Жанр: История
Император Клавдий 1_2.
...манских солдата стащили меня с
носилок, отнесли к среднему пролету и посадили на парапет спиной к реке.
Калигула подбежал и столкнул меня. Я перевернулся два раза в воздухе и
полетел вниз — казалось, я пролетел тысячу футов, пока не коснулся воды.
Помню, я сказал себе: "Родился в Лионе, умер в Лионе". Рона — река очень
холодная, очень глубокая и очень быстрая. Тяжелая тога облепила мне руки и
ноги, но я все же умудрился не пойти ко дну и даже выбраться на берег за
излучиной, в полумиле от моста. Я куда лучше плаваю, чем хожу, у меня
сильные руки, и так как я довольно толстый — я мало двигаюсь и люблю
поесть, — я держусь на воде, как пробка. Кстати, мой племянник вообще не
умел плавать.
Калигула был очень удивлен, когда несколько минут спустя увидел, что я
ковыляю по дороге, и громко захохотал над моим видом — я весь перепачкался
в вонючей тине.
— Где ты был, дорогой Вулкан? — крикнул он.
Ответ был у меня наготове:
— То громовержец
...меня, побужденного сердцем на помощь,
Ринул, за ногу схватив, и низвергнул с небесного прага:
Несся стремглав я весь день и с закатом блестящего солнца
Пал на божественный Лемнос, едва сохранивший дыханье.
Там синтийские мужи меня дружелюбно прияли[14], --
под "Лемносом" понимай "Лион", — сказал я.
Калигула сидел на парапете, а перед ним лежали ничком в ряд остальные
трое членов нашей делегации. Ноги Калигулы стояли на шеях двух из них, а
кончик меча упирался в спину третьего — мужа Лесбии, который с рыданиями
молил о пощаде.
— Клавдий, — простонал он, услышав мой голос. — Уговори императора
нас отпустить, мы явились лишь принести ему наши поздравления.
— Мне нужны повозки, а не поздравления, — сказал Калигула.
Казалось, Гомер написал отрывок, из которого я перед этим уже
процитировал несколько строк, специально для этого случая. Я сказал мужу
Лесбии:
— "...Претерпи и снеси, как ни горестно сердцу!" Я же молю тебя только
...не дай на себе ты увидеть
Зевса ударов; бессилен я буду, хотя и крушася,
Помощь подать: тяжело Олимпийцу противиться Зевсу![15]
Калигула был в восторге. Он спросил экс-консулов, моливших о пощаде:
— Во сколько вы цените свою жизнь? В пятьдесят тысяч золотых за
каждого?
— Сколько ты скажешь, цезарь, — еле слышно отвечали они.
— Тогда выплатите эту сумму бедному Клавдию, как только вернетесь в
Рим. Его хорошо подвешенный язык спас вам жизнь.
После этого он разрешил им подняться и заставил, не сходя с места,
подписать обязательство о выплате мне в трехмесячный срок ста пятидесяти
тысяч золотых. Я сказал Калигуле:
— Всемилостивейший цезарь, ты нуждаешься в деньгах больше, чем я. Ты
не откажешься принять от меня сто тысяч золотых, когда я их получу, в знак
благодарности за мое собственное спасение? Если ты соизволишь принять дар, у
меня еще останутся пятьдесят тысяч, и я смогу расплатиться с тобой, внеся
полностью вступительный взнос. Меня очень беспокоит этот долг.
Калигула сказал:
— Как тебе будет угодно, лишь бы ты обрел спокойствие духа, — и
назвал меня своей "золотой монеткой".
Так что Гомер выручил меня. Но несколько дней спустя Калигула
предупредил, чтобы я больше не цитировал Гомера:
— Этого автора сильно переоценили. Я собираюсь изъять его книги и
сжечь их. Почему бы мне не осуществить на практике рекомендации Платона? Ты
помнишь его "Государство"? Его доводы весьма убедительны. Платон считал, что
поэтов вообще нельзя пускать в его идеальное государство, так как, говорил
он, все они лгут. И он совершенно прав.
Я спросил:
— Собираешься ли ты, о божественный цезарь, сжечь стихи других поэтов,
кроме Гомера?
— Непременно. Всех, кого слишком высоко оценили. Для начала --
Вергилия. Он очень скучен. Хочет быть Гомером, но у него это не получается.
— А историков?
— Да. Ливия. Еще скучнее. Хочет быть Вергилием, но у него это не
выходит.
