Жанр: История
Саламбо
...износил Шагабарим.
Он назначил ей очищения, сказал, какие она должна соблюдать посты, и
затем объяснил, как пробраться к Мато, прибавив, что с ней пойдет человек,
который знает дорогу.
Она почувствовала себя точно освобожденной, радовалась, что вновь
увидит заимф, и благословляла Шагабарима за его увещания.
То была пора, когда карфагенские голуби улетели в Сицилию на гору
Эрике, к храму Венеры. Перед отлетом они в течение нескольких дней искали
и звали друг дружку, чтобы всем собраться вместе; однажды вечером они
улетели. Их гнал ветер, и большое белое облако скользило по небу высоко
над морем.
Горизонт залит был кровавым светом. Голуби как будто понемногу
спускались к волнам, затем исчезли, точно поглощенные морем, добровольно
падая в пасть солнца. Саламбо, следившая за их полетом, опустила голову, и
Таанах, думая, что угадывает причину ее печали, тихо сказала ей:
- Они вернутся, госпожа.
- Да, я знаю.
- И ты вновь увидишь их.
- Может быть, - сказала она со вздохом.
Она никому не поведала своего решения. Чтобы все скрыть, она послала
Таанах купить в предместье Кинидзо (вместо того чтобы обратиться к
дворцовым управителям) все, что ей нужно было; киноварь, благовония,
льняной пояс и новые одежды. Старая рабыня удивлялась этим приготовлениям,
но не осмеливалась предлагать госпоже вопросы. И, наконец, наступил
назначенный Шагабаримом день, когда Саламбо должна была отправиться.
В двенадцатом часу она увидела в глубине аллеи смоковниц слепого
старца, который приближался, опираясь рукой на плечо шедшего перед ним
мальчика; другой рукой он прижимал к бедру род цитры из черного дерева.
Евнухи, рабы и женщины были тщательно удалены, и никто не мог знать о том,
что подготовлялось.
В углах покоя Таанах зажгла на четырех треножниках огонь из стробуса и
кардамона; потом она развернула большие вавилонские ковры и натянула их на
веревки вокруг комнаты; Саламбо не хотела, чтобы даже стены видели ее.
Сидя у входа в покой, играл на кинноре музыкант, а мальчик стоя прикасался
губами к камышовой флейте. Вдали утихал гул улиц, фиолетовые тени у
колоннад храмов удлинялись; с другой стороны залива подножье гор,
оливковые кущи и желтые невозделанные земли, уходившие волнами в
бесконечную даль, сливались в голубоватой дымке. Не слышно было ни звука;
несказанное уныние тяжело нависло в воздухе.
Саламбо присела на ониксовую ступеньку на краю бассейна; она подняла
широкие рукава, завязала их за плечами и стала медленно совершать омовения
по священному ритуалу.
Затем Таанах принесла ей в алебастровом сосуде свернувшуюся жидкость;
то была кровь черной собаки, зарезанной бесплодными женщинами в зимнюю
ночь на развалинах гробницы. Саламбо натерла себе ею уши, пятки, большой
палец правой руки; на ногте остался даже красноватый след, точно она
раздавила плод.
Поднялась луна, и раздались одновременно звуки цитры и флейты.
Саламбо сняла серьги, ожерелье, браслеты и длинную белую симарру. Она
распустила волосы и некоторое время медленно встряхивала их, чтобы
освежиться. Музыка у входа продолжалась; она состояла из одних и тех же
трех нот, быстрых и яростных; струны бряцали, заливалась флейта; Таанах
ударяла мерно в ладоши. Саламбо, покачиваясь всем телом, шептала молитвы,
и ее одежды падали одна за другой к ее ногам.
Тяжелая завеса дрогнула, и над шнуром, поддерживавшим ее, показалась
голова пифона. Он медленно спустился подобно капле воды, стекающей вдоль
стены, прополз между разостланными тканями, потом, упираясь хвостом в пол,
выпрямился; глаза его, сверкавшие ярче карбункулов, устремились на
Саламбо.
Боязнь холодного ила, быть может, чувство стыдливости остановило ее на
мгновенье. Но она вспомнила повеления Шагабарима и сделала шаг вперед.
Пифон опустился на пол и, прижавшись срединой своего тела к затылку
Саламбо, опустил голову и хвост, точно разорванное ожерелье, концы
которого падают до земли. Саламбо обернула змею вокруг бедер, подмышками и
между колен; потом, взяв ее за челюсти, приблизила маленькую треугольную
пасть к краю своих зубов и, полузакрыв глаза, откинула голову под лучами
луны. Белый свет обволакивал ее серебристым туманом, следы ее влажных ног
сверкали на плитах пола, звезды дрожали в глубине воды; пифон прижимал к
ней свои черные кольца в золотых пятнах. Саламбо задыхалась под чрезмерной
тяжестью, ноги ее подкашивались; ей казалось, что она умирает. А пифон
мягко ударял ее кончиком хвоста по бедрам; потом, когда музыка смолкла, он
свалился на пол.
