Жанр: История
Бог-скорпион
...рошей? Ты?
- Хорошей? Нет!.. А хотя, в общем, да. Будь тем, что ты называешь хорошей. Будь
очень хорошей!
- Отлично!
Она повернулась и гордым шагом направилась прочь. Но в конце коридора ее догнал
шепот. Казалось, что прямо над ухом прошелестело:
- Это ведь ради меня!
Воздух был жарким, но она вздрогнула; опустила глаза, стараясь не видеть
призрачных в полумраке, со стен смотревших фигур. Предосторожность излишняя:
смесь голосов и музыки, которая доносилась теперь из пиршественного зала,
скрадывала наверняка любой шепот. Она прошла зал насквозь и отдернула занавесь в
дальнем углу. Здесь, в наглухо отгороженном, ослепительно освещенном
пространстве, молча и боязливо, страшась скорых на расправу покрытых хной
ладошек и крашеных ноготков, ждали ее служанки. Но в этот вечер Прелестной было
решительно не до них. Безмолвная, замкнутая, сосредоточенная и целеустремленная,
она позволила раздеть себя, натереть благовониями, распустить волосы по спине и
сменить украшения. Потом прошла вперед и села перед зеркалом. Так, словно
опустилась перед алтарем.
Зеркало, в которое смотрелась Прелестная-Как-Цветок, было поистине бесценным и,
можно сказать, даже сказочным. Во-первых, оно отражало не только лицо, но и
торс, весь, до талии. А наклонись она посильнее, то отразило бы даже и ноги.
Только во Дворце Патриарха - и нигде больше - могло находиться такое сокровище.
Не менее, чем размерами, оно изумляло и тем, что не было золотым или медным, как
зеркала других женщин, если, конечно, они вообще их имели. Это зеркало было из
чистого серебра и обладало способностью дать владелице лучший на свете дар:
отражение, не искажавшее, но и не льстившее. Отлитые из золота крылатые богини,
поддерживавшие его с обеих сторон, обнимали сияющий диск с видом столь
отрешенным и равнодушным, как будто постановили ни в коем случае, даже и
ненароком, не влиять на решения той, что будет в него смотреться.
Материал, из которого было сделано зеркало, в свое время подвергали раскатке и
ковке, а потом грунтовали-полировали, пока он не превратился в поверхность, ни с
чем не сравнимую, такую, о какой трудно было с уверенностью сказать,
действительно ли она существует, не дохнув на нее или же не притронувшись
пальцем. Она была чем-то нематериальным, чем-то удваивающим реальность и
позволяющим увидеть не ее отражение, а ее самое.
Отсутствие искажения и отсутствие лести было тем самым, что требовалось
Прелестной-Как-Цветок. Она сидела, вглядываясь в свою волшебным искусством
созданную сестру, а та вглядывалась в нее, и обе они все глубже уходили в
созерцание. Служанки, только что жавшиеся по углам ярко залитой светом комнаты,
отбросив теперь опасения, щебетали тихонько, хлопоча возле своей госпожи. Она не
замечала их, не слышала их голосов. Выпрямившись, она сидела совсем обнаженная
около низкого столика, на котором укреплено было зеркало, и только синий с
золотом пояс подчеркивал линию талии, не стягивая ее. И хорошо, что не стягивал,
потому что любое насилие могло, казалось, легко довершить то, что и так едва не
свершила природа: переломить тело надвое в этом тончайшем соединении.
Прелестная-Как-Цветок не нуждалась ни в лести зеркала, ни в какой другой лести.
Ее красота достигла сейчас высшей точки, к ней нечего было добавить. Служанки
приподняли осторожно густую массу сверкающих черных волос, тщательно уложили, но
локон, а то и два сумели упрямо выскользнуть из прически. Целиком поглощенная
созерцанием, она не мигая смотрела в зеркало. Хирург, рассматривающий
распростертое на столе тело, художник, всматривающийся в свое творение, или
философ, внутренним взором пытающийся постигнуть тайны метафизики, не превзошли
бы в сосредоточенности и углубленности Прелестную-Как-Цветок, когда она,
замерев, глядела на свое отражение.
