Жанр: История
МИХАЙЛОВСКИЙ ЗАМОК
...о
разговаривал с Коцебу, недавно возвращенным из ссылки. Это входило в план -
занятия невинные, развлекательные, не таящие в себе угрозы возникновения
опасных заговорщикам мыслей. Павел поручил Коцебу описание любимого своего
замка очень интересовался, как подвигается работа. Развеселился, проходя
мимо статуи Клеопатры. Высказал предположение, что египетская
очаровательница по-терпела неудачу у Августа единственно оттого, что
красота ее несколько перезрела. Между тем, обольсти она Августа, не
понадобились бы ей общеизвестные нильские змейки, чтобы самовольно пресечь
свои дни,
К своему пиеьменному столу Павел подошел радостно возбужденный. Глянул
на картину Ледюка, изображавшую рыцаря, которого почитал своим охранителем,
как обычно кивнул ему головой, словно живому, и с лукавой усмешкой вытащил
из ящика копию своего послания всем правителям европейских государств о
вызове их на рыцарский турнир. Внезапно нахмурился и сел писать приказ на
имя барона Кри-денера, Посланника в Пруссии, с требованием объявить
прусскому королю предписание занять Ганновер.
Краска выступила на бледных щеках Павла. Промелькнуло в голове, что
прусский король может его ослушаться. И он гневно приписал в конце приказа
Криденеру: "Если король не займет Ганновер, вы обязаны в 24 часа оставить
его двор". От того, что он написал, гнев его еще возрос. Перед его
воображением встал уже чей-то сговор, сопротивление. Он не доверял своему
прусскому послу. Он схватил другую бумагу и написал Колычеву в Париж с
повелением самому Наполеону передать его предложение вступить в
курфюршество ганноверское ввиду нерешительности берлинского двора.
Велел позвать Палена. Все сильнее не веря ему, боясь его, Павел тем не
менее через него отправил обе только что написанные бумаги.
В послании к Криденеру Пален осмелился приписать от себя: "Государь
очень болен... скоро это будет иметь свои последствия".
Пален шел на крайний риск: или сегодня ночью, или никогда.
Дальнейшие события развернулись так, что оставили в истории еще одно
доказательство победы сильной воли, знающей свою цель, над характером,
подчиненным мимолетным капризам и чувствам, характером, не умеющим не
только защитить свою жизнь, но, словно в угоду твердо начерченному плану
врага, как бы усерднее всех исполнявшим его предначертания.
Павел грозно объявил сыновьям домашний арест, чем снял с Александра
невыносимые укоры его легко раздражимой совести, так что генералу Уварову,
приставленному Паленом к наследнику, дабы тот не предпринял каких-либо
опасных для заговорщиков шагов в порыве раскаяния в данном им слове, не
пришлось прибегать к защитительным мерам. Уваров только вторил Александру в
его розовых грезах относительно той удобной, безответственной жизни,
которую надо будет теперь устроить больному, отошедшему добровольно от
власти императору.
Уваров охотно и многократно повторял Александру клятву, данную ему
Паленом, что, конечно, жизнь Павла для всех священна и никакого урона его
здоровью нанесено быть не может. Александр охотно верил и быстро
успокаивался, избегая смотреть в точ-ные, исполнительные глаза Уварова,
словно боясь в них прочесть насмешку и осуждение.
И Александр в глаза Уварова не смотрел и ненужных вопросов ему не
предлагал. Он хотел, как всегда, не истины, а только покоя.
Оставалось еще последнее препятствие, которого Пален имел основания,
как он сам впоследствии говорил, опасаться более всех: полковник Саблуков,
командир эскадрона, должен был выставить караул в ночь на двенадцатое марта
в Михайловский замок. Этот несокрушимый человек был верен присяге и Павлу.
Пален поручил генералу Уварову устранить и его. И точный, спокойный
Уваров этого добился легко. Он только шепнул Павлу, что молва идет об
эскадроне Саблукова, будто все они - якобинцы. И за три часа до своей
гибели Павел своей волей удалил последнюю свою защиту - беззаветно
преданного Саблукова.
Впрочем, воли своей у Павла уже не - было, он лишь отдавал
распоряжения, повинуясь воле чужой. Сознание Павла было как прозрачная
среда, через которую, не задерживаясь, проходил луч твердого, определенного
руководства.