ГЛАВА XXXII
Калигула потребовал дать ему результаты последнего официального
имущественного ценза и, изучив его, вызвал в Лион самых богатых людей
Франции, чтобы обеспечить хорошие цены, когда из Рима прибудет дворцовое
добро. Перед началом аукциона он произнес речь. Калигула сказал, что он --
несчастный банкрот, обремененный огромной задолженностью, но он надеется,
что ради блага империи его дорогие друзья из провинции и благодарные
союзники примут в расчет его трудное финансовое положение. Он просит их
предлагать настоящую цену за фамильные вещи, которые он, к своему
прискорбию, вынужден продать с торгов.
Мало того, что Калигула выучил все обычные трюки аукционистов, он
придумал еще немало новых фокусов, куда более хитрых, чем те, что были
доступны простым рыночным торговцам, у которых он заимствовал свой жаргон.
Например, он продавал один и тот же предмет нескольким покупателям, каждый
раз по-иному расписывая его историю и достоинства. Под "настоящей" ценой
Калигула понимал "диктуемую чувством" цену, которая всегда оказывалась в сто
раз больше, чем действительная. Он говорил, к примеру: "Это было любимое
кресло моего прадедушки Марка Антония", или: "Божественный Август пил на
своей свадьбе из этой чаши", или: "В этом платье моя сестра, богиня Пантея,
была на приеме, данном царю Ироду Агриппе в ознаменование его освобождения
из тюрьмы..." и так далее. И он продавал "кота в мешке", как он это называл,
— небольшие предметы, завернутые в материю. Когда Калигуле удавалось
обманом всучить кому-нибудь за две тысячи золотых старую сандалию или кусок
черствого сыра, он был невероятно доволен собой.
Аукцион всегда начинался с резервированной цены; Калигула кивал
кому-нибудь из богатых французов и говорил: "Ты, кажется, предложил за этот
алебастровый ларец сорок тысяч? Благодарю. Но посмотрим, нельзя ли получить
за него больше. Кто скажет сорок пять тысяч?" Сами понимаете, что страх
подгонял покупателей. Калигула ободрал всех, кто там собрался, до нитки и,
чтобы отметить это, устроил великолепный десятидневный праздник.
Затем Калигула направил свой путь в рейнские провинции. Он заявил, что
намерен объявить германцам войну, которая кончится их поголовным
истреблением. Его священный долг — завершить дело, начатое дедом и отцом.
Калигула послал за Рейн два полка, чтобы установить местонахождение
ближайшего противника. Было взято около тысячи пленных. Калигула осмотрел их
и, отобрав триста крепких юношей для своей охраны, выстроил остальных в один
ряд у скалы. На обоих концах оказалось по лысому человеку. Калигула отдал
Кассию приказ: "Убей их всех — от одного лысого до другого — в отмщение за
смерть Вара". Известие об этой бойне достигло германцев, и они ушли в свои
непроходимые леса. Когда Калигула вместе со своей армией переправился на
другой берег, он никого там не обнаружил. В первый же день похода Калигула,
чтобы развлечься, отправил несколько германских телохранителей в соседний
лес, и к ужину те принесли известие, что "враг" совсем близко. Калигула
ринулся в атаку во главе "разведчиков" и эскадрона гвардейской кавалерии. Он
привел обратно захваченных жителей, заковав их в цепи, и объявил, что им
одержана сокрушительная победа над превосходящими силами противника и взято
много пленных. Калигула наградил своих товарищей по оружию новым военным
орденом "Зоркий глаз", представлявшим собой золотой обруч, украшенный
солнцем, луной и звездами из драгоценных камней.
На третий день похода дорога подошла к узкому ущелью. Армии пришлось
построиться в колонну. Кассий сказал Калигуле:
— Вот в почти таком же месте, цезарь. Вар попал в засаду. Мне не
забыть этого до самой смерти. Я шел во главе своей роты, и только мы
достигли поворота дороги, вроде того, к которому мы сейчас подходим, как
вдруг из-за группы елей, вон как та, впереди, раздался оглушительный боевой
клич, и на нас со свистом обрушились три или четыре сотни ассагаев...
— Мою кобылу, быстро! — в панике вскричал Калигула. — Расступись!