Она явно решала, которой из красок воспользоваться. Правая рука застыла,
готовая, когда придет момент, точным движением макнуть специально сплющенную
тростинку в одно из углублений сланцевой палетки. Ей можно было остановить выбор
на малахите, растолченном в масле, на измельченном лазурите, на белой или
красной глине, на шафране. Она могла выбрать и золото: рядом с палеткой
укреплены были на небольшой перекладине тончайшие золотые пластинки, которые
трепетали, как крылышки мотылька, в потоках горячего воздуха, исходившего от
светильников.
- Они готовы...
Однако Прелестная-Как-Цветок не откликнулась, попросту не расслышала. Призвав на
помощь всю свою волю и внутренним напряжением одолев нерешительность, она
наконец-то все поняла. Это должен быть цвет зари, густой цвет зари. Запутанная,
но все же неоспоримая логика диктует такое решение. Отпустив с облегчением
крепко закушенную нижнюю губу, она кивнула своей сестре в зеркале. Да, цвет
зари. Густой цвет зари, приглушенный слегка синевой, но только не темной синевой
ночи, едва отличимой от черноты, и не безупречной, на солнце сверкающей синевой
полдня, но ясной лазурью, пропитанной светом, который, как кажется, проступает
откуда-то снизу. Священнодействуя, осторожно Прелестная-Как-Цветок наложила на
лицо краску.
- Они готовы...
Она бросила гримировальную палочку к прочим лежавшим на столе мелочам.
- Я тоже готова.
Опустив руки (браслеты, звякнув, упали к запястьям), она гибким кошачьим
движением поднялась на ноги; лучи света, скрещиваясь и преломляясь, заиграли на
гладкой темно-коричневой коже. Служанки принялись одевать ее, то есть
закутывать-заворачивать в волны тончайшей прозрачной материи, а она как бы
ввинчивалась в нее им навстречу, двигаясь медленнее и медленнее, пока наконец
седьмое покрывало не окутало ее всю, с головы до ног. Остановившись, она
замерла, прислушиваясь к жужжанию голосов и звукам музыки, которые доносились из
зала. Потом встряхнулась, сказала решительно и печально, едва ли осознавая, что
говорит это вслух:
- Я буду хорошей!
В пиршественном зале между тем наступил уже тот период застолья, когда беседа
течет спокойно и ровно. Патриарх не был в центре внимания. Гости нечасто и
только как бы случайно бросали на него беглые взгляды. Но так как он увлечен был
питьем, и яствами, и беседой, которую вел то с Мудрейшим, то со Лжецом, такая
индифферентность на деле была высшей формой придворной вежливости. Прилежно ее
соблюдая, гости, сидевшие за двумя длинными, через весь зал протянувшимися
столами, разбились на группы, которые, составляя единое целое, вели себя так,
будто целое произвольно, легко распадалось на части. Однако нетрудно было
заметить, что если в какой-то момент трое гостей, например кавалер и две дамы, и
были, казалось, поглощены без остатка своим разговором, то считанные минуты
спустя кто-то из них уже вовлекался в беседу, которой была занята соседняя
группа, а та, в свою очередь расколовшись, частично смыкалась со следующей. Так
что, глядя издалека и слушая приглушенные расстоянием реплики, легко можно было
принять украшенные лилиями прически пирующих за ряд цветочных головок,
выглядывающих из воды и тихо колеблемых мягким, ласкающим ветром. Никто из
придворных еще не был пьян. Хотя казалось, что они разве что изредка и невзначай
посматривали на Бога, делалось это обдуманно и искусно, и пили они ровно столько
чаш, сколько пил Бог. А поскольку он был самым старшим, за исключением
Мудрейшего, и пить умел явно лучше, чем бегать, было понятно, что все они
вскорости опьянеют. Они будут пьяны, но все же не раньше, чем будет пьян Бог.
Патриарх был спокойнее, чем его гости. Он отдохнул и был всем доволен. Удобно
устроившись на ложе, широком, словно задуманном для двоих, он лежал, утопив
левый локоть в груде подушек из кожи, а в правой руке держал уже почти съеденную
жареную утку и не спеша, деликатно ее обгладывал. Лжец и Мудрейший сидели чуть
ниже, по обе стороны невысокого столика, на котором были расставлены прочие
кушанья. Мудрейший с мягкой улыбкой, внимательно и дружелюбно наблюдал за
Патриархом, Лжец был, как обычно, порывист и беспокоен.
