Жанр: История
Последние каролинги
... Азарика, приникнув к тюфяку,
старалась унять стук сердца. Ей вдруг увиделось ясно, будто в траве, полной
синих незабудок, пляшут детские ножки.
Вдруг Майда, вскочив, зарычала. Азарика схватила оружие. В прихожей послышались
грузные шаги, вперемежку с частым шарканьем.
- Кто-то идет. Двое... - равнодушно сказал Эд и спрятал флейту.
Это был архиепископ Гоццелин, которого вел отдувающийся Авель.
- Так что же ты решил, граф? - спросил старец, присаживаясь на край низкого
ложа.
Но Эд остался недвижим, словно заколдованный струями огня, которые плясали в его
блестящих зрачках.
- И кто такой этот Стефан, который правит ныне в святом городе? - размышлял
Гоццелин, перебирая четки. - Раньше я знал там каждую крысу в синклите... Но я
пошлю верных людей, пусть разведают, каким образом Фульк добыл там грамоту, дел
ведь наших там не знают. А ты бы смирился, сын мой, послушай совета умудренного
человека. Ты мне нравишься, но дело не только в тебе. Погибнет все, что ты здесь
успел сделать. Смирись!
- Граф Каталаунский умрет на рассвете.
- Но ты не найдешь палача; кто захочет служить отлученному?
- Я сам у себя палач.
Гоццелин перебрал на четках дважды "Ave Maria" и заперхал, что у него должно
было означать смех.
- Вот, говорят, у Карла Великого, твоего прадеда, не было слова "я" - только
"мы". А вы, современные, от вас только и слышишь "я" да "я"! Оттого и остаетесь
под конец как столбы на пустошах!
Но Эд упорно молчал, и прелат встал, опираясь на посох.
- Этот Горнульф из Стампаниссы, - указал он на меланхоличного Авеля, - проводит
меня и вернется к тебе. Людской молвы он не страшится, а грех за общение с
отлученным я с него сниму.
Еще было темно, когда за рекой, где-то в предместье святого Германа, пропел
первый вестник зари - этакий осенний, дохленький петушишка.
Эд встал, подложил в очаг сучков, прошелся по зале. Надевая перевязь с мечом,
спросил Азарику:
- Ну, а ты, малыш, на моем месте как бы поступил?
О, если б ей дар могучей Риторики! Ей представилось, что шеи всех ее мучителей -
Фулька, Заячьей Губы, рыжей императрицы, Тьерри, конвоиров, зевак - слились в
одну багровую, толстую, мерзкую шею совсем постороннего ей Кривого Локтя, и она
выкрикнула хрипло:
- Так же, как ты!
Эд усмехнулся и вышел. Азарика, держа клинок обнаженным, - за ним. Внизу, под
аркой, их ожидал Роберт.
- Брат! - бросился он к Эду. - Не ходи!
- Слышишь? - указал ему Эд на предместья за рекой. - Поют!
- Не смей, брат! Не губи себя и нас не губи!
Эд отстранил его.
- Иди к принцессе, ведь она не позволяет тебе общаться с отлученным. Она мать.
Ты ей теперь единственная опора. Иди к Аоле, поезжай с нею в Трис, береги ее для
меня.
Стены розовели от далекой зари, и видно было, как у Роберта в плаче кривится
рот.
- Ступай же, брат - миролюбиво сказал Эд. - Расстанемся.
Он, за ним Азарика и Майда спустились в самый погреб Сторожевой башни. Огромным
ключом Эд открыл ржавую дверцу. Из подземной дыры пахнуло гнилью и смрадом.
- За мной? - спросил невидимый Кривой Локоть.
- За тобой, вылезай.
- Неужели сам? - изумился тот. - Без палача?
- Выходи, гнида! - прорычал Эд, и тот вылез, принюхиваясь к свежему ветру,
обращая к заре свое обросшее, неумытое лицо.
Эд подтолкнул его ключом, и он заковылял, то и дело останавливаясь и вдыхая
воздух. "Матерь божия! Красотища!"
Остров Франков точно вымер, залитый розовым светом восхода, только голуби
ворковали на карнизах. И все-таки за каждой ставней чудились взгляды,
провожающие этих людей в их страшный путь.