Он спрыгнул с носилок, вскочил на Пенелопу (Инцитат оставался в Риме
для участия в гонках) и помчался галопом обратно, к концу колонны. Через
четыре часа он снова был у Рейна, но мост оказался забит повозками, а
Калигула так стремился поскорее попасть на другую сторону реки, что он сошел
с лошади, сел в кресло и велел солдатам передавать себя с рук на руки от
повозки к повозке, пока не очутился в безопасности на противоположном
берегу. Он тут же велел армии повернуть назад, объявив, что противник
слишком труслив, чтобы принять бой, и поэтому он будет искать новых побед в
ином месте. Когда армия вновь собралась в Кельне, Калигула пошел маршем вниз
по Рейну, затем пересек его и направился к Булони, расположенной ближе всех
остальных портов к Британским островам. Случилось так, что сын Кинобелина,
короля Британии, поссорился в это время с отцом и, услышав о приближении
Калигулы, покинул страну, переправился через пролив с несколькими
сторонниками и отдал себя под защиту Рима. Калигула, уже сообщивший сенату о
полном покорении Германии, теперь написал, что царь Кинобелин прислал к нему
сына в знак признания владычества Рима над всем Британским архипелагом — от
островов Силли до Оркнейских островов.
От начала до конца этой экспедиции я находился при Калигуле; нелегкое
это было дело — ублажать его. Он жаловался на бессонницу и говорил, что его
враг Нептун донимает его постоянным шумом волн в ушах, а ночью является ему
и грозит трезубцем. Я сказал:
— Нептун? Я бы на твоем месте не позволил этому нахалу себя запугать.
Почему ты не накажешь его, как наказал германцев? Ты ведь, если память мне
не изменяет, однажды уже обещал ему это сделать, если он и впредь будет
издеваться над тобой. Сколько можно проявлять снисхождение? Это большая
ошибка.
Калигула посмотрел на меня, тревожно прищурив глаза.
— Ты думаешь, я безумен? — спросил он, помолчав.
Я боязливо рассмеялся.
— Безумен, цезарь? Ты спрашиваешь, считаю ли я тебя безумным? Да ты
образец здравомыслия для всего обитаемого мира.
— Знаешь, Клавдий, — сказал он доверительно, — очень трудно быть
богом в людском обличье. Я часто думаю, уж не схожу ли я с ума. Говорят, в
таких случаях хорошо помогает чемерица из Антикиры. Как ты считаешь?
Я сказал:
— Один из величайших греческих философов, но я сейчас не могу
припомнить, кто именно, пользовался чемерицей, чтобы его ясный разум стал
еще ясней. Но если ты спрашиваешь моего совета, я скажу: "Не надо тебе
никакой чемерицы. Твое сознание ясно, как горное озеро".
— Да, — сказал он, — но я хотел бы спать больше трех часов в ночь.
— Ты и три часа спишь из-за своего людского обличия, — сказал я. --
Боги вообще не спят.
Калигула успокоился и на следующий день стянул всю армию на побережье
для битвы с Нептуном; впереди стояли лучники и пращники, затем германцы из
вспомогательных войск с ассагаями и наконец, позади всех, французы.
Кавалерия была на флангах; на песчаных дюнах расположились осадные орудия,
баллисты и катапульты. Никто и понятия не имел, что будет дальше. Калигула
въехал верхом на Пенелопе в море, пока вода не дошла ей до колен, и
закричал:
— Нептун, старинный враг мой, защищайся! Вызываю тебя на смертный бой.
Ты вероломно погубил флот моего отца, не так ли? Испробуй свою мощь на мне,
если осмелишься.
И прочитал строку из Гомера, ту, где Аякс борется с Улиссом:
— "Ты подымай, или я подыму; А решит Олимпиец!"[16]
На берег накатилась большая волна. Калигула презрительно рассмеялся и
пронзил ее мечом. Потом спокойно вернулся на берег и велел трубить сигнал
наступления. Лучники выпустили стрелы, пращники метнули камни, копьеносцы --
дротики и копья, пехотинцы вошли в воду до подмышек и принялись рубить
волны, кавалеристы кинулись в море с флангов и проплыли несколько шагов,
размахивая саблями, баллисты извергали каменные ядра, а катапульты --
огромные дротики и бревна с железными наконечниками. Затем Калигула сел на
военный корабль, велел бросить якорь там, куда не долетали ядра, и принялся
выкрикивать нелепые угрозы по адресу Нептуна и плевать за борт. Нептун не
сделал никаких попыток защитить себя или ответить, если не считать того, что
одного солдата ущипнул омар, а другого обожгла медуза.