И вместе с тем чувствительность его была обострена до предела,
переходила порой в ясновидение. В последний вечер своей жизни он был как-то
причудливо весел, о чем, вспоминая горький опыт пережитого, вдруг сам
сказал;
- Сей род веселости у меня всегда бывает перед особо большой печалью.
Он любезно шутил со всеми, кто был за ужином; наследнику, хотя тот и
был под домашним арестом, вдруг многозначительно сказал слова, как того
вовсе не требовало вызвавшее их маловажное событие. На-следник чихнул, а
Павел привстал, изысканно ему поклонился и произнес с подчеркиванием:
- Исполнение всех ваших желаний.
Уходя же к себе после ужина, сделал две вещи, которые, будучи
очевидцами рассказаны своим знакомым, облетели город, занесены были в
дневники современников и вошли в историю.
Павел подошел к зеркалу, рассмеявшись своим хриплым, отрывистым
смехом, сказал:
- Как странно, я вижу себя со свернутой шеей!
И затем, уже уходя к себе в спальню, остановился у дверей, ни к кому
не обращаясь, произнес, как фаталист-мусульманин:
- Чему быть - того не миновать.
Около одиннадцати часов вечера заговорщики собрались в квартире
Талызина, командира Преображенского полка. Много было выпито, все
готовились к важному делу, но в чем именно оно будет состоять, знали очень
немногие. В половине двенадцатого появил-. ся Пален. Еще потребовалось
шампанское. Подняв бокал, Пален скромным, но твердым голосом сказал свои
решающиее слова:
- Поздравляю с новым государем.
Еще ничего с Павлом не было окончательно решено. Он еще царствовал.
Все мосты подъемные были подняты. Все караулы на месте. А хитроумный Пален
заставил присутствующих выпить с ним вместе за здоровье государя нового,
чем как бы перевел по ту сторону дела, уже свершившегося. Коварный знаток
слабых сердец, он сделал и с собранными офицерами то, что ему уже удалось
сделать с Александром. Он в их мыслях переставил в уже прошедшее то, что им
еще только свершить надлежало. Он освободил слабых от выбора, этого тяжкого
бремени сильных людей, и крикнул, как на подчиненных.
- Стройтесь в две колонны! Разделяйтесь - кто пойдет со мной, кто с
князем Платоном Зубовым!
Никто не трогался с места. И тут не хотели брать на себя
ответственность. К тому же все были нетрезвы.
- По-ни-маю, - протянул несколько презрительно Пален. И до конца
принял решение на себя одного. Он брал офицеров, как детей, за руку и
отводил одного вправо, другого влево. Сказал Платону Зубову:
- Вот эти - с вами. Прочие со мной. В Михайловский замок, господа!
Войдя во дворец, Пален передал, тоже ганноверцу, генералу Беннигсену,
крепкому, хладнокровному чело-г веку, главенство над своей половиной и
направился в покой императрицы. Вошел к дежурной статс-даме и стал ей
рассказывать обстоятельно, что сейчас происходит на половине государя.
В качестве плац-адъютанта заговорщик Аргамаков знал отлично все ходы,
и выходы, и потайные коридоры, по которым должны были дойти до спальня
Павла.
Поднялись по лесенке в маленькую кухню, смежную с прихожей, перед
спальней государя. Здесь спал охранитель, камер-гусар, прислонившись
головой к печке. Один из офицеров рубанул его саблей, гусар закричал во всю
мочь:
- Убивают государя, спасите!
Граф Кутайсов, живший этажом ниже, проснулся от шума и кинулся было на
помощь, но, устрашившись, стал спасать только себя. Как заяц, стрельнул он
из замка, по дороге теряя свои ночные туфли.
Павел в испуге вскочил. Забыл или побоялся спуститься к Гагариной
потайной лестницей. Спрятался в камин и заслонился экраном.
Едва заговорщики гурьбой вошли с шумом в спальню, как на лестнице
раздались шаги и бряцание оружия. Все решили, что их сейчас арестуют, и
шарахнулись бежать. Генерал Беннигсен, высокий, худой, бледный как призрак,
один не был пьян. Он мгновенно представил себе все последствия неудачи и
проявил твердую решимость, не зависящую ни от каких неожиданных
впечатлений. Пален знал, кому доверить выполнение дела. Беннигсен, обнажив
саблю, стал у дверей и кратко сказал
- Назад уже поздно. Зарублю. Кончайте,
Луна осветила босые ноги Павла. Беннигсен отодвинул от камина экран и,
указывая на небольшую фигуру в белом полотняном камзоле и ночном колпаке,
произнес по-французски:
- Le voila! [Вот он! (Фр.)]