- Для меня? - указал Кривой Локоть на плаху и вечно воткнутый в нее топор
напротив городских ворот. Его била Дрожь, он потирал руки и оглядывался на
идущих молча Эда и Азарику.
"Со стуком покатится отрубленная голова, - запечалилась Азарика. - Эд, чего
доброго, заставит меня ее за волосы держать..."
- Сам антихристу предался, так хоть мальчишку б пожалел... -кивнул Кривой Локоть
в ее сторону. - Как не совестно без духовника, без покаяния!
- Двигай, двигай! - подбодрил Эд. - Не тебе о совести говорить!
Он заставил Кривого Локтя обойти вокруг эшафота и остановил напротив ворот.
Караульное помещение оказалось запертым - скорей всего внутри не решались
открыть. Тогда Эд, подойдя к створам ворот, взялся за запирающую балку и,
напрягшись, словно бык в мельничной упряжке, выдвинул ее. Створы распахнулись, и
Эд, схватив графа за шиворот, вытолкнул наружу, дав ему пинка. Кривой Локоть,
еще не веря в свое освобождение, побежал по мосту, и видно было издали, как у
него дрожат лопатки.
9
- Он спутал все мои карты! Он опрокинул все! - Канцлер Фульк шлепнул ладонью по
принесенному с собой Евангелию.
Кочерыжка в новенькой сутане, стоявший напротив, вздохнул:
- Кто ж мог предвидеть, ваша святость, что он переступит через свой характер?
- "Переступит"! А кто уверял, что знает его лучше, чем себя?
Кочерыжка закатил очи к небу - все, мол, в руках божиих.
- Ну, довольно! - Канцлер смирял свое раздражение. - Что доискиваться теперь,
кто виноват? Итак, у меня такой план...
- Может быть, начнем с оборотня? - не выдержал аббат. - Это его дьявольские
хитрости, клянусь вам, все портят. Свидетельств теперь предостаточно, вот вам и
предлог - не снимать отлучение.
- В погоне за малым, - отмахнулся Фульк, - упустим главное. В другой раз такой
случай не представится.
Он обследовал помещение - изрядно пропыленный покой в запущенной части дворца,
проверил даже задвижки на окнах.
- Не извольте беспокоиться, - заверил Кочерыжка, - надежный уголок! Кроме
привидений, хи-хи, никто не заглядывает. А за дверью - наши: Райнер, Симон,
барон из Мельдума.
- Зови.
Для начала канцлер предложил поклясться на Евангелии, что никто никого не
выдаст. Сам поднял руку и заученно произнес латинскую фразу. Присягнул Райнер,
глотая от волнения слюну, за ним его белесый братец Симон. Фульк думал при этом,
что еще вчера эти люди слыли цепными псами бастарда!
- В целях государственных, - начал он, протирая стеклышко, - мы интересуемся,
почему вы, вассалы, восстаете против сюзерена.
- Он всех оскорбил! - всполошился Кочерыжка. - Каждого чем-нибудь да обидел. У
меня, например, отнял честно добытую пленницу.
- А знаете ли вы, - Фульк близоруким взглядом обвел лица заговорщиков, - что
нарушившие вассальную клятву повинны смерти?
- Перестаньте! - угрюмо прервал его барон из Мельдума. - Мы не в школу пришли
слушать поучения о вассальном долге. Есть дело - давайте его, а нет - до
свидания.
- Но, но! - поднял ладонь канцлер. - Должен же я вам дать представление о том,
что долг перед святой церковью выше любого вассального долга. И не дерзите.
Забыли разве, как у Эда собак при всем народе носили?
- Ваши милости, не спорьте! - стонал аббат. - Время идет!
Все еще поварчивая, канцлер соединил всех в кружок и шепотом изложил свой план.
- Ого-го! - воскликнул барон. - Это я понимаю! И когда?
- Сегодня. Сейчас. У нас осталась только эта ночь. Она дается, по правилам,
чтобы покаявшийся глубже почувствовал меру своего падения, а церковь еще раз
обдумала постановление о возвращении отлученного в свое лоно. Она не принимает
скороспелых решений. Но знайте, Гоццелин со своим капитулом уже готовится к
торжеству!
- Согласны, - сказал барон из Мельдума, и близнецы закивали.
- Ты какие меры принял, - обратился Фульк к аббату, - чтобы у бастарда было как
можно меньше людей?
