Жанр: История
ОДЕТЫ КАМНЕМ
...безумства. Сейчас они разлучены, и сама судьба заставит их проверить, точно
ли им необходимо соединиться.
Тронутый скорбью прекрасной женщины, матери Бейдемана, и польщенный
эстафетой Веры с немедленным вызовом приехать, я настроился на
романтическое великодушие. К князю же я не ревновал.
Дорога шла полями вперемежку с березовыми рощами. Среди столетних
могучих лип, от которых ветер принес медовое благоухание, вдруг вылепился
своей белою колоннадой великолепный дом Лагутина.
Навещать старика у меня не было охоты, и я еще с почтовой станции
приказал подвязать колокольчик, дабы унять его непрошеную ябеду и - как
следствие - неизбежное дознание Мосеича о том, кто именно проехал, не
засвидетельствовав своего почтения Эрасту Петровичу.
В полуверсте от дома я обратил внимание на черные балки и уцелевшие
стропила, печальные останки сгоревшего гумна.
- Что это, пожар был? - спросил я ямщика.
- Свои подожгли, - отозвался он, - лагутинские мужики за барскую
издевку над бабами.
И по просьбе моей он рассказал следующее:
Как вводили у нас уставную грамоту, как пошли землемер да мировой
посредник кружок обходить, мужики и кричат: "Не принимаем!" В тягле-то было
семь-восемь десятин, а надел у нас в Красненском уезде вышел всего десятины
в четыре: как не обидно! Недаром княжецкие лагутинских мужиков вышучивали:
"Бык у вас и мордой чужое ест и навоз на хозяйское стелет".
Вот начальство пришло, созвали сход и пошли нарезать. Честь честью
промежили, землемер проверил вехи, а как развел астролябию - откуда ни
возьмись брюхатая баба: легла на межу брюхом вверх, не дает углы мерить!
Истошным воем воет. И горе с этой бабой и смех. Пуще всех лагутинский барин
хохочет, карле своему подмигнул, у всех на глазах о чем-то шептались.
Ну ладно, увели в тот раз бабу, отмерили землю. Указал землемер
прочим, когда их черед.
А в следующий раз-то такое дело случилось! Да, не пройдет оно
лагутинскому барину, забудет он себе потеху из мужицкого горя строить...
Мужик злобно умолк, но я поднес ему из дорожной бутылочки, и он
продолжал:
- Пошел проклятый Мосеич от имени барина буд-то с добрым советом:
пусть, дескать, все тяжелые бабы, сколько их есть, отовсюду сберутся да
цепь протянуть не дадут. Брюхом вверх, как та, первая, пущай лягут, да
беспременно чтоб голые... у той, вишь, толку не вышло, за то, что в одежде,
кто же ее щупал? Может, чем и набилась. Ну, а брюхатых закон уважит. Ежели
все гуськом лягут, - не пороть же их! Обязательно уважение сделают, и
спасут бабы надел. И что скажете? Ведь поверили бабы. Которые мужики
поумней, учить стали - так их чуть не в колья деревня. Чем ей темней, тем
ей верней.
В назначенный день вышло начальство: глядь - сплошные брюхатые бабы,
да - как нарочно - такая их прорва! Хохочет помещик, на гумно их зовет,
поит для храбрости водкой.
Как изрядно охмелели, велел, чтоб разделись, да, как мать родила, к
землемеру. А тут два человека уж цепь тянут; сами знаете, десять сажен
цепь: воруй не воруй мужик колышки; землемер да начальники свое выберут.
Тянут цепь, а брюхатые бабы все, как одна, наземь хлоп - и завыли.
Ну, пороть их не пороли, однако жандармский полковник приказал всех,
как были, в холодную. От давки, от драки, от перепуга две по ребеночку
сбросили, одна в уме повредилась, а одна себя жизни лишила. Ведь им потом
на деревне проходу не стало, засмеяли, что пороты, а эта - крутая, стерпеть
не могла..,
Ну, сейчас лагутинский барин держись! Мужик этой бабы не кто-либо, а
Потап кривой, ему черт не брат, гляди - всех подымет!