Беннигсен, не оборачиваясь, вышел в кабинет Павла и сделал вид, что
спокойно рассматривает картины, висевшие на стенах. Когда он вернулся, все
было кончено. Павел мертвый лежал на полу.
- Благопристойно уложите его на кровать, - приказал Беннигсен и пошел
навстречу входившему Палену.
Когда к Александру кто-то из приближенных обратился со словами: "Ваше
величество", он понял, что отец его умер, и забился в истерике.
- Вам ведь было известно, - желая сказать мягко, но с плохо скрытой
усмешкой сказал Пален, - вам было известно, что исход заговора означал для
вас либо престол, либо заточение, если не гибель. Что же так вас теперь
убивает?
- Вы мне клялись, что отец будет жив!
- Меня в это время не было в спальне императора, я охранял вашу
матушку, - не дрогнув, сказал Пален и с прорвавшейся вдруг властностью
приказал:
- Довольно ребячиться. Ступайте царствовать. Покажитесь народу.
Карл Росси, выйдя поздно вечером из дома Туга-риновых, от захвативших
его мыслей и чувств не мог сразу вернуться домой. Он пошел бродить вдоль
Невы по любимому городу. Душа его была переполнена, и встревоженные чувства
мешали ясности мыслей. Как вдруг все перевернулось в его судьбе! Капризная
и надменная Катрин, которая нанесла такую рану его первой наивной любви,
сама полюбила его, и самые несбыточные грезы, от которых он давно
отказался, сейчас могли стать действительностью. Катрин расположила к нему
своего отца, и тот, собрав о нем сведения от своих придворных знакомых,
художников, ловко выспросил и Бренну и получил впечатление, что юноша
Росси, сын знаменитой балерины, если разовьет свои гениальные способности,
превзойдет славу матери. Такого многообещающего художника, прекрасного
собой и с отменными манерами, можно и приласкать. Катрин же пошла еще
далее. В очень задушевной беседе она призналась, что пережитое ею недавно,
основанное на расчете, отношение к князю Игрееву вызвало навсегда
отвращение ко всякой лжи и нечестности в области чувств. Пример же
прекрасной любви Сильфиды и Мити открыл новый для нее мир свежей радости и
красоты, перед которыми бессильны все колкие насмешки господина Вольтера,
чьей жертвой она так легковерно была. Словом, Катрин как будто заново
родилась и просила простить ее за прошлое, не оставлять своей дружбой в
будущем. Отец надавал Карлу кучу очень интересных заказов, он оказался
истинным ценителем искусства, и часы, проведенные с отцом и дочерью, были
теперь полны новой, неиспытанной прелести. Тугарин просил Карла бывать у
них каждый день...
"Если бы все это случилось раньше, - с горечью думал Карл, - как могли
мы быть счастливы! Сейчас же за каждой ее улыбкой я вижу только новый
каприз, завистливое желание самой испытать те чувства, которые приоткрыла
ей настоящая любовь других. Но мне ль стать игралищем ее опытных
упражнений? А если во мне говорит самолюбие? Если чувства этой девушки,
почему-то запоздавшие сравнительно с развитием ее разума, сейчас расцветают
тем нежным цветом, как это было несколько месяцев тому назад со мной самим?
И я из чувства мести заставлю ее пережить все те страдания, которые пережил
сам?"
Так, переходя от невольного увлечения новой прелестью Катрин и тут же
уничтожая зародыш воскресающего чувства иронией, неизбежным следствием
сердечной обиды, Карл, не находя себе места, забрел уже на рассвете в
Летний сад и на миг забылся, восхищенный его красотой.
Неожиданное в марте ясное, теплое солнце поднималось над Фонтанкой, и
уже позолотило высокий шпиль Михайловского замка. А деревья вокруг, очень
черные, будто свеженарисованные китайской тушью, с особой отчетливостью
наложили сложный переплет своих ветвей на бледно-голубое небо.