Наконец Калигула приказал трубить отбой и велел солдатам вытереть кровь
с мечей и собрать трофеи. Трофеями были морские ракушки на берегу. Каждый
солдат должен был набрать их полный шлем и высыпать в общую кучу. Затем
ракушки рассортировали, запаковали в ящики и отправили в Рим как
доказательство его неслыханной победы. Солдаты сочли все это превосходной
забавой, а когда Калигула к тому же выдал в награду по четыре золотых на
человека, они приветствовали его оглушительными криками. В знак победы
Калигула также выстроил очень высокий маяк наподобие знаменитого
александрийского маяка, что оказалось великим благом для моряков в этих
опасных водах.
Затем Калигула повел все войско обратно вверх по Рейну. Когда мы
подошли к Бонну, он отозвал меня в сторону и хмуро шепнул:
— Полки так и не были наказаны за оскорбление, которое они мне
нанесли, взбунтовавшись против отца, когда меня не было в лагере. Ты
помнишь, мне пришлось вернуться и навести здесь порядок?
— Прекрасно помню, — ответил я. — Но ведь это было так давно. Прошло
двадцать шесть лет; вряд ли успело много солдат из тех, кто служил тогда. Ты
и Кассий Херея, пожалуй, единственные ветераны, оставшиеся в живых после
того ужасного дня.
— Тогда я казню лишь каждого десятого, — сказал Калигула.
Солдатам Первого и Двадцатого полков было приказано собраться в одном
месте, причем разрешено из-за жаркой погоды оставить оружие в палатках.
Гвардейской кавалерии также приказали явиться туда и взять с собой не только
сабли, но и пики. Я заметил сержанта, который, судя по возрасту и количеству
шрамов, вполне мог быть участником битвы при Филиппах. Я спросил:
— Сержант, ты знаешь меня?
— Нет, прошу прощения, не знаю. Похоже, что ты — экс-консул.
— Я — брат Германика.
— Право? Никогда не знал, что у него есть брат.
— Да, я не военный и вообще не очень важная персона. Но я хочу сказать
вам, солдатам, одну важную вещь. Держите при себе мечи, когда пойдете днем
на сбор.
— Почему, если мне будет позволено спросить?
— Потому что они вам могут пригодиться. Вдруг нападут германцы? Вдруг
еще кто-нибудь...
Он пристально на меня посмотрел и увидел, что я не шучу.
— Большое спасибо, я передам всем твои слова.
Пехотинцев собрали вместе .перед трибуналом, и Калигула, грозно
нахмурясь, топая ногой и размахивая руками, обратился к ним с речью. Он
начал с того, что напомнил им о некоей ночи ранней осенью много-много лет
назад, когда небо было затянуто тучами... Здесь некоторые солдаты стали
украдкой проскальзывать прочь через проход, оставшийся между двумя
эскадронами кавалерии. Они отправились за оружием. Другие, не таясь,
вытащили спрятанные под плащами мечи. Калигула, должно быть, это заметил,
так как внезапно переменил тон прямо посреди фразы и принялся проводить
сравнение между теми тяжелыми, к счастью забытыми, временами и теперешним
славным, изобильным и победоносным правлением.
— Ваш маленький дружок стал мужчиной, — сказал он, — и
могущественнейшим императором на свете. — Даже самый свирепый враг не
осмеливается бросать вызов его непобедимым войскам.
Тут выскочил вперед мой старый сержант.
— Все пропало, цезарь! — вскричал он. — Противник пересек реку у
Кельна — триста тысяч человек. Они отправились грабить Лион... а затем они
перейдут через Альпы и разграбят Рим.
Никто не поверил этой бессмысленной истории, кроме Калигулы. Он
позеленел от страха, спрыгнул с трибунала, схватил поводья, плюхнулся в
седло и с быстротой молнии исчез из лагеря. Следом за ним помчал грум, и
Калигула, обернувшись, крикнул ему:
— Слава богам, что у меня есть Египет! Там мне ничто не грозит.
Германцы — плохие моряки.
Как все смеялись! Но вдогонку за Калигулой поскакал один из полковников
и довольно скоро его нагнал. Он заверил императора, что опасность
преувеличена. Реку пересек, сказал он, лишь небольшой отряд, да и его
отбросили назад; наш берег полностью очищен от врага. Калигула остановился в
ближайшем городе и отправил в сенат письмо, сообщая, что все его походы
увенчались победой и он со своим славным войском возвращается в Рим.
