спросил его, предпочитает ли он сам
холодную воду кьянти или капусту жареной дичи. Он ответил, что вырос на
обильной и питательной пище, ему просто невозможно перейти на более скромный
стол, но он не сомневается, что был бы куда крепче и здоровее, если бы смог
это сделать, и очень дурно содействовать тому, чтобы бедняки питались
роскошнее, чем они могут себе позволить.
— Я обращаюсь к вам, отцы сенаторы,-- начал я, дрожа от возмущения.--
Скажите, как можно иметь чувство собственного достоинства, если не съешь
кусочек мяса хоть раз в месяц?
Сенаторам мой вопрос показался смешным. Мне нет. И то же произошло в
конце заседания, когда речь зашла о виноторговцах.
— Их надо подбодрить,-- сказал я.-- Даже за последние пять лет число
таверн значительно уменьшилось. Я говорю о честных погребках, где продают
вино распивочно и на вынос, а не о тех грязных, закрытых мною заведениях,
где торговали закуской, а не только вином, если это можно назвать вином!
Жуткая бурда, большей частью приправленная свинцовыми солями, и тут же рядом
бордель с больными девками и все стены заклеены порнографическими
картинками. Пять лет назад в какой-то четверти мили от моего дома на
Палатинском холме было не меньше пятнадцати... да нет, что я говорю? не
меньше двадцати пяти хороших погребков, а теперь их всего три или четыре. И
вино там было превосходное! "Фляга", и "Вакх", и "Ветеран", и "Два брата", и
"Слава Агриппы", и "Лебедь" ("Лебедь" еще держится, но остальные исчезли;
лучшее вино было в "Двух братьях"), и "Бавкида и Филемон" — его тоже нет
больше, славное было местечко. И "Тиса" тоже нет... я очень его любил...
Как они хохотали! У всех у них были свои винные подвалы, и, возможно,
они ни разу в жизни не заходили в погребок, чтобы промочить горло или купить
бутылочку вина. Я сердито нахмурился, и они смолкли
...Закладка в соц.сетях