- Он по-прежнему один. Хотя все уверены, что теперь отлучение будет снято,
запрета никто пока не нарушает.
- А оборотень, оборотень? - спросили близнецы.
- Он или как его лучше назвать - она? - увы, не отходит от своего опекаемого.
Можно бы ее того... Да возьмет ли ее сталь?
И тут канцлер засмеялся, закидывал голову и тряс бледными ушами, а собравшиеся с
недоумением и даже обидой на него смотрели.
- Ну ладно... - Фульк закрыл рот ладонью. - Бедные, бедные, наивные вояки! Вот
вам ладанки с частицами мощей - церковь ограждает от чар своих сынов. А лучше бы
всего ее выманить оттуда.
Все разошлись, и Кочерыжка, возбужденный, зашагал по покоям, размышляя о том,
что досталась же епископская митра такому наглому прохвосту, как этот Фульк!
Проходя библиотекой, услышал шуршание. "Мыши едят манускрипты! Или это и вправду
привидение?"
Смиряя невольный страх, он подкрался и замер. На верхней ступеньке лесенки,
прислоненной к книжному шкафу, сидел Озрик, оборотень, углубившись в чтение
книги!
Первым его движением было - бежать от сатаны. Но затем рука нащупала под сутаной
кинжал. Уж наверняка он получит епископскую митру, если положит перед канцлером
эту вихрастую та ненавидимую голову. Да и чего бояться? Она без оружия, а он
ведь когда-то воочию видел ее слабое, детское тело - и никаких копыт!
- Эге-ге! - подступил аббат. - Теперь-то ты уж не уйдешь!
Но он упустил из виду боевую выучку своего врага. Сначала от неожиданности у
Азарики выпал из рук Боэций. Но через мгновение аббат со страшной силой ударился
затылком об пол. Азарика прыгнула на него с лесенки, как Эд учил прыгать с седла
на противника. Обшарив капеллана, она извлекла его кинжал и отбросила далеко за
книжные сундуки.
- О-ой! - стонал Кочерыжка, голову его разламывала боль. Он представил себе, что
все разгромлено, что все понуро идут на плаху.
Но ведь и он был воином! И он прыжком поднял себя на ноги и вцепился в Азарику.
Оба заметались по библиотеке, роняя фолианты.
- Не уйдешь, проклятая ведьма! - визжал аббат, стараясь ухватить ее за горло.
Палисандровая дверь растворилась, там стоял заспанный привратник и оглядывал
дерущихся.
- Сиагрий, помоги! - просила Азарика, потому что Кочерыжка был, конечно, и
сильнее и массивней, в простой борьбе он бы ее одолел.
- Мне, мне помогай! - перебил ее аббат. - Дам золотой солид!
Сиагрий поморгал и удалился, прикрыв за собой дверь. Аббат с новой яростью
принялся гнуть Азарику.
Оставалось применить хитрость, и Азарика, разжав руки, упала на пол, будто в
обмороке.
- Уф! - Кочерыжка шатался и вытирал лоб. - Ну и баба!
Сквозь полуприкрытые веки Азарика, выбирая момент, наблюдала, как он обходит ее,
всматриваясь.
- А девочка ничего, - рассуждал аббат, - еще в Туронском лесу хотел ею
завладеть, да помешали. Ну, теперь без свидетелей сделаю что хочу...
Азарика почувствовала, как прежний проклятый женский страх охватывает ее.
Расслабляются мускулы, размякает тренированное тело.
И вот она уже ползет по мозаике, изображающей Нептуна на дельфинах, и невнятно
молит о пощаде, а Кочерыжка, брызгая слюной, хохочет и пытается расстегнуть ее
чешуйчатый панцирь. Неописуемый ужас сотряс ее всю, она вскочила и бросилась без
оглядки. В термах в зале, где были высохшие бассейны, она наткнулась на запертую
с той стороны дверь - штучка Сиагрия.
Чувствуя, что аббат ее вот-вот настигнет, она заметалась и инстинктивно забилась
в квадратную трубу, откуда некогда щедро изливалась в бассейн вода.
Кочерыжка сначала не мог понять, куда она делась. Потом пытался достать ее
рукой, протиснуться в трубу - тщетно! Но и Азарика продвинуться дальше не могла
- там было колено. Аббат грозил пустить воду, но, конечно, не смог. Смеркалось,
и он пришел в страшное беспокойство, даже стал просить прощения и сулить деньги.