Калигула сурово упрекал остававшихся дома трусов за то, что они, судя по
всему, продолжали вести обычный образ жизни — театры, бани, пиры, — в то
время как он подвергался жесточайшим невзгодам, ел, пил и спал, как
обыкновенный рядовой.
Сенаторы не знали, как его умилостивить, ведь Калигула строго-настрого
запретил сенату оказывать ему какие-либо почести по собственному почину. Они
все же отрядили к нему посланцев с поздравлениями по поводу его
блистательных побед и мольбами поспешить обратно в Рим, где его так
недостает. Калигула страшно рассердился на то, что ему не назначили триумфа,
даже вопреки его приказаниям, и на то, что в послании сената его называли не
Юпитер, а всего лишь — император Гай Цезарь. Он похлопал по рукояти меча и
вскричал: "Поспешить обратно? Само собой, поспешу, и вот с этим в руках!"
Калигула начал приготовления к тройному триумфу — в честь победы над
Германией, над Британией и над Нептуном. В качестве британских пленных он
мог воспользоваться сыном Кинобеллина и его сторонниками, к которым он
прибавил команды нескольких британских торговых судов, задержанных в Булони.
Германские пленники у него были — целых триста человек настоящих и самые
высокие французы, каких он сумел найти, в белокурых париках и германском
платье, болтающие между собой на тарабарском, якобы германском, языке. Но,
как я уже говорил, сенаторы боялись назначить ему официальный триумф,
поэтому ему пришлось довольствоваться неофициальным. Калигула въехал в город
в том же облачении, в каком скакал через залив в Байи, и только
заступничество Цезонии, которая была разумной женщиной, спасло сенаторов от
гибели. Калигула наградил римлян за их прошлые щедрые пожертвования, осыпая
их с крыши дворца градом серебряных и золотых монет; но он прибавил к ним
раскаленные железные диски, чтобы напомнить гражданам Рима, что император не
простил их за беспорядки в амфитеатре. Солдатам было сказано, что они могут
сколько угодно шуметь и бесчинствовать, и сколько влезет пить за
общественным счет. Они не только воспользовались этим разрешением, но
разграбили множество лавок и сожгли дотла квартал проституток. Порядок не
могли восстановить целых десять дней.
Это произошло в сентябре. Все то время, что Калигула отсутствовал, на
Палатинском холме между храмом Кастора и Поллукса и дворцом Калигулы
поспешно возводили новый храм, доходивший до самой рыночной площади.
Приехав, Калигула превратил храм Кастора и Поллукса в вестибюль к новому
храму, велев проделать проход между статуями богов. "Божественные близнецы
— мои привратники", — хвастливо говорил он. Затем Калигула отправил письмо
губернатору Греции с приказом изъять из храмов и отослать в Рим все самые
известные статуи богов. Он намеревался отсечь им головы и заменить их
скульптурными изображениями собственной головы. Больше всего Калигула жаждал
заполучить колоссальную статую Юпитера Олимпийского. Он велел построить
специальный корабль для ее перевозки. Но перед самым спуском на воду в
корабль попала молния. Во всяком случае, такова была официальная версия — я
думаю, что на самом деле суеверная команда сама сожгла корабль. Тут Юпитер
Капитолийский раскаялся в своей ссоре с Калигулой (так Калигула нам сказал)
и умолял его вернуться и жить рядом с ним. Калигула ответил ему, что новый
храм уже практически закончен, но, поскольку Юпитер так смиренно просит у
него прощения, он пойдет на компромисс — построит мост над долиной и
соединит два холма. И он сделал это; мост проходил над самой крышей храма,
посвященного Августу.
Калигула был публично признан Юпитером. Он был не только Латинский
Юпитер, но и Юпитер Олимпийский, мало того, он воплощал в себе всех
остальных богов и даже богинь, которых он обезглавил и наградил своей
головой. Иногда он был Аполлоном, иногда Меркурием, а иногда Плутоном; в
каждом отдельном случае он носил соответствующий наряд и требовал
соответствующих жертвоприношений. Я видел, как он расхаживал, изображая
Венеру, в длинном газовом одеянии, рыжем парике, туфлях на высоком каблуке,
с накладным бюстом и размалеванным лицом. Он выступал в качестве Доброй
Богини на ее ежегодном декабрьском празднике; стыд и срам. Его любимцем
также был Марс, но чаще всего Калигула оставался Юпитером; он ходил тогда в
масличном венке и ярко-голубом шелковом плаще, нацепив бороду из тончайшей
золотой проволоки, держа в руке кусок янтаря с зазубренными краями, который
изображал молнию. Однажды в таком наряде он произнес речь с ораторского
амвона на рыночной площади.