Покончив с уткой, Бог протянул блюдо за спину, и оно сразу исчезло, подхваченное
парой услужливых рук. Другие такие же руки поднесли полоскательницу. Небрежно
опустив в нее пальцы, Бог лениво пошевелил ими, и, как если бы это было
сигналом, три музыканта, жавшиеся в углу, в конце зала, принялись играть громче.
Они были слепы. Один из них затянул, чуть гнусавя, старинную песню:
Как сладки твои объятия,
Сладки, как мед, жарки, как летняя ночь,
О возлюбленная моя, моя сестра!
Бог искоса мрачно взглянул на певца. Сделав знак, он принял еще одну чашу с
пивом, словно саму собой возникшую в воздухе. По-прежнему улыбаясь, Мудрейший
слегка поднял брови:
- А стоит ли, Патриарх?
- Мне хочется пива.
От края до края столов чаши заново наполнялись. Все вдруг почувствовали жажду.
Мудрейший неодобрительно покачал головой:
- Ты знаешь ведь, Патриарх, танец длинный.
Бог рыгнул. Громкий звук пронесся над залом, затих и опять возродился: рыгали со
всех сторон. А слева, в углу, одной очень находчивой даме стало вдруг дурно. Она
блевала, и все смеялись над ней.
Протянув руку, Патриарх тронул Лжеца за плечо:
- Расскажи-ка мне что-нибудь из твоих выдумок.
- Я рассказал уже все, что знаю.
- Ты хочешь сказать: все, что можешь придумать, - поправил Мудрейший. - Ведь
выдумки знать невозможно.
Взглянув на него, Лжец открыл было рот, готовясь ему возразить. Потом сразу
осекся.
- Понимай так, как хочешь.
- Хочу выдумок, - требовал Патриарх. - Хочу множество, множество выдумок!
- Боюсь, у меня это плохо получится.
- Расскажи мне о белых людях.
- Ты знаешь о них уже все.
- Неважно, рассказывай, - приказал Бог, легонько ущипнув его за ухо. - Расскажи
мне, какая у них кожа!
- Она напоминает ободранную луковицу, - начал Лжец, покоряясь. - Только не так
блестит. Все тело у них покрыто такой кожей...
- ...каждый кусочек тела...
- Белые люди не моются...
- Потому что иначе бы смыли всю краску! - выкрикнул Патриарх и громко
расхохотался. Гости смеялись тоже. Дама, которую вытошнило, свалилась со стула и
истерически вскрикивала.
- И от них дурно пахнет, - продолжал Лжец. - Я говорил тебе как. Их река
окружает со всех сторон землю, вздымается глыбами, а на вкус солона. Если
попьешь из нее, потеряешь рассудок, упадешь замертво.
Патриарх снова расхохотался, но потом сразу смолк.
- Не понимаю, почему я упал, - сказал он. - Это было так странно. Вот только что
я бежал, а потом - ноги вдруг отказали.
Лжец вскочил:
- Тебе помешали. Я это видел. А кроме того, до начала ты выпил чересчур много
пива. В другой раз...
- Неправда. Ты не был пьян, Патриарх, - по-прежнему улыбаясь, сказал
Мудрейший. - У тебя просто кончились силы.
Бог снова ущипнул Лжеца за ухо.
- Расскажи мне, - он неожиданно рассмеялся, - расскажи, как вода становится
твердой.
- Ты уже слышал об этом.
Бог в раздражении стукнул рукой по ложу.
- А я хочу слушать опять! - крикнул он. - А потом снова: опять и опять!
Шум голосов ослабел и затих. Кто-то раздвинул занавесь в конце зала. В просвете
между двумя половинками виден был кокон из белой ткани, стоящий на крошечных
ножках. Мелко переступая, кокон добрался до центра зала, остановился. Барабан
начал бить приглушенно и мягко.
- ...И в самом деле затвердевает как камень, - говорил Лжец. - Зимой скалы у
водопада покрыты ею; кажется, будто водоросли свисают с камней. Но все это -
вода.