- Я без кола, без двора, - хныкал он. - Женился бы я на тебе по-честному, было
бы у нас хозяйство, деточки... Ну, вылезай, а?
Скрючившись в колене трубы, Азарика понемногу пришла в себя. Даже стыдно было
вспоминать о давешнем страхе, прежняя злость нахлынула. И родилось жуткое
беспокойство - неспроста ведь тут прогуливался мерзкий аббат.
Ведь и прибежала сюда только на полчаса, оставив Авеля в карауле. Хотела с
книгами попрощаться - предчувствовала, что скоро и этому конец. И не взяла с
собой оружия!
А кинжал, который она отняла у аббата и закинула за сундук? Как молния она
выскочила из трубы, опрокинув сраженного новой неожиданностью Кочерыжку. Он не
отставал, его азартное дыхание чувствовалось на затылке. Но она летела, как
ласточка перед дождем. Удачно нащупав оружие за сундуком, она перехватила его,
обернулась и с маху всадила лезвие ему в Упругое брюхо. Капеллан захрипел и стал
садиться на пол.
Некогда было терять время. Азарика вернулась к закрытым Дверям и стала кликать
Сиагрия. Тот отозвался, но не открыл.
- Ты что драку учиняешь, скверный мальчишка? Сиди до утра. Графу доложу, пусть
сам тебя выпускает...
Пришлось отправляться назад, с трепетом обходя место, где лежал мертвый
Кочерыжка. Собрав остаток сил, придвинула лесенку к слуховому окошку, которое
выходило в палисадник с розами. Выбралась, выпрыгнула, чуть не подвернув ногу, и
пустилась во всю прыть к Сторожевой башне.
В Городе по-прежнему была глухая тишина. Даже из таверн не слышались разудалые
крики игроков. Было тихо и в башне. Азарика выкресала огонь и запалила один из
дежурных факелов у входа. Факел нехотя разгорелся, и ей бросились в глаза черные
подтеки на лестнице. Кровь! А вот в черной луже брошенная или потерянная флейта
маленького Иова... Азарика кинулась наверх.
В прихожей Зала караулов люди лежали на полу, будто спали. Само по себе это не
было удивительно - каждую ночь, сменяясь с поста, люди вот так валились от
усталости на плиты, - но вокруг лежащих были те же черные лужи и брызги! Азарика
осветила лицо одного, другого - узнала близнецов Райнера и Симона. Кто-то,
неимоверный силач, размозжил им головы чем-то тяжелым!
Тогда она кинулась в Зал караулов. Догоравший очаг все так же рисовал на
кирпичных стенах лики близких и далеких. У решетки, высунув язык, лежала
удавленная Майда. Поперек коврового ложа Эда раскинул руки массивный человек.
Это был Авель, он дышал еле слышно. Когда Азарика потрясла его осторожно, он
приоткрыл веки и сказал, захлебываясь кровью:
- Они его увезли!
"Качается, но не тонет"
Каноник Фортунат наклонился, жалобно охая, и извлек из тайника свое детище -
пергаментную Хронику. Снял нагар со свечи и, оглянувшись на дверь, заскрипел
старательным пером.
"По грехам нашим и новые испытания. Пришел Сигурд нечестивый, пришел он,
услышав, что нету более Эвдуса, графа, коего страшился он пуще своих лжебогов.
Явился он, когда урожай сняли и в закрома положили, ибо такова его, Сигурда,
разбойничья повадка. Приступил он врасплох под стены Парижа, города славнейшего,
и бежали перед ним благородный и простолюдин, воин и клирик. И гарь от пожаров и
сквернь разорения вознеслись к небу, и небо молчало. И сказал тогда Гоццелин,
добродетельный пастырь Парижа: да не увидят мои старые очи, как варвары пируют
на Острове Франков. И взял он тяжкий меч в немощные руки и голову седую бранным
шлемом покрыл..."