— Я намереваюсь в скором времени, — сказал он, — построить для себя
город на вершине Альп. Мы, боги, предпочитаем горные вершины душным речным
долинам. Я смогу обозревать оттуда всю свою империю — Францию, Италию,
Швейцарию, Тироль и Германию. Если я увижу, что где-нибудь внизу готовится
заговор, я пошлю всем в предупреждение раскат грома, вот так! (Он грозно
зарычал.) Если на это не обратят внимания, я поражу предателя молнией, вот
так! (Он метнул кусок янтаря в толпу. Тот ударился о статую и отскочил, не
причинив никому вреда.)
Находившийся в толпе чужеземец, сапожник из Марселя, приехавший
осматривать достопримечательности Рима, разразился смехом. Калигула велел
его схватить и привести к ораторскому амвону. Наклонившись к нему и грозно
нахмурясь, он спросил:
— Кто я, по-твоему?
— Пустозвон, — сказал сапожник.
Калигула не поверил своим ушам.
— Пустозвон? — переспросил он. — Я-- пустозвон?
— Да, — сказал француз. — Я всего лишь бедный французский сапожник,
и я первый раз в Риме, но ничего другого я сказать не могу. Если бы
кто-нибудь у меня дома говорил то, что говоришь ты, его назвали бы
пустозвоном.
Калигула подхватил его смех.
— Бедный дурачок, — сказал он. — Конечно, назвали бы. Но ведь это
говорю я!
Все расхохотались, как безумные, но над кем они смеялись, над Калигулой
или сапожником, было неясно. Вскоре после этого Калигула соорудил "небесную"
машину. Он поджигал фитиль, раздавался раскат "грома", вспыхивала "молния",
и из машины летели камни в ту сторону, куда он ее направлял. Но я знаю из
достоверных источников, что, когда ночью гремел настоящий гром, Калигула
прятался под кровать. Насчет этого есть одна забавная история. Однажды,
когда он шествовал по улицам в обличий Венеры, началась гроза. Калигула
принялся кричать: "Отец, отец, пощади свою красавицу дочь!"
Деньги, которые он привез из Франции, скоро кончились, но Калигула
изобрел новые способы увеличить свой доход. Его излюбленным приемом было
обследовать в судебном порядке завещания людей, не оставивших ему ничего в
наследство. Он доводил до сведения суда о всех благодеяниях, оказанных им
завещателям, и заявлял, что то ли они забыли про благодарность, то ли, когда
писали завещание, не были в здравом уме; он предпочитает думать последнее.
Затем он аннулировал завещание и назначал себя основным наследником. Он
обычно приходил в суд рано утром и писал на доске сумму, которую намеревался
получить в тот день, чаще всего двести тысяч золотых. Когда он ее получал,
он закрывал судебное заседание. Однажды утром Калигула издал новый эдикт о
часах торговли различных лавок. Он велел начертать его крошечными буквами на
небольшом листке и прибить выше человеческого роста на колонне посреди
рыночной площади, где никто не потрудился его прочитать, не догадываясь, как
он важен. В тот же день были переписаны имена нескольких сот торговцев,
невольно нарушивших эдикт. Когда началось судебное разбирательство. Калигула
разрешил тем, кто был в состоянии это сделать подать суду просьбу, чтобы им
позволили ради смягчения приговора назначить его сонаследником совместно с
собственными детьми. Мало кто смог этим воспользоваться. Теперь зажиточные
люди, как правило, уведомляли императорского казначея, что Калигула
назначается их основным наследником. Но и тут они просчитались. Калигула
стал пользоваться ларцом с лекарствами, полученным в наследство от бабки
Ливии, и как-то раз отправил в подарок тем, кто недавно включил его в свое
завещание, корзинки с засахаренными фруктами. Завещатели скоропостижно
умерли, все до одного. Калигула также вызвал в Рим моего родича, царя
Марокко, и убил его, сказав без околичностей: "Мне нужно твое состояние,
Птоломей".
Во время отсутствия императора в Риме осудили сравнительно мало людей,
тюрьмы пустовали, а значит, не хватало жертв для диких зверей. Калигула
возместил эту нехватку за счет зрителей, причем сперва им отрезали язык,
чтобы они не могли позвать на помощь друзей. У Калигулы становилось все
больше причуд. Как-то раз жрец д
...Закладка в соц.сетях