- Продолжай! - выкрикнул Патриарх возбужденно. - Расскажи мне, какая она
холодная, белая, чистая. И неподвижная. Неподвижность - это особенно важно.
Откуда-то возникла маленькая негритянка. Держа за кончик край наружной ткани
кокона, она начала постепенно тянуть ее на себя, в то время как ножки внизу
крутились. Лжец продолжал разговаривать с Богом, но глаза его норовили смотреть
в центр зала.
- Болота стоят черно-белые, твердые. Тростник будто сделан из кости. И холодно...
- Ну! Продолжай же...
- Этот холод совсем не похож на прохладу, которую дает вечер или приносит с реки
ветерок; не похож и на то, что ты чувствуешь, прикасаясь к неровной поверхности
кувшина, в котором хранят воду. Нет, он пронизывает насквозь. Пытаясь избавиться
от него, человек начинает приплясывать, но холод сковывает движения, и наконец
человек замирает.
- Слышал, Мудрейший?
- А если кто-нибудь ляжет в белую пыль, которая на самом деле вода, то больше
уже не встанет. Он каменеет, он превращается в статую...
- Мгновение превращается в вечность! Никто не меняется! - радостно выкрикнул
Патриарх и обнял Лжеца за плечи: - Мой дорогой! Мой бесценный!
Кожа вокруг губ Лжеца сделалась мертвенно-бледной.
- Не надо так говорить, Патриарх! Ты слишком добр, ты делаешь мне комплименты. А
я всего лишь ничтожество!
Покашливание Мудрейшего прервало их диалог. Обернувшись, Бог и Лжец встретились
с взглядом, указывавшим, куда нужно смотреть. Покрывало как раз соскользнуло с
похожей на кокон фигуры. По спине заструился водопад длинных блестящих волос.
Лицо было повернуто прочь, но головка вдруг ожила, коротко, резко кивая в такт
музыке вправо и влево. Плащ волос колебался; ножки, крутясь на месте, неутомимо
работали.
- Да ведь это Прелестная-Как-Цветок! - вскричал Патриарх.
Мудрейший кивнул, улыбаясь:
- Да, это очарование - твоя дочь.
Патриарх поднял приветственно руку. Она улыбнулась через плечо, продолжая
вращение, точно следуя музыке. Соскользнуло еще одно покрывало, струившиеся
водопадом волосы перелетали от бедра к бедру и женственно касались кожи. Улыбка
и взмах руки Бога сразу же изменили все настроение за столами. На лицах
отобразились любовь и нежность, со всех сторон слышались вздохи томления и
восклицания, выражавшие радость от того, что Прелестная-Как-Цветок здесь, со
всеми. Тростниковая дудка и арфа подчеркивали дробь барабана.
- А она выросла, - проговорил Патриарх. - Трудно даже поверить, как она выросла!
С усилием отведя взгляд от Прелестной, Лжец облизнул пересохшие губы.
Придвинувшись к Патриарху, он чуть ли не подтолкнул его локтем:
- Что скажешь? Это поинтереснее твердой воды?
Но взгляд Бога был устремлен не на дочь, а куда-то гораздо дальше.
- Расскажи мне еще что-нибудь.
Лжец нахмурился, попытался что-то придумать, наконец принял решение. На
костистом и худощавом лице заиграла улыбка сатира.
- О тамошних обычаях?
- О каких?
- О женщинах, - выдохнул Лжец едва слышно.
Весь выгнувшись, он почти прильнул к Патриарху. Зашептал, прикрыв рот ладонью.
Бог, улыбаясь, внимательно слушал. Две головы сближались все больше и больше.
Сделав знак, Бог протянул снова руку, взял пиво, принялся жадно пить. Лжец весь
дрожал, слова, приглушаемые ладонью, перемежались с визгливым смехом.
- ...А иногда женщины совершенно чужие, иногда они видят их в этот момент в первый
раз!
Патриарх фыркнул, окатив Лжеца пивом:
- Ты мастер рассказывать самое грязное...