Таанах снова подошла к Саламбо; она принесла два светильника, пламя
которых горело в стеклянных шарах, полных воды, и выкрасила лавзонией
ладони рук Саламбо, нарумянила ей щеки, насурмила брови и удлинила их
составом из камеди, мускуса, эбенового дерева и толченых мушиных лапок.
Саламбо, сидя да стуле из слоновой кости, отдалась заботам рабыни. Но
строгие посты изнурили ее, и поэтому легкие движения руки Таанах и запах
благовоний совсем ее обессилили. Она так побледнела, что Таанах
остановилась.
- Продолжай! - сказала Саламбо.
И, преодолев слабость, она оживилась. Ею овладело нетерпение; она стала
торопить Таанах, и старая рабыня сказала ворчливым голосом:
- Сейчас, сейчас, госпожа!.. Тебя ведь никто не ждет!
- Нет, - сказала Саламбо, - меня кто-то ждет.
Таанах отшатнулась, пораженная ее словами, и сказала, стараясь
что-нибудь выведать:
- Что же ты прикажешь мне, госпожа? Ведь если ты уйдешь...
Саламбо зарыдала. Рабыня воскликнула:
- Ты страдаешь? Что с тобой? Не уходи или возьми меня с собой! Когда ты
была совсем маленькая и плакала, я прижимала тебя к сердцу и забавляла
своими сосцами. Ты их иссушила, госпожа!
Она ударила себя в иссохшую грудь.
- Теперь я стара. Я не могу утешить тебя. Ты меня больше не любишь! Ты
скрываешь от меня свою печаль, пренебрегаешь старой кормилицей!
От нежности и обиды слезы текли у нее по щекам, по шрамам татуировки.
- Нет, - сказала Саламбо, - нет, я люблю тебя! Утешься!
Таанах снова принялась за дело с улыбкой, похожей на гримасу старой
обезьяны. Следуя советам Шагабарима, Саламбо приказала одеть себя с
большой пышностью, и Таанах нарядила ее во вкусе варваров, с большой
изысканностью и в то же время наивно.
На тонкую тунику винного цвета Саламбо надела вторую, расшитую птичьими
перьями. Золотая чешуя обхватывала ее бедра, и из-под этого широкого пояса
спускались густыми складками голубые шаровары с серебряными звездами.
Поверх этого Таанах надела на нее парадное платье из полотна,
изготовленного в Сересе, белое с зелеными узорами. К плечу она прикрепила
пурпуровый четырехугольник, отягощенный снизу зернами сандастра, и на все
эти одежды накинула черный плащ с длинным шлейфом. После того она оглядела
Саламбо и, гордясь своей работой, не могла удержаться, чтобы не сказать.
- Ты не будешь прекраснее и в день твоей свадьбы!
- Моей свадьбы! - повторила задумчиво Саламбо, опираясь локтем о ручку
кресла из слоновой кости.
Таанах поставила перед нею медное зеркало, такое широкое и высокое, что
Саламбо увидела себя в нем во весь рост. Тогда она поднялась и легким
движением пальца приподняла слишком низко спустившийся локон.
Волосы ее, осыпанные золотым порошком, взбитые на лбу, спускались на
спину длинными волнами и были убраны внизу жемчугом. Пламя светильников
оживляло румяна на ее щеках, золото ее одежд и белизну ее кожи; на поясе,
на руках и на пальцах ног сверкало столько драгоценностей, что зеркало
подобно солнцу бросало на нее отсветы лучей. И Саламбо, стоя рядом с
Таанах, наклонявшейся, чтобы поглядеть на нее, улыбалась среди этого
ослепительного сверкания.
Потом она стала ходить по комнате, не зная, куда девать время.
Вдруг раздалось пение петуха; она покрыла голову длинным желтым
покрывалом, надела шарф на шею, сунула ноги в обувь из синей кожи и
сказала Таанах:
- Пойди посмотри, не стоит ли в миртовой роще человек с двумя лошадьми.
Когда Таанах вернулась, Саламбо уже спускалась по лестнице, украшенной
галерами.
- Госпожа! - крикнула кормилица.
Саламбо обернулась и приложила палец к губам в знак безмолвия и
неподвижности.