- Ну, а княжеские мужики как, довольны?
- Про князя грех сказать, всяк похвалит, а как женился на лагутинской
барышне, ровно отец родной стал. Всех своих он на волю отпустил, а кто не
хотел от него уходить, тому такой нарез дал - сиди да панствуй.
Мне хотелось подробней узнать про Веру, но показались строения и
службы, а за ними предстал и сам длинный княжеский дом. Он не похож был на
дворец соседа, так как выстроен был крепостным архитектором для удобной, но
непритязательной жизни.
На балконе, увитом жасмином и вьюнками, стояла сама Вера в белом
кисейном платье. Мне показалось, будто она стала еще выше и красивей.
- Милый Сержик, я так вам рада! - сказала Вора. - И Глеб Федорович
ждал вас. - Она указала на князя.
С князем мы расцеловались. Он, взяв меня под руку, провел в
приготовленную мне комнату.
- Совершите ваш туалет, и потом милости просим рядом, в летнюю
столовую.
О князе надо сказать особо два слова...
Конечно, вполне основательно утверждение, особенно настойчивое в
современном взгляде на вещи, что каждый из нас - продукт той среды и
действительной жизни, в которых он рожден и живет. Но позволю себе
отметить, что иной человек, даже деятель, может существо свое не выражать
вовсе или выразить превратно. Я знавал в юношестве людей, ныне давно
отошедших, которые лет на пятьдесят опережали свой век, а посему в свое
время годились на исполнения должностей лишь случайных и нимало для них не
характерных. Так, собственный мой отец, человек большого философского ума,
ненавидевший войну и весь ему современный государственный строй, всю жизнь
принужден был отличаться на посту военного генерала. Также и дядюшка Юрий,
страстный археолог, известный в Европе раскопками, занесен в историю
завоевателем восточных земель благодаря одному блестящему военному
действию, которое совершил он, по собственному признанию, не как вренный, а
как прирожденный азартнейший шахматист.
Князь Глеб Федорович принадлежал к таким людям. Внутреннее его
ГЛАВА VIII
ИЗ ДРЕВНИХ ФИВ В ЕГИПТЕ...
Когда Вера оправилась, я привез ее вместе с Марфой в столицу прямо к
матери Бейдемана, которой обо всем происшедшем я написал. Старушка
встретила нас как родных, отвела Вере чистую, как сама, слегка чопорную
комнату и обласкала всячески. Тут узнала она про условленную встречу с
Михаилом в Италии и все то, о чем в те поры не только писать было нельзя,
но и говорить шепотом.
Удивительная была эта старушка: при чрезвычайной любви к сыну, у нее
вера к нему и уважение были еще больше любви. В политических Делах она
разбиралась плохо, воспитана была, как и все женщины дворянско-помещичьей
среды, конечно, в понятиях старого монархизма. Но она как-то умудрилась,
оставаясь тем, чем была, совершенно не пугаться и не противоречить
убеждениям сына.
Впрочем, она почти не задавала вопросов, она только страстно желала
вестей, и вести пришли.
Приехал с юга художник Линученко с женою. Он от каких-то таинственных
передатчиков привез письмо Михаила. Бейдеман писал восторженно о
Гарибальди, о том, как вместе с "тысячью" вступил он в Неаполь. Но
прибавлял: Гарибальди находит, что Михаилу необходимо служить родной
стране, а не чужой, и торопит его ехать в Лондон к Герцену, куда он и едет.
Вслед за этим получила письмо и Вера все тем же таинственным образом,
через передачу Линученка. Михаил писал, что из газет он узнал о несчастье в
Лагутине и, не ожидая Веру в Париже, сам приедет в Россию, тем более что
этого требует дело.