Мудрейший снова значительно кашлянул. Ритм музыки изменился. Гнусавость дудки
усилилась, и звук сделался заунывным. Казалось, тростник почувствовал вдруг
томительное желание, но не знал, чем его утолить. Прелестная-Как-Цветок
изменилась тоже. Движения убыстрились; от пояса, выше, нагота тела просвечивала
сквозь ткань. Когда она начинала свой танец, тело в нем не участвовало:
двигались только ноги. А теперь ноги и голова были единственным, что оставалось
неподвижным. Танцовщица больше не улыбалась. С помощью гаммы легких
прикосновений, сосредоточенно и скрупулезно, она ощупывала, как бы изучая, то
одну грудь, то другую. В какой-то миг замирала - лицо закрыто высоко поднятым
локтем, - вывернутой открытой кистью дотягивалась до левой груди, которую снизу
подчеркивала, круглясь, вторая ладонь, и обе ладони вместе не только
обрисовывали, но как бы и предлагали ее. А она, подчиняясь умелым вращениям
плеча, пульсировала и дрожала - теплая, тяжелая, благоуханная, упругая. Потом
секунда - и мягким, бескостным движением Прелестная-Как-Цветок превращалась в
свое зеркальное отражение, и весь комплекс фигур повторялся, но строился вокруг
правой груди. И наконец-то настало мгновение - тяжелый воздух наполнен был
ароматом, который разбрызгивали без устали соски-близнецы, - когда тростник
начал осознавать, чего же он хочет. Носовой звук превратился в сверхчеловеческий
стон. Этот стон подхватили за всеми столами; не чаши, а поцелуи, любовные ласки
теперь занимали пирующих. Не в силах больше беседовать с Патриархом, Лжец
медленно повернул голову. Рот его пересох, как от жажды.
- Она прекрасна, - простонал он. - Прекрасна, прекрасна!
- Да, хороша, - кивнул Бог. - Ну, рассказывай дальше.
Лжец в отчаянии застонал:
- Ты должен смотреть на нее, Патриарх. Неужели тебе непонятно?
- Для этого у меня будет достаточно времени.
Прелестная-Как-Цветок трудилась теперь над правой и левой грудью одновременно.
Лавина блестящих волос металась дико из стороны в сторону. Она и Бог. Лжец
разрывался, отчаянно молотил себя кулаками по голове.
- Ну что же, - проворчал Патриарх. - Если ты ничего больше мне не расскажешь, я
приглашаю Мудрейшего сыграть партию в шашки.
Как прежде пиво, доска появилась сама собой и мгновенно. Патриарх молча
склонился над ней, потрясывая стаканчик с костями. И сразу же гости стали вести
себя по-иному. Ухаживание и ласки почти прекратились, уступив место общему
разговору о кушаньях и напитках, об играх и празднествах. Трудно было понять,
ради чего так стараются музыканты, неясно было, к кому обращает свой танец
Прелестная-Как-Цветок.
- Твой ход, - сказал Патриарх. - Желаю удачи.
- Мне иногда приходило на ум, - промолвил Мудрейший, - что было бы интересно, не
доверяя велению случая, самим решать, какой ход нужно сделать.
- Странная это была бы игра, - возразил Патриарх. - Ведь нельзя все же играть
без правил.
Он глянул вверх, увидел Прелестную-Как-Цветок и, ласково ей улыбнувшись,
уставился снова на доску. А она, изгибаясь, показывала, как тонка ее талия, как
прихотливы движения медленных бедер, едва прикрытых теперь одним покрывалом. Под
густым слоем косметики выражение лица было практически скрыто, но, приглядевшись
внимательно, можно было прочесть на нем явное беспокойство, и больше того -
почти ужас. Переходя к каждой новой фигуре танца, она, сколько можно,
растягивала ее, стараясь и этим способом подчеркнуть силу призыва. Она не жалела
себя; ее гладкая кожа блестела не только от притираний.
Музыканты уже выбивались из сил. Арфист щипал струны яростно и упорно, как
женщина, трущая камень о камень, чтобы зерно наконец превратилось в муку. У
дудочника от напряжения косили глаза. И только барабанщик продолжал без усилий
справляться со своим делом, меняя время от времени руки и барабаня поочередно то
одной, то двумя сразу. Гости беседовали об охоте и шашках.
- Твой ход, Мудрейший.