Его знобило. Очаг чадит, а не греет. Протей, новый послушник, ленив, дров сухих
не ищет. Прошлой осенью привезли его, жалкого, обезручевшего. Каноник долго
выхаживал его настоями да примочками. Теперь бывший школяр ожил и вертится
вокруг приора Балдуина... Что ж, у кого власть, у того и сила, а что Фортунат,
жалкий старикашка? Все один за другим покинули его гнездо, не оглянулись - Эд
незадачливый, за ним Роберт, Озрик...
Каноник с трудом поднялся, присел перед печкой, разбивая головешки. Гоццелин еще
старше его, в Париже мечом махает, воюет, а у Фортуната даже на мелкие распри с
приором нету сил!
- Во имя отца и сына и духа святого! - прокричал со двора бранчливый голос.
Легок на помине, тешитель беса! Прежде чем ответить "аминь", каноник поспешил
убрать рукопись в тайник.
Балдуин вступил в келью, мелко крестя углы и стены. На всякий случай покрестил
под лавкой. За ним следовал однорукий Протей.
- Ну что же, преподобнейший, - начал приор, усаживаясь и бесцеремонно перебирая
предметы на аналое Фортуната, - не решились ли вы наконец вернуться в общий
дормиторий? Там уютно, там и сухо...
Фортунат сделал отрицательный знак, следя за тем, как приор обнаруживает, что
кончик пера у Фортуната еще мокр от чернил.
- Вчера они опять поселян принимали, - вставил Протей. - Снадобья раздавали,
притчи говорили во утешение.
Каноник горестно помалкивал, надеясь: поиздеваются и уйдут.
- И кто знает, - поднял перст приор, - кто поручится, что снадобья его не от
беса, а притчи не от лукавого?
И он встал и уверенно направился прямо к тайнику, достал сокровенную Хронику!
Каноник вскрикнул, пытаясь выручить свое детище, но Протей его удержал здоровой
рукой.
- Вот! - торжествовал приор Балдуин, потрясая трофеем. - Наш мудрейший канцлер
Фульк учит - святая церковь должна быть уверена, что любое слово, как и
ничтожнейшее деяние, согласуется с ее догматом. А как тут можно быть уверенным,
если под покровом леса пишется летопись... Ну-ка, Протей, братец, читай!
Протей раскрыл, видимо, на заранее известной странице и прочел, подгнусавливая,
как в школах предписывают цитировать опровергаемых еретиков. "Нет короля, а есть
королишка, нет страны, а есть вертеп безначалия!"
Приор в ужасе закрыл лицо, покачиваясь, как от зубной боли, О, если б вовремя не
осенил его свет высшей бдительности! Надо тотчас же послать в Лаон, доставить
туда мерзкое сочинение!
И тогда Фортунат, собрав силы, встал. Приор и Протей метнулись за аналой. Но он
повернулся и шагнул за порог, туда, где во тьме ярилась метель. Не накинув
каппы, босый, он брел по жгучему снегу и плакал, а приор и Протей, ошеломленные,
шли позади.
- Не к проруби ль идет? - предположил Балдуин.
Но Фортунат, перейдя мостик, потонувший в сугробах, вошел в ворота монастыря.
Метель его шатала, когда он брел мимо освещенных окон дормитория. Но он и туда
не постучался, а подошел прямо к приземистому корпусу Забывайки.
- Что он задумал? - Приор подпрыгнул, устремляясь за ним.
Забывайка, куда еще прошлым летом ставили на холод сыры и сажали ослушников,
теперь была окружена усиленной стражей. Прежде чем переполошившийся приор настиг
Фортуната, тот отстранил от двери монаха с секирой и вошел внутрь.
- Он хочет его освободить! - ахнул приор, пытаясь поймать Фортуната за
развевающуюся рясу.
В каменном полу Забывайки зияли три колодца. Четвертый был прикрыт дубовым
кругом и заперт на замок. Балдуин тут же кинулся, чтобы убедиться, что замок
цел.
А Фортунат, не обращая на него ни малейшего внимания, подтащил лестницу к одному
из незакрытых отверстий и спустился туда.
При трескучем огне факела Балдуин, Протей и стражники сосредоточенно глядели в
каменный мешок, куда добровольно сел старый Фортунат. О таком можно только
прочесть в житиях.
И тут догадка осенила приора - этот наставник непокорных и здесь его обошел! Он,
Балдуин, днями и ночами мечется, разрывается то по хозяйству, то по благочестию,
а этот тихой сапой - и прямо в угодники, в святые!