В ожидании Михаила Вера прояснилась и стала заметно бодрей.
У нее из квартиры не выходил ненавистный мне Линученко. Он был
какой-то весь острый, не сидел на месте, все будто что-то высматривал,
сощуря зеленые узкие глазки. Он был широкоплеч и приземист, с черной
волосатой головой, большим лбом, калмыцкими глазками и увесистым носом.
Впрочем, когда говорил, лицо его было умно и значительно.
В его студии на Васильевском острове у меня вышла одна странная
встреча с человеком, ставшим мне единственной поддержкой в страшные годы.
И, - будь жив этот человек, - не к священнику, а к нему пошел бы я
разрешить мой последний вопрос перед смертью.
Но нет его. Умер Яков Степаныч, великий мудрец. Был он дворцовый
лакей, выслуживший себе пенсию, которую всю целиком раздавал приходящей во
множестве бедноте. Он слыл прозорливцем и на Васильевском острове, где жил,
был очень известен.
Обладая особыми связями и влиянием, он был для некоторых планов нужен
Линученку.
Старик же до странности любил этого человека и часто к нему заходил. Я
как-то пошел провожать Веру на остров; она затащила меня в рисовальную
студию, где, по просьбе Линученка, позировал этот вот Яков Степаныч.
Студия - огромная комната, вдоль и поперек перерезанная хитрой
системой веревок, как на дешевых квартирах общий чердак. Это всё измышления
Линученка для лучшего изучения анатомии.
Одни веревки болтались качелями, другие - туго натянуты, тронуть их -
загудят. От потолка, привязанный к крюку лампы, спускался вниз толстый
канат и, как змея, уползал по полу в не освещенный лампой угол.
- Мне инквизиция вспоминается, - сказал я, смеясь, Линученку.
- Дворники, хотя о таковой и не слыхали, и те пугаются, - отвечал
он. - Ничего, живьем выпускаем. На этой дыбе как руки вывернем, - он указал
на ламповый крюк, - мускулы все наперечет... Впрочем, Якова Степаныча мы не
пытаем, он вольно сидит.
- Сижу да на них гляжу, что так невеселы, - сказал, указывая на меня,
Яков Степаныч, небольшой старичок, чистенько одетый, весь пушистый и
седенький, в ласковых тонких морщинах. Я удивился, как он мог угадать, что
мне плохо; по виду это не могло быть заметно. Я только что весело смеялся,
но на душе у меня было томительно и мертво, как перед обмороком или тяжкой
болезнью. Пустая вычеркнутая душа, пуды на руках, словно вериги, так и
клонило к земле. Вот бы лечь и лежать.
Я запутался. Из-за любви к Вере я вовлекся во враждебные моему чувству
знакомства и не мог, как старушка мать Михаила, соединять безотчетно
несоединимое. Со дня на день нервы мои разбивались, я боялся, что, перестав
собой владеть, я обнаружу себя перед Верой и мне придется от нее отойти. Но
это равно было смерти, и, скрепясь, я носил маску смирного парня.
А старичок Яков Степаныч, улучив минуту, когда Линученко занялся с
другим художником разговором, а ему предложил отдохнуть, мелко прошагал ко
мне и, щурясь в улыбку, сказал:
- Не тоскуй, чадо, выдержи! Перво-наперво без имени рождается человек
и не ведает, есть ли у него душа: пробует так и этак ее переступить - ан
границы-то и нащупает. А как перетерпит много мигов смерти духовной да
выйдет из нее победителем, нарекается именем и приобщается на свой страх к
великой работе, к тяготам земным. На огне, чай, кирпич обжигают.
- А в случае, лопнет кирпич на огне? - улыбаясь, спросил я в тон
старику.
- А не вынесешь дух тления, отступишься сам от себя: управляй,
дескать, мною, кто хочет, только покой дай, - ты свою жизнь, родимый,
предашь. Хоть по облику - как все люди, на самом-то деле впустую, негодною
шелухою, проболтаешься на земле. Ведь про это сказано: нельзя талант в
землю зарыть, - а ты думал?