Неодобрительно покачав головой, Мудрейший тряхнул стаканчик с костями. Забыв о
приличиях, Лжец дергал Бога за край одежды. Но вот упало последнее покрывало. На
безупречной блестящей коже Прелестной остались одни драгоценности. Уголки рта ее
были опущены, символизируя, в соответствии с ритуалом, желание; между губами
виднелись два ряда великолепных зубов. Наступила последняя фаза танца. Она
начиналась у дальней стены и серией резких бросков, ритм и скорость которых
определялись дававшей им силу музыкой, влекла танцовщицу через весь зал,
заставляя через определенные интервалы вдруг замирать на полу, открывая все
тайники своей плоти: руки раскинуты, колени распахнуты, живот поднят. И так весь
зал насквозь: от Момента - к Моменту - к Моменту, и последним усилием - к ногам
Бога, который от неожиданности толкнул доску, так что фигурки слоновой кости
подпрыгнули и разлетелись вокруг. Дернувшись в изумлении, Бог раздраженно
взглянул на дочь:
- Ты что?
Над залом повисла тяжелая тишина. Молчали гости, замерли музыканты, тихо лежали
раскатившиеся по помосту шашки. Единственное, что было в движении, - тяжело
дышащая грудь Прелестной-Как-Цветок. Упав обессиленно на пол, она лежала ничком,
лицом вниз.
Патриарх шевельнулся, выражение гнева тускнело. Потерев лоб рукой, он сказал:
"Да. Конечно. Я и забыл", - потом, свесив ноги, сел на край ложа.
- Ты знаешь, я...
- Да, Патриарх?
Патриарх взглянул вниз, на дочь.
- Прекрасно, моя дорогая. И в высшей степени возбуждающе.
Мудрейший склонился к нему:
- Тогда...
Лжец исступленно метался между Прелестной и Богом.
Патриарх сидел в прежней позе, опираясь двумя руками о ложе. Напрягшись, он
напружинил все мускулы от плеча и до кисти. Подтянулся, вобрал живот так, что
под слоем дрожащего жира слегка обозначились линии крепкого торса. На считанные
мгновения замер.
- Патриарх, ну пожалуйста! Патриарх, дорогой наш!
Бог выдохнул. Взгляд стал расплывчатым. Тело провисло между не выдержавшими
напряжения руками, искусственно подтянутый живот вновь округлился.
- Не могу, - сказал он бесцветно.
Подавленный вздох пронесся по залу, как шум пролетевшей гигантской стрелы. Все
лица были опущены. Никто не решался поднять глаза, шевельнуться.
Среди сковавшей всех неподвижности Прелестная-Как-Цветок с усилием поднялась на
ноги. Спрятав лицо в ладонях, Дрожа, спотыкаясь, она пробежала через весь зал, и
створки занавеси сомкнулись за ней.
Из тени, скрывавшей заднюю часть помоста, торопясь, вышел юноша и, склонившись,
прошептал что-то Богу на ухо.
- Ах да! - откликнулся тот. - Я иду.
Он поднялся на ноги, и по залу пронесся шелест: все тоже вставали, но молча,
потупив глаза. Следом за юношей Патриарх миновал погруженное в тень пространство
и оказался затем под открытым небом. Ночь, зависавшая над четырехугольным
двором, приближаясь к зениту, стекала на землю и открывала бесчисленные огни
обитателей неба. Ниже неслышно кравшейся ночи, около горизонта, небосвод был уже
светло-синим, хрупким, едва способным выдерживать нависавшую тяжесть. Глянув на
него мимоходом, Патриарх тихо присвистнул и заспешил в один из четырех углов
двора, бормоча на ходу:
- Похоже, сегодня вечером вышло в обрез, без запаса.
В углу, возле стены, стоял низкий алтарь. С опаской поглядывая на темное небо,
Патриарх совершил омовение священной водой, кинул щепоть благовоний на тлеющие
угли, прошептал несколько слов, и густой столб белого дыма, поднявшись вверх,
врезался в темноту. Обойдя быстро три остальных алтаря, он всюду воскурил столбы
дыма. Какое-то время постоял, наблюдая за ними, потом повернулся, чтобы идти во
Дворец.
- Как бы там ни было, а поддерживать небо я все же могу, - бурчал он, обращаясь
то ли к сопровождавшему юноше, то ли к себе самому.