Выйдя на мост перед замком, Карл с изумлением остановился. У ворот,
которые ведут во дворец и где обыкновенно стояли двое часовых, он заметил
целую роту под ружьем. Вокруг замка происходил какой-то неуловимый
беспорядок, и в разных направлениях тли различные части войск. Но самой
поразительной была возникшая наверху лестницы парадная фигура кастеляна
Брызгалова. Он, как обычно, в своем ярко-малиновом сюртуке с золотыми
позументами, держал в руке саженную палку, но был без шляпы, и седые волосы
его колебал ветер. Кастелян замка показался Карлу либо пьяным, либо вдруг
сошедшим с ума. Ясно было одно - что-то необыкновенное произошло за эту
ночь в замке.
Росси быстро направился к дому учителя - Брен-ны, жившего неподалеку,
он должен был знать все в подробности.
Данилыч, старый лакей Бренны, сказал, что барин срочно вызван "графом
Палиным" во дворец еще ночью, и всхлипнул:
- Сходствие требуется императору навести! Уж так он, государь-батюшка,
изуродован. Глаз ему вырвали...
Старик дрожащими от волнения руками открыл Карлу дверь в кабинет.
- Ты в бреду, Данилыч, иль с похмелья? - изумился Росси.
- Какое похмелье, - махнул Данилыч рукой, этой ночью объявлено графом
Палиным, будто скончался наш государь внезапно, ударом апоплексическим. Ан
всем уж ведомо, что удар тот разбойничий, зубовский. Табакеркой в висок его
Зубов хватил. Прямо насмерть.
Росси вспомнил нелепо нарядного Брызгалова без шляпы на лестнице замка
и понял, что слова Дани-лыча - чистая правда.
А старик лакей, обычно подтянутый перед господами, вдруг обессилел и,
не спросив разрешения, опустился в кожаное кресло.
- Все это у Палина давно было подстроено, а на государя им словно
наваждение напущено. Своими руками стал гибель свою торопить. Поручик один
ночью к барину приходил, подслушал я, как рассказывал. Полковника-то
Саблукова, преданного государю, с внутреннего караула просто волшебством
убрали. Слыхал поручик, Палин кому-то сказал: всех опаснее нам тот Саблуков
мог оказаться. А собачка белая государева ведь так к нему и ластилась,
словно последнюю защиту хозяину чуяла. Сейчас как сквозь землю эта собачка
пропала.
- Когда именно поручик за твоим барином приходил?
- Не так давно. А прикончили государя задолго до рассвета. Истоптали
всего, а тут народу его надо показывать - устрашились. Выручай их! И из
караула некий, - тут у нас в доме кума живет, - еще рассказывал, что нового
государя Александра родная матушка силком к отцову телу подвела да как
закричит: "Смотри... на всю жизнь смотри да помни". А покойнику лицо воском
уже обмазали, подкрасили, да всё, видно, не так. Шляпу, слышь, низенько ему
нахлобучили, чтоб и глаз не видать. Так и народу покажут. Мыслимое ли это
дело, императорское, миропомазанное, в бозе почившее лицо - и вдруг в
шляпе?
Из передней слышно было, что кто-то вошел, впущенный швейцаром.
Данилыч кинулся открывать дверь.
Бренна появился бледный, с таким застывшим выражением ужаса на лице,
что Карл только молча пожал ему руку.
- Хорошо, что вы здесь, друг мой, - сказал устало учитель, - вы
совершенно сейчас необходимы. Я больше не в силах там присутствовать. Я
любил его... - И Бреина заплакал, повторяя, сам не зная того, ту самую
фразу, которую по-французски твердил Павел кинувшимся на него заговорщикам:
- Что... что он им сделал?
Бренна, погруженный в свои большие хлопоты по сооружению Михайловского
замка, при постоянных докладах Павлу о текущей работе видел его неизменно
любезным, щедро доброжелательным. Увлечение замком было светлой минутой
Павла, его лучшим отдыхом. Далекий от непонятного ему русского быта, не
испытавший на себе всеобщего гнета, итальянский мастер, как многие
иностранцы, воспринимал Павла обязательно любезным, рыцарственным
человеком.
- Я вас попрошу, дорогой Карл, посмотреть, чтобы не испортили тон
кожи, составленный мной. При наложении на лоб и виски придется добавить
охры; впрочем, вы увидите сами. О, как ужасно он изуроДован! Римляне не
смогли бы столь безобразно убить. Но идите, идите скорей. Окоченение уже
прошло, работать можно. Вас внизу ждут мои сани...