- Я думаю совсем про другие вещи, - засмеялся я,
- Ну, гордись, пока можешь, гордись, - улыбнулся старик. - А вот
адресок ты запомни: Семнадцатая линия, в третьем дворе...
И он дважды повторил номер дома, так настойчиво, что я нехотя
запомнил. И когда пробил мой час, по этому номеру я пошел. Но это случилось
много-много поздней; сейчас я от старика отмахнулся и стал смотреть на
художников.
Их было пять-шесть и две девушки, все ученики Академии, знакомые
Линученка.
- Отчего не рисуем? - спросил один, длинный.
- Сейчас придут еще трое, - ответил Линученко, - они зашли к
профессору холст Джорджоне смотреть.
Рисовать Якова Степаныча в этот день не пришлось. Только уселись, как
раздался в дверь стук. Косматый Бикарюк, товарищ Линучеика, вошел, как-то
ежась в своем не по росту коротком пальто. За ним Машенька, жена его, и
какой-то небольшого роста художник. Глаза Машеньки были заплаканы.
- Аль не солоно хлебавши? - спросил Линученко. - Картина оказалась
брехня?
- Джорджоне и есть, - отозвался хмурый Бика" рюк, - на толкучке
профессор нашел. Кому кривая везет, тот и в навозе перлы отроет. Да к черту
его... с Кривцовым неладно.
- С Кривцовым? - Линученко побледнел и, шагнув к Якову Степанычу,
сказал: - Сегодня рисовать мы не будем.
- Кривцов повесился, - словно пролаял Бикарюк. Все молчали. Вера
смотрела такими глазами, будто кого умоляла сказать, что это неправда.
Машенька и другие ученицы заплакали.
- Кривцов из своей деревни письмо получил, что отца его насмерть
засекли. Они ведь из Казанской губернии, крепостные: наш два года как
выкуплен. По приговору отцу тысячу всыпали, а сердце слабое, старый и не
выдержал. У Кривцова письмо от дьякона в кармане нашли, сегодня только и
пришло. Сгоряча это он... А к последней картине он билет привесил:
"Проклятие деспоту, проклятие рабской стране!" Вот он, я снял. Увидели бы,
сестру арестовали бы. Она еще не знает, мы первые пошли.
Линученко тяжело ходил по комнате. Все сжались и умолкли. Было темно,
но забыли о лампе. Большая, странно плоская луна со светлого северного неба
спустилась совсем близко за самым окном. На окне косматый, скрюченный
Бикарюк, с выдающейся вперед путаной бородой, зачернел космами длинных
волос, как какой-то Иуда, на редком переплете ветвей.
Он хрипло от волнения сказал:
- А какую картину Кривцов не окончил? Гопак наш, украинский. Да, у
него это тебе не хата с подсолнухом и дурнем вприсядку - вся Украина как
есть! Эх, большого художника погубили!
- Мы погубили! Слышите, мы! - сказал, останавливаясь, Линученко. -
Пока мы не решимся до капли крови отдать все силы, всю жизнь на борьбу с
насилием - мы заодно с ними, с убийцами!
- Что же, нам с кистями и палитрою идти воевать?
- Есть состояние страны, когда ей не надо художников, а нужны одни
лишь граждане. А гражданин найдет чем бороться. Все вы читали "Колокол" от
пятнадцатого апреля, и разве не все вы согласны? Народ царем обманут!
Крепостное право не отменено. Борьба против бесчестного правительства,
кровавыми экзекуциями забивающего справедливые требования несчастных
крестьян, обязательна каждому честному человеку. Наш товарищ был гениальный
юноша, но он не вынес рабской смерти отца. Он умер, проклиная рабскую
страну. Так принимайте проклятья и вы, пока остаетесь рабами. Кто со
мной? - закричал Линучен-ко. - Кружок Атаева зовет нас соединиться. Вместе
мы вдвое сильнее. Друзья, пусть двинет нас хоть на один шаг вперед
безвременная смерть Кривцова!