Приор чуть не заплакал. Приказал всем выйти, а сам распластался на животе,
стараясь рассмотреть во тьме, где там каноник.
- Фортунатушка, дружочек наш... Это ж были только шутки, как водится между
учеными людьми. Вылезай, отец, не гневись!
Из-под дубового круга на соседнем колодце раздался могучий рык, проклятия, от
которых волосы могли встать дыбом.
В канун рождества в монастырь святого Эриберта прибыл канцлер Фульк. От пира и
осмотра хозяйства отказался и, отстояв мессу, уединился с приором Балдуином.
Большой Хиль с басовитой грустью, словно сожалея о безвозвратно текущем времени,
обозначил полночь. Из покоев приора вышла по скрипучему снегу вереница людей и
направилась к Забывайке. Там, в караульне, шла суета - убирался мусор,
затоплялся очаг.
- Ведите! - Канцлер уселся к огню, потирая жилистые ручки.
Прошло много времени, пока за дверью не послышались окрики и топот, нестройный,
как бывает, когда пастухи ведут быка, а он их шатает в разные стороны. Наконец
под низкие своды был введен обросший человечище, у которого зрачки блистали, как
наконечники стрел. Четыре здоровенных монаха вели его на веревках, сами стараясь
держаться поодаль.
"Самсон, губитель филистимского храма! - обмер приор Балдуин, глядя, как голова
великана чуть не касается крестовины свода. - И на что канцлеру он понадобился?"
- Ай-ай-ай! - сказал канцлер, разглядывая вонючие лохмотья и сизые ступни
узника. - Бывший граф, несладко тут тебе живется!
- Падаль! - заревел на него тот, и монахи, силясь его удержать, поехали
подошвами по плитам.
У Фулька дрогнули морщинки на висках, но он не шевельнулся, а приор Балдуин на
всякий случай приказал вызвать еще четырех караульных.
Канцлер извлек свое зрительное стеклышко, а Протею велел:
- Подай узнику глоток вина.
Приор же поспешно добавил:
- Только рук ему не развязывай!
Фульк стал говорить туманно о том, что церкви свойственно прощать овец заблудших
своих... Есть примеры, что некоторые и алтари грабили, и священников убивали, а
потом покаялись, были приняты в лоно церкви и стали верными ее воинами...
Эд угрюмо слушал, покачиваясь на канатах, а когда Протей дал ему глотнуть из
чаши, спросил у него:
- Тебе-то что я сделал, палатин?
Протей опустил глаза и отступил, убирая чашу.
- Ответь ему, - усмехнулся канцлер, играя стеклышком. - Пусть знает, что нет
никого, кто бы не был им обижен.
Протей, глядя в лицо Эду, заученно ответил, что за потерю руки на вассальной
службе ему бы полагался замок, отвоеванный у Тьерри, а граф его отдал оборотню,
своему любимцу.
- Ложь! - Крик узника хлестнул в своды. - Ложь, как и все, что вы тут творите!
Фульк засмеялся, трогая посохом жаркие угли.
- Оборотень, видимо, провалился в ад. Но, как только мы его разыщем, мы тебе
устроим здесь любовную с ним встречу.
- Требую сеньориального суда! - рвался к нему узник. - Пусть судит меня
император, мой сюзерен.
- Церковь тебе суд, церковь тебе сюзерен. А ты еще должен ответить за то, что
осквернил Самурский собор, въехав в него на коне.
- Но я освобождал его от язычников.
- Вот пусть бы язычники его и оскверняли, а не ты.
- Хватит! - Эд подался назад и рявкнул на монахов: - Ведите обратно! Лучше
леденеть с чертом или оборотнем, чем греться здесь с этим ангелом кривды!
- Постой же, постой! - Фульк даже приподнялся, маня его обратно. -Мы ведь только
начали с тобой беседовать. Есть у меня к тебе серьезнейшее дело. И если ты дашь
слово воина вести себя смирно, я даже велю тебя развязать.
Балдуин за креслом канцлера застонал от волнения. Эд, двигая пересохшими губами,
плюнул в сторону Фулька.
- Получай, плут! У вас под Парижем дела стали плохи, вот ты и лебезишь.
"Развязать"! Знай, что в тот день, когда меня развяжут, тебе болтаться на первом
же суку в своей канцлерской мантии!