Таанах тихо соскользнула вдоль галер до самого низа террасы; издали,
при свете луны, она увидела в аллее кипарисов огромную тень, двигавшуюся
вкось, слева от Саламбо; это предвещало смерть.
Таанах вернулась в комнату Саламбо. Она бросилась на пол, раздирая лицо
ногтями; она рвала на себе волосы и испускала пронзительные крики.
Но когда она подумала, что ее могут услышать, то перестала кричать.
И продолжала рыдать совсем тихо, опустив голову на руки и прижимаясь
лицом к плитам пола.
11. В ПАЛАТКЕ
Проводник Саламбо поехал с нею вверх, за маяк, по направлению к
катакомбам; потом они спустились по длинному предместью Молуя с крутыми
уличками. Небо начинало бледнеть. Кое-где из стен высовывались пальмовые
балки, и приходилось наклонять голову. Лошади, ступая шагом, скользили по
земле; так они доехали до Тевестских ворот.
Тяжелые створы ворот были полуоткрыты, они проехали, и ворота закрылись
за ними.
Сначала они направились вдоль укреплений, а достигнув цистерн, свернули
на тенистую узкую полосу желтой земли, которая тянется до Радеса, отделяя
залив от озера.
Никого не было видно вокруг Карфагена - ни на море, ни в окрестностях.
Море было аспидного цвета; оно тихо плескалось, и легкий ветер, разгоняя
пену волн, рябил поверхность белыми полосами. Укутанная в покрывало и
плащ, Саламбо все же дрожала от утренней прохлады; от движения и воздуха у
нее кружилась голова. Потом взошло солнце; оно пригревало ей затылок, и
она невольно задремала. Лошади шли иноходью, увязая во влажном песке.
Миновав гору Горячих источников, они поехали быстрее, так как почва
была более твердой.
Поля, несмотря на пору посева и работ, были пустынны на всем
пространстве, открытом взгляду. Местами виднелись разбросанные кучи зерна;
кое-где осыпался рыжеватый овес. На светлом фоне горизонта деревни
выступали черными, причудливо изрезанными очертаниями.
Время от времени на краю дороги возвышалась часть обгоревшей стены.
Крыши хижин провалились, и внутри домов видны были осколки глиняной
посуды, отрепья одежды, предметы домашнего обихода и разбитые, утратившие
всякую форму вещи. Часто из развалин выходили люди в лохмотьях, с
землистым лицом и горящим взором. Они быстро убегали или исчезали в
какой-нибудь дыре. Саламбо и ее проводник не останавливались.
Одна за другой тянулись покинутые людьми равнины. На светлой земле
лежала неровным слоем угольная пыль, которую вздымал за всадниками бег
лошадей. Иногда они попадали в тихие места, где среди высоких трав
протекал ручеек; перебираясь на другой берег, Саламбо срывала влажные
листья и освежала ими руки. Когда они проезжали через рощу олеандров,
лошадь отшатнулась перед лежавшим на земле трупом.
Невольник тотчас же снова усадил Саламбо на подушки. Он был одним из
служителей храма, и ему Шагабарим поручал все опасные предприятия.
Из крайней осторожности он шел теперь пешком рядом с нею, между
лошадьми, и хлестал их кожаным ремнем, обернутым вокруг руки. Порою он
вынимал из сумки, висевшей у него на груди, шарики из пшеничного теста,
финики и яичные желтки, завернутые в листья лотоса, и безмолвно, на ходу,
предлагал их Саламбо.
Днем им встретились на дороге три варвара в звериных шкурах. Потом
мало-помалу стали появляться другие, бродившие кучками в десять,
двенадцать, двадцать пять человек; некоторые из них гнали перед собою коз
или хромую корову. У них были толстые палку с медными остриями; на
омерзительно грязной одежде сверкали ножи; вид у них был изумленный и
угрожающий. Некоторые проходили, произнося обычные благословения, другие
посылали вслед проезжающим грубые шутки; раб Шагабарима отвечал каждому на
его собственном наречии. Он говорил им, что сопровождает больного
мальчика, который едет искать исцеления в далеком храме.
День догорал. Раздался лай собак, и они направились в сторону лая.
При свете заходящего солнца они увидели грубо сложенную из камней
ограду, а за ней здание неопределенной формы. По верху стены бежала
собака. Невольник бросил в нее камень, и они вошли в высокое помещение со
сводами.
Посредине сидела женщина, поджав под себя ноги, и грелась у горевшего
хвороста; дым выходил через отверстия в потолке. Седые волосы падали ей до
колен, наполовину закрывая ее; не желая им отвечать, она с бессмысленным
видом бормотала что-то о мести варварам и карфагенянам.