Бикарюк вскочил и, подойдя к Линученку, шепнул ему что-то на ухо.
- Не боюсь! - отмахнулся Линученко. - Лучше того, я сейчас и тебя
самого выдам.
- Господа! - подошел он ко мне, стоявшему рядом с очень побледневшим,
но спокойным Яковом Сте-панычем. - Товарищ мой сказал, что здесь есть
чужие. Но вас, Яков Степаныч, я знаю давно и как отца почитаю, - он
поклонился старику, - а вы, Сережа? хоть и военный, но Верин друг детства,
вы...
- Я ручаюсь за Сережу, как за себя, - сказала, подходя, Вера.
Я был потрясен горестным событием с талантливей-! шим юношей, которого
я знал лично; но отсюда до вовлечения в политический кружок, которому я
никак не сочувствовал, было далеко. Я растерялся, не находя сразу мыслей и
слов, чтобы сильно и раз навсегда отмежеваться от этих людей. Я уже отошел
от Веры на середину комнаты, я хотел говорить, но сильный стук в дверь
отвлек всеобщее внимание.
Когда вошедший опустил поднятый воротник штатского пальто и снял
фуражку, какую носили мелкие служащие, я обомлел. Предо мною стоял
переодетый мой собственный денщик Петр. Удивление мое возросло, когда Петр,
в волнении не замечая меня, подошел к Линученку, как равный знакомый.
Назвав его по имени и отчеству, он что-то стал говорить. Но вот он узнал
меня, вздрогнул, как по заводу, взял руки по швам:
- Ваше благородие...
Кровь мне бросилась в голову. Мое достоинство офицера одержало верх
над всеми чувствами.
- Как ты посмел...
Но Вера схватила меня за обе руки с необыкновенной силой и вне себя
закричала;
- Ни слова дальше, или все кончено между нами! Здесь нет ни
солдата,ни офицера. - Петр - наш верный товарищ, он пострадал от произвола
моего отца, и кто не друг Петру - мне враг.
Линученко отвел Веру:
- Успокойся, я все объясню. - Он подошел ко мпе: - Петр принадлежит к
нашему кружку, в который зовем мы и вас. Ваше дело - войти или нет, но
предателем вы, конечно, не будете. Если вашему чувству военного претит это
нарушение дисциплины, то у вас есть простой выход: подайте рапорт об
отчислении Петра из ваших денщиков, хотя это, конечно, нашему делу и
повредит. У Петра есть кум в Третьем отделении, он там служит сторожем и
дает через Петра драгоценные показания о политических заключенных, чем
помогает нам облегчить их участь. Говорю это вам как человеку, чт,е
благородство проверено и бесспорно. А теперь, Петр, какую же весть ты так
поспешно принес?
Я был взбешен: как смел он говорить так назойливо о моем благородстве?
Но, не в силах от волнения собрать свои мысли, я решил сегодня же письменно
отказаться от всякого участия в делах кружка Линученка. Однако я забыл все
на свете, когда Петр начал делать свое сообщение. Петр сказал:
- В пять часов вечера восемнадцатого августа с парохода, пришедшего
из Выборга, был принят старшим адъютантом корпуса жандармов, капитаном
Зарубиным, и помещен в арестантские номера при Третьем отделении Михаил
Степанович Бейдемаи!
Вера упала, не вскрикнув. Мы, положив ее на диван, кинулись приводить
в чувство. Тем временем Ли-нучеико выспрашивал подробности: откуда привезли
Бейдемана и что известно об его аресте?
Через кума Петр мог узнать только одно: арестовали Михаила в
Финляндии, при переходе на русскую землю. При нем были найдены сущие
пустяки: испорченный пистолет, перочинный нож и гребенка в футляре. Из
Улеаборга он был доставлен в Выборг, а оттуда морем в Петербург.