Вновь состоялась титаническая возня, после чего монахи водворили бывшего графа в
колодец. Фульк указал приору:
- Содержать по-прежнему.
- А может быть, вызвать палача? Беспокойства-то сколько! Разве этакий укротится?
А то куда как проще - чик, и нету.
- "Чик, и нету"! - передразнил Фульк, вставая. - Мелко плаваешь, приор. Здесь
славу можно какую заслужить! Лютого вражину сделать послушнейшим слугою
церкви... А ты, кстати, раб божий, хорошо ли его стережешь? Тебе внушалось, что
и крыса не должна пронюхать, кто у тебя под стражей. А он, например, знает у
тебя, что Париж в осаде... Откуда?
Балдуин покаянно рассказал про Фортуната. Он-то, скорей всего, сидя по
соседству, ему и сообщает. (Про незаконную летопись уж умолчал!) Как теперь
выманить каноника из колодца, не делая его мучеником в глазах толпы?
- А ты подсади ему кошку. Или, еще лучше, козла! Уверяю, общества козла никакой
святой не выдержит, хе-хе!
На другое утро после отъезда канцлера приор послал Протея на скотный выгон
выбрать там самого матерого козла. Исполнив поручение, тот шел мимо заколоченной
кельи Фортуната и приговаривал, таща козла на веревке:
- Двигай, двигай! Ты что упираешься, словно Эд в Забывайке?
И тут увидел, что кто-то на его пути, прижавшись к бревенчатой стене, смотрит и
слушает. И понял, что это Озрик.
- Как поживаешь? - пробормотал Протей, оглядывая его меч, секиру, лук и прочее
вооружение. Потянул козла, чтобы быстрее удалиться.
- Постой, постой, Протей, куда же ты торопишься? Ведь не видались сто лет. Уж
ты-то поживаешь неплохо, каппа у тебя на заячьем меху. Итак, что же ты нам
расскажешь об Эде и Забывайке?
- Это я просто к слову... Такая поговорка.
- Нет, все-таки не заточен ли он здесь? Уж мы-то с тобою, дружище Протей, знаем,
что такое здешняя Забывайка!
Но тот торопился пройти со своим козлом и, лишь спустившись к самому мостику,
обернулся и крикнул:
- Проваливай отсюда, сатанинский оборотень!
И, увидев, что оборотень вынул лук из чехла, Протей проклял свою неуместную
болтливость и бежал, пока певучая стрела его не настигла.
Весь день прождав возвращения Протея и страшно досадуя на задержку, приор
Балдуин велел послушнику доложить, как только тот объявится с козлом. Он служил
мессу рассеянно, мечтая о том, как Фортунат выскочит из колодца, не выдержав
козлиного общества, и будет посрамлен всенародно. Когда же выходил из базилики,
ему почудилось, что в толпе богомольцев мелькнул кто-то похожий на Протея, в
каппе, подбитой заячьим мехом.
Но послушник, скрывая зевок, сообщил, что Протей не появлялся. Вконец
рассерженный, приор решил, что утро вечера мудренее.
В последнее время докучливый бес немного поотстал от Балдуина - видимо, был
занят тем, что терзал в Забывайке бастарда. Но этим вечером приор готов был
поклясться, что в его опочивальне пахло сырой козлиной шкурой. В юности Балдуин
был свежевателем падали и запах этот ни с каким спутать не мог.
Ему приснился сон, будто он, приор, уж не приор, а дохлый баран и его святость
канцлер Фульк вместе с послушником Протеем его, Балдуина, свежуют! Фульк будто
бы велит Протею: "Держи-ка его за рога". Приор во сне обомлел: "Батюшки, неужели
у меня рога?" Хвать себя за темя - и впрямь рога!
Проснулся в поту. Но и пробуждение оказалось не лучшим. Под мерцающей красной
лампадой в позе человека стоял козел. Да, да, святая Варвара, гонительница
призраков, - натуральный козел!
Балдуин хотел вскочить, затопать, однако ноги словно усохли. Он отчаянно крестил
козла, а тот и не думал исчезать, проваливаться - тряс себе бородой.
- Ай, ай, ваше совершенство, так-то вы принимаете гостя?
И голос-то у козла был детский, странно зн
...Закладка в соц.сетях