Невольник стал шарить по комнате, потом подошел к старухе и потребовал
пищи. У старухи тряслась голова, и, не сводя глаз с пылающих углей, она
бормотала:
- Я была рукой. Десять пальцев отрезали. Рот перестал есть.
Невольник показал ей пригоршню золота. Она бросилась к деньгам, но
тотчас же снова приняла неподвижную позу. Он вынул из-за, пояса кинжал и
приставил ей к горлу. Тогда она встала, дрожа, подняла большой камень и
принесла амфору с вином и рыб из Гиппо-Зарита, сваренных в меду. Саламбо
отвернулась от этой нечистой пищи и легла спать на лошадиных попонах,
разостланных в углу комнаты.
Еще не занимался день, когда спутник ее разбудил.
Собака завыла. Раб тихонько подкрался и одним ударом кинжала отрубил ей
голову. Потом он натер кровью ноздри лошадей, чтобы оживить их. Старуха
послала ему вслед проклятие. Саламбо услышала и сжала амулет, который
носила на груди.
Они снова отправились в путь.
Время от времени она спрашивала, скоро ли они приедут. Дорога
извивалась по низким холмам. Слышался только треск кузнечиков. Солнце
грело пожелтевшую траву; земля была вся в трещинах, образовавших как бы
чудовищные плиты. Иногда проползала гадюка, пролетали орлы. Невольник
продолжал бежать. Саламбо грезила, укутавшись в покрывала: несмотря на
жару, она их не сняла, боясь загрязнить свой прекрасный наряд.
На равных расстояниях возвышались башни, выстроенные карфагенянами для
наблюдения за племенами. Саламбо и ее проводник входили туда, чтобы
отдохнуть в тени, потом снова пускались в путь.
Накануне они из осторожности сделали большой объезд. Но теперь им
больше никто не встречался; местность была бесплодная, и варвары здесь не
проходили.
Снова стали появляться следы опустошения. Иногда среди поля лежал кусок
мозаики - только один уцелевший от разрушенного замка. Оливковые деревья,
лишенные листьев, казались издали большими кустами терновника. Они
проехали через город, все дома которого были выжжены вровень с землей.
Вдоль стен лежали человеческие скелеты; попадались также кости дромадеров
и мулов. Изъеденная падаль загромождала улицы.
Спускалась ночь. Низкое небо было покрыто тучами.
Они поднимались вверх, по направлению к западу, еще два часа и вдруг
увидели перед собою множество огоньков. Огоньки светились в глубине
амфитеатра. Иногда сверкали золотые бляхи, передвигавшиеся с места на
место. То были панцири клинабариев в карфагенском лагере; потом они
увидели вокруг лагеря другие, еще более многочисленные огни, так как армии
наемников, соединившиеся теперь, расположились на большом пространстве.
Саламбо сделала движение вперед, но раб Шагабарима увлек ее в сторону,
и они поехали вдоль террасы, замыкавшей лагерь варваров. Показалась брешь,
и невольник исчез в ней.
По верху насыпи ходил часовой с пикой за плечом и луком в руке.
Саламбо подъезжала все ближе; варвар опустился на колено, и длинная
стрела пронзила край ее плаща. Она не двигалась с места и что-то
закричала; тогда он спросил ее, что ей нужно.
- Говорить с Мато, - сказала она. - Я перебежчик из Карфагена.
Он свистнул, и свист его повторился вдали. Саламбо ждала. Лошадь ее,
испугавшись, вертелась и фыркала.
Когда появился Мато, позади Саламбо поднималась луна. Но лицо ее было
скрыто под желтой вуалью с черными разводами, и она была так укутана
множеством одежд, что не было возможности разглядеть ее. С высоты насыпи
Мато смотрел на смутные очертания ее фигуры; в вечернем полумраке она
казалась призраком.
Наконец, она сказала ему:
- Отведи меня в свою палатку! Я так хочу!
Смутное воспоминание, которого он не мог определить, проснулось в его
памяти. У него забилось сердце. Ее властный вид смущал его.
- Следуй за мной! - сказал он.
Загородка опустилась, и Саламбо очутилась в лагере варваров.
Он был полон шума густой толпы. Яркие огни горели под висящими котлами;
их багровые отсветы освещали отдельные места, оставляя другие в полном
мраке. Раздавались крики, призывы; лошади, привязанные к перекладинам,
стояли длинными-прямыми рядами между палатками; палатки была круглые,
четырехугольные, кожаные или холщовые; тут же были хижины из камыша и
просто ямы в песке наподобие собачьих нор. Солдаты таскали фашины, лежали
на земле, упершись локтями или заворачивались в циновки, готовясь уснуть;
лошадь Саламбо иногда перепрыгивала через них.