Карл вышел и сел в маленькие санки, которые только что привезли
Бренну. Хотя до Михайловского замка было недалеко, он с трудом пробрался
сквозь густую толпу разного люда. И толпа все росла, несмотря на войска,
шеренгой стоявшие на улице. И страшно было понять, что толпа эта была не
только бурно радостна, она просто ликовала, как в самый большой праздник,
как в день одержанной победы.
Дальше в санях двигаться было нельзя. Карл выщел. Он пешком прошел
через площадь Коннетабля. Невольно задержался его взор на нарядной статуе
Петра, которую Павел извлек из мрака и воздвиг среди площади. И надписал:
"Прадеду - правнук". Карл невольно вспомнил о всем известном видении Павла,
как однажды по набережной ему сопутствовал его великий предок и, горестно
пожалев его, сказал: "Бедный император, бедный Павел".
Эти слова неотступно звучали сейчас в ушах Карла, когда он шел мимо
караула, задавая себе вопрос - где ж были они, преображенцы, семеновцы,
одни, кому покойный слепо доверял. Почему пропустили убийц.
Карл дошел до великолепных дверей, богато изукрашенных щитами,
оружием, медузиными головами. Змеи покрывали их вместо волос и казались
зловеще ожившими...
Сквозь знакомую анфиладу комнат Карл прошел в парадные покои Павла,
овальную переднюю залу, отделанную под желтый мрамор. Здесь художники
торопились создать какое-либо сходство изуродованного лица лежащего перед
ними трупа со всем знакомыми чертами покойного императора. На стенах этой
комнаты было шесть больших исторических картин. "Покорение Казани" в
великолепной группировке Угрюмова, его же "Венчание на царство Михаила" и
"Полтавский бои" - отличная картина Шебуева. Огнемечущий, горя глазами,
великий Петр стоял рядом с благородным
Шереметевым. Петр был полон гнева, словно за то, что под его ногами,
на простом большом столе, распростерто было изуродованное тело его
правнука.
Лицо Павла было страшно. Без парика, бледно-желтое, с глубоко пробитым
виском, с правым глазом, выпавшим из орбиты. Глаз лежал на щеке и не
по-человечески внимательно смотрел в одну точку. Карлу почудилось - на
него.
Чтобы собраться с силами и приступить к работе, Карл большим усилием
воли, словно в океан света, погрузился в воздушную перспективу прекрасной
картины Причетникова "Плавание по Босфору".
Внизу кипела страшная работа: живописцы, руководимые врачом-анатомом,
наращивали недостающие кости, сорванную кожу, красили черные пятна,
кровоподтеки.
Подойдя к ним и глянув на то, что вчера еще звалось императором
Павлом, Росси невольно воскликнул:
- Как же привели его в такой вид?
- А вот сумели, - сказал молодой врач с укором, как будто и Росси был
участником дела. - Ногами топтали, пока один не догадался снять с себя шарф
и прикончить.
Подошел знакомый художник, тоже бледный от волнения, но, видимо, не
разделявший осуждения врача:
- Злодеев тут не было! Сами обстоятельства принудили его убить. Пока
шел разговор об отречении, послышался на лестнице шум. И Павел так кричал,
что нельзя было его оставить, и вот... - художник показал на висок,
залепленный воском. - А если бы этого не сделали, наутро вместо одного
безумца сотни и тысячи умных отправились бы в тюрьмы.
Все принялись за работу: время летело, и откладывать доступ к телу
было опасно. В толпе росли слухи, будто Павла придворные отвезли в
Шлиссельбург. Люди требовали доказательств его смерти, чтобы присягать
Александру.
Наконец облаченное в императорскую мантию тело вознесено было на
парадное ложе, близ которого на небольшом столе, покрытом малиновым
бархатом, засверкала золотая корона.
Когда все было перенесено флигель-адъютантами в малую тронную залу,
народ был допущен для прощания, но без обычного коленопреклонения и
молитвенной остановки у тела.
Но хотя проходившие увидали одни лишь подошвы ботфорт и поля
широкополой шляпы, надвинутой до бровей, как предупреждал Данилыч, весь
город поверил, что государь умер, и шептали друг другу - не своей смертью.
Чрезмерная белизна лица делала Павла похожим на иссеченного из
мрамора, а глубокий пролом виска не удалось скрыть и под шляпой.
Удивило Карла, что ни возмущения, ни гнева против убийц в городе не
было. Их имена произносили с каким-то почетом. Они были у всех на виду, на
них показывали с благодарностью, как на неких римлян, освободителей
отечества. Так и сказал один из придворных Зубову.