По архивным изысканиям, из той книжки, что всюду со мной, я должен
прибавить следующую пояснительную выдержку: "18 июля 1861 года, в северном
финском приходе Рованиеми, Улеаборгской губернии, на станции Корво коронный
ленсман Кокк обратил внимание на неизвестного человека. На вопрос Ленсмана,
кто он и что делает, он ответил, что он кузнец Степан Горюн из Олонецкой
губернии, искал в Финляндии работу, но не нашел и возвращается домой через
Архангельскую губернию. Паспорта у Степана Горюна не оказалось; ленсман
задержал его и приказал приходскому сторожу доставить задержанного з
Улеаборг в распоряжение губернатора. Здесь он был посажен в острог и
двадцать шестого июля на допросе подтвердил показание, данное ленсману.
Через четыре дня Степан Горюн попросил допроса и заявил, что его показания
неверны, что он - поручик Михаил Бейдеман, в июле 1860 года переправился
через границу у Торнео в Швецию, откуда в Германию, а теперь возвращается
из-за границы!..
Об аресте Бейдемана было донесено великому князю, и он приказал
препроводить его немедленно в III отделение".
Веру Линученки оставили у себя. У нее сделался бред, пришлось вызвать
доктора. Я стал искать моего денщика Петра, но он исчез бесследно. Вместе с
Яковом Степанычем, печальным и безмолвным, я вышел из студии.
Прощаясь, Яков Степаныч сказал мне еще раз:
- Запомните, батюшка, мой адресок. Вы - сирота, а сироте совет нужен!
Он сказал деловито, как дают справку, и, поклонившись, пошел. Глядя
ему вслед, я, помню, подивился его нестариковской походке; он ступал легко
и точно, не сгибая прямой спины, как будто не было на нем тяжкого груза
лет.
Было поздно. Все та же огромная луна висела уже не в темном, а в
сумеречном небе, и свод небесный над далеким Исаакием казался безвоздушным.
Сфинксы, как утомленные тигрицы, смотрели друг в друга, и в бесчисленный
раз прочел я под ними: "Сфинкс из древних Фив в Египте перевезен в град
святого Петра в 1832-году".
Запомнилась мне эта минута. Перед глазами за гранитом стены, тяжкая,
ртутью свинцово катилась Нева. Чернели баржи. На другом берегу, в пустых
глазницах бесчисленных окон, кое-где, как уцелевший зрачок, мигал огонь.
Сзади огромная Академия художеств без статуи Минервы наверху, которую
водрузили много поздней, казалась ближе, чем днем.
Я стоял смущенный, потерявший путеводную нить поведения и жизни. Честь
офицера, достоинство дворянина, все привычные убеждения, моральные и
государственные, вооружались, как на злейшего врага, на мои привязанности
человека - безмерное чувство любви к Вере и верность дружбы к ее друзьям. А
Петр? Что предпринять мне с ним? Как встретимся дома? Предерзостный обман
его сношений с заговорщиками я всем существом ощущал как достойный одного:
расстрела. А что дальше с Михаилом? Нельзя не предвидеть, что не кому
иному, как мне, придется взять на себя все хлопоты об его освобождении,
прибегнуть к связям тетеньки, молить Шувалова и Долгорукова, как
родственных и хорошо мне знакомых людей, и о чем же? О даровании свободы
непримиримейшему врагу царя! И для чего же? Для лучшего и хитрейшего
применения его силы к борьбе разрушительной...
Нет, это было слишком. Сохраняя ко мне хоть каплю уважения, они должны
были больше щадить меня и, хотя бы хитростью, столь свойственной их
поступкам, оградить меня от муки невыносимых двоящихся чувств.
Но я был для них лишь удобным механизмом. И как в паровую машину для
действия паров кидают уголь, так, чтобы меня использовать, как им было
надо, они играли на этом пресловутом моем благородстве.