В зале гости сидели молча, опустив глаза долу. Скрючившись на коленях, Лжец
судорожно вцепился руками в одну из четырех подпорок ложа, как будто надеялся:
это поможет не утонуть. Патриарх взгромоздился, лег на бок, заговорил:
- Пить.
Но прежде чем кто-либо шевельнулся, Мудрейший перехватил его руку, с прежней
спокойной улыбкой сказал:
- Патриарх, разве тебе непонятно?
Бог обернулся к нему, и крупное лицо дернулось судорогой.
- Что мне непонятно?
- Сегодня утром ты споткнулся, а сегодня вечером...
Патриарх замер на мгновение, но потом сразу рассмеялся:
- Ты хочешь сказать, что это начало?
- Именно так.
Тишина за столами сменилась гулом. Со всех сторон несся шепот:
- Начало! Это начало!
Лжец выпустил из рук подпорку ложа, за которую цеплялся, и, по-прежнему не
вставая с колен, ухватился за гнутое изголовье. Закрыв глаза, запрокинув вверх
голову, он громко выкрикивал:
- Нет! Нет-нет-нет!
Но Патриарх только смеялся. Он сидел свесив ноги и весело говорил, обращаясь ко
всем:
- Значит, крепкое пиво - и никакого похмелья...
Мудрейший кивал, улыбаясь.
- Вечно прекрасные и всегда юные женщины...
Лжец, захлебываясь, прервал его:
- Так! Да! Конечно! Что еще нужно мужчине? Пиво и женщины, женщины - пиво, коечто
из оружия - вот и все.
- Нет, нужен еще горшечник, - ответил Мудрейший. - Нужны свои музыканты, свой
пекарь, свой пивовар, ювелир...
- И свой Лжец, - досказал Патриарх и слегка ущипнул Лжеца за ухо.
Тот в ответ разразился такой возбужденной и громкой речью, что заглушил голоса
всех присутствующих. Мудрейший слегка потрепал его по плечу:
- Ну успокойся, дорогой Лжец!
Бог взглянул на Лжеца сверху вниз, широко улыбаясь. Он явно был в
превосходнейшем настроении.
- Не понимаю, о чем это ты говоришь! Я бы просто не смог обойтись без тебя!
Лжец вскрикнул. Стремительно вскочив на ноги, он оглянулся по сторонам, сорвался
с места и побежал вдоль по залу. Наткнувшись на музыкантов, перепрыгнул через их
головы, оборвал половину занавеси, исчез. Мгновение тишины. А затем сразу шум
потасовки, удары, бряцанье оружия. Снова команда. И резкий пронзительный крик
Лжеца:
- Я на дамся!
Топот, возня затихли в конце коридора, но еще раз, хотя и слабее, чем прежде,
все бывшие в зале услышали голос Лжеца, вопившего яростно, с ужасом:
- Вы же кретины! Вы что? Не можете вылепить эти фигуры?
Никто не двигался. Краска стыда заливала все лица. Чернота на том месте, где
сорвана была занавесь, зияла, словно прореха в самой ткани жизни.
Прошло какое-то время, и в тишине прозвучал голос Мудрейшего:
- Никогда больше не будет усталости. Патриарх кивнул коротко:
- Я подниму воды нашей реки. Я клянусь.
В ответ за столами раздались смех и плач.
- Прости своего Лжеца, Патриарх, - тихо проговорил Мудрейший. - Он сейчас не в
себе. Но ты получишь его, обещаю.
Гости вставали из-за столов и двигались в сторону Патриарха. Смеясь и плача, они
протягивали к нему руки, и, глядя на это, Патриарх ненароком смахнул слезу:
- Родные мои! Мои дети!
- Несите ключ Патриарху! - выкрикнул звучно Мудрейший.
Толпа разделилась, образовав коридор среди зала. И в ту же минуту из темноты,
зиявшей на месте оборванной занавеси, явилась маленькая и очень старая женщина.
Ее лицо было чем-то закрыто, она шла осторожно и медленно, с чашей в руках.
Подала чашу Богу и сразу же скрылась в тени. Патриарх принял питье и стал
возбужденно смеяться. Двумя руками высоко подняв чашу, он выкрикнул ясно и
звонко:
- Да буд
...Закладка в соц.сетях