Радость внезапного освобождения от четырехлетнего гнета и
неуверенности в завтрашнем дне охватила город. Очевидцы события уж заносили
в свои дневники, что "на улице даже незнакомые обнимались, как в христов
день, и поздравляли друг друга с новой, свободной жизнью".
Отмечали суеверно, что сама природа дала благословение новому
государю. "До. двенадцатого марта было пасмурно, непрестанно дождило, а с
воцарением Александра вдруг ранняя развернулась весна, и солнышко, редкий
гость петербургского серого неба, засияло, как на юге.
Хотя на то не отдавалось приказа, сами жители в честь Александра
иллюминировали свой город. И тоже немедленно без снятия запрета,
наложенного Павлом, украсились головы круглыми шляпами, и появились на свет
прочие принадлежности модного туалета, недавно еще аттестованные
"якобинской отравой".
По городу во все стороны понеслись запрещенные Павлом упряжки с
форейторами, с кучерами в русской одежде, с неистовым криком: па-а-ди!
Люди спешили увериться, что опять могут жить, опять наконец
веселиться, как того просит душа.
Поэт Державин, выражая общее ликование, написал оду: "На всерадостное
восшествие на престол императора Александра Первого, случившееся
двенадцатого марта, когда солнце в знак Овна, на путь весны, вступило и
началось новое столетие 1801 года".
Эта ода заключала в себе очень прозрачные намеки на только что
приключившееся событие в Михайловском замке, хотя Державин утверждал, что
сие но что иное, как риторическая фигура, знаменующая наступление весны:
Умолк рев Норда сиповатый, Закрылся грозный, страшный зрак...
Генерал-прокурор запретил печатать оду, отлично поняв, как и все, к
кому именно относилась риторическая фигура, чей закрылся "грозный зрак" и
чей вдруг умолк столь памятный, перед вспышкой опасного гнева словно
осипший голос.
Потрясенный смертью Павла и своим участием в создании ему маски
отдаленного сходства, Карл проводил бессонные ночи. К его встревоженным
чувствам присоединилась и личная мучительная борьба с самим собою: он то
посещал ежедневно Тугариных, то пропадал на целые недели.
Ночи заметно посветлели, и под утро небо делалось такое нежно-зеленое,
уносящее вдаль, что усидеть дома было трудно.
Нева вскрылась рано. Льдинки то двигались плавно, чуть касаясь друг
друга, то вдруг могучей волной вздымался задний их ряд и набегал на
передний; недолго так держались, взгромоздившись горой, и внезапно, как
войско в атаку, льдины с грозным шуршанием соскальзывали в воду, на миг
раздвигая черную полынью. Уже запахло весной, и в сыром воздухе стали
мягкими все очертания.
Карл пошел снова в излюбленный Летний сад. Сел на скамью под ветвистую
липу так, что хорошо видна была вся темная громада замка. Долго сидел
здесь, как бы прощаясь со своей ранней юностью, тесно связанной с этим
Михайловским замком. На древке уже не плескался царский штандарт. Александр
и все члены императорской фамилии переехали в Зимний дворец, подальше от
тяжких воспоминаний. Но Карл, помимо воли глядя на замок, стал силой
воображения воскрешать страшную ночь, двигая время назад от того мгновения,
когда поутру появился на этих вот гранитных ступенях в придворной ливрее
кастелян Брызгалов.
Как ни тихо шли заговорщики, они, говорят, спугнули "тих бесчисленных
ворон, что спокойно сидят сейчас в своих гнездах. В ту же ночь, как
нарочно, всполошилось все это черное пернатое царство, и такое поднялось
карканье и хлопанье крыльями, что даже Пален мгновенье подумал, не
сорвалось ли все его дело и, как, по преданью, в последнюю минуту опасности
загоготавшие гуси спасли Рим, эти зловещие птицы своим карканьем не подымут
ли сейчас государя. И что же тогда? - Арест, Сибирь или казнь? Но вот
вороны внезапно умолкли. Их карканье не спугнуло сон императора. В своем
охраняемом замке, при поднятых мостах, проверенных караулах, он не боялся
измены, расквартировав последний подозрительный эскадрон Саблукова в
далекой деревне. Между тем самый доверенный его человек, п
...Закладка в соц.сетях