Я сошел по ступенькам вниз. У воды было холодно. Тускло светились
тяжкие волны. Я подумал: не лечь ли на них? Пусть понесут под этим серым
сводом, пока не устанут, а там погружусь... И не повернут каменных голов,
увенчанных тиарами, эти двое, что вывезены из древних Фив.
Но я вспомнил о Вере и, ежась от холода, пошел домой. Я знал, что буду
ей нужен всю мою жизнь. На этом самом месте в восемнадцатом году со мною
еще раз случилось то же самое и в такой же час.
Я, одетый в свои лохмотья и уже ставший на линию подаяния, по одной
своей старости не возбуждая подозрений, ходил днем и ночью по городу и
смотрел...
И вот, в такой точно час, когда такой же тусклый шел свет от большой
плоской луны, я видел, как бросился в Неву человек. От правого уха к ноздре
у него в сумеречном освещении багровел длинный шрам. Я знал этот шрам...
Еще бы мне не знать! Это был тот самый, от удара турецкой сабли, когда мы
двое в безумном азарте проскочили вперед. Вдруг подоспели наши и взяли в
плен авангард турок. За этот шрам капитану Алферову дан был Георгий...
Сейчас старый, негнущийся человек, он опять по-военному просто и смело
отставлял себя сам от жизни. Я видел, как он поклонился по-русски на все
четыре стороны, как разделся не спеша, как вошел в воду, как, отплыв,
погрузился. Я его не окликнул. По-своему он был прав. Я сошел вниз по
ступенькам. Свинцовые воды несыто ворчали, ударяясь подо мной о гранит. О,
как тянуло меня в эту тяжкую глубину...
Но мысль о Вере остановила меня. Ей, давно уже покойной, я ббязан
обнародовать правду о многостра-дании Михаила и уж потом отойти.
Я вышел наверх. Чернела огромная Академия, опять - как в те годы - без
возглавляющей статуи Минервы, которая в девяностых годах провалилась,
разрушив потолок. Но сфинксы все так же таинственно и лениво смотрели друг
на друга, и чернела под ними все та же надпись веков: "Из древних Фив в
Египте".
ПОД КОЛПАКОМ
Перед тетушкиным особняком я был внезапно смущен. Вместе со мной
подъехала карета, и в великолепных бобрах, легко выпрыгнув, граф Петр
Андреевич Шувалов направился к дверям. Я, будто вдруг увлеченный витриной
цветочного магазина, вплотную подался к большому цельному стеклу, которое
украшало собою проспект рядом с последней полуколонной тетушкина дома.
Граф своим быстрым всевидящим оком увидал мой маневр и, улыбаясь
почему-то с величайшим удовлетворением, подошел ко мне и сказал:
- Войдемте вместе к графине; что даром тревог жить старого Калину?
Калина был тетушкин почтенный лакей, никому не уступавший своей
привилегии открывания парадных дверей. Нередко жаловали к тетушке "особы",
и первое им приветствие казалось Калине делом придворным, как бы по сану
церемониймейстера двора.
Все было чрезвычайно естественно в манере графа, он только, казалось,
был особенно в духе, и сейчас свойственный глазам его острый приметливый
блеск был как бы притушен тонкой обходительностью великолепного красавца,
не сознающего своей власти.
Непринужденно болтая, я выутренно трепетал. Меня пронизала внезапная и
совершенная уверенность, что сейчас граф пришел к тетушке исключительно
ради меня и боялся, что меня тут не будет.
Как человек, опустивший руку за билетиком и взявший шутя первый приз,
он, при всей своей выдержке, не мог скрыть наплыв чисто животной доброты,
которая бывает всегда при удаче без препятствий. Я раз сам наблюдал, как
кошка, с размаху поймав мышь, очень миролюбиво уступ
...Закладка в соц.сетях