Саламбо вспоминала, что видела уже этих людей; но теперь бороды у них
были длиннее, лица еще более почернели, и голоса сделались более хриплыми.
Мато, идя впереди нее, отстранял их рукой, отчего приподнимался его
красный плащ. Солдаты целовали ему руку или, низко кланяясь, подходили к
нему за приказаниями. Он был теперь подлинным, единственным предводителем
варваров; Спендий, Автарит и Нар Гавас пали духом, а он обнаружил столько
отваги и упрямства, что все ему покорялись.
Следуя за ним, Саламбо прошла через весь лагерь. Его палатка была в
самом конце, в трехстах шагах от окопов Гамилькара.
Она заметила справа большой ров, и ей показалось, что к краю его,
вровень с землей, прильнули лица. Можно было подумать, что все это
отрубленные головы; но глаза их двигались, и из полуоткрытых губ
вырывались жалобы на пуническом наречии.
Два негра со смоляными светильниками в руках стояли по обе стороны
входа. Мато быстро раздвинул холст палатки. Саламбо последовала за ним.
Палатка была глубокая, с шестом посредине. Освещал ее большой
светильник в форме лотоса, наполненный желтоватым маслом, в котором
плавала пакля; в полумраке блестели военные доспехи. Обнаженный меч был
прислонен к табурету рядом со щитом; на циновках были свалены бичи из
гиппопотамовой кожи, кимвалы, бубенцы, ожерелья; на войлочном одеяле
рассыпаны крошки черного хлеба; в углу на круглом камне лежали кучи
небрежно брошенной медной монеты. Через разорванный холст палатки ветер
доносил пыль лагеря и запах слонов; слышно было, как они ели, лязгая
цепями.
- Кто ты? - просил Мато.
Не отвечая ему, она медленно оглядывалась вокруг себя; потом взор ее
устремился в глубину, где над ложем из пальмовых ветвей спускалось на пол
нечто синее и сверкающее.
Она быстро направилась туда, невольно вскрикнув. Мато, стоявший за нею,
топнул ногой.
- Кто тебя привел? Что тебе нужно?
Она ответила, указывая в глубь палатки:
- Я пришла взять заимф!
Она сорвала с головы покрывало. Он отступил, подавшись назад локтями,
раскрыв рот, охваченный ужасом.
Она почувствовала, что ее поддерживает сила богов; глядя в лицо Мато,
она потребовала, чтобы он вернул ей заимф, властно и долго настаивая на
исполнении своего требования.
Мато не слышал; он глядел на нее, и одежды ее, казалось ему, сливались
с ее телом. Волнистое сияние тканей и ослепительный цвет ее кожи были
чем-то особым, присущим ей одной. Ее глаза лучились подобно ее
бриллиантам; блеск ее ногтей продолжал игру каменьев на ее пальцах; две
пряжки туники, слегка приподнимая ее груди, приближали их одну к другой, и
мысли его устремились на узкое пространство между ними, куда спускалась
цепочка, держа изумруд, видневшийся ниже, под фиолетовым тазом.
На ней были серьги с подвесками в виде маленьких сапфировых весов,
поддерживавших выдолбленные жемчужины, наполненные благовониями. Из
отверстия жемчужины время от времени падала маленькая капелька и смачивала
обнаженное плечо. Мато следил, как падали капли.
Неудержимое любопытство влекло его к ней; как дитя трогает запрещенный
плод, он дрожа коснулся концом пальца ее груди; холодное тело упруго
уступило давлению.
Это прикосновение, хотя и едва ощутимое, глубоко потрясло Мато. Он
устремился к Саламбо всем своим существом. Ему хотелось охватить,
поглотить, выпить ее всю. Грудь его тяжело вздымалась, зубы стучали.
Взяв ее за обе руки, он мягко притянул ее к себе и сел на панцирь у
ложа из пальмовых ветвей, покрытого львиной шкурой. Она стояла. Он глядел
на нее снизу вверх и, держа таким образом между колен, повторял:
- Как ты прекрасна! Как ты прекрасна!
Она с трудом выносила его взгляд, неотступно устремленный на нее; она
готова была кричать от тревоги и острого отвращения к нему, но вспомнила
слова Шагабарима и решила покориться.
Мато продолжал держать ее маленькие руки в своих, и время от времени,
вопреки приказанию жреца, она отворачивала лицо и пыталась отстранить его
движением рук.
Он широко раздувал ноздри, чтобы сильнее вдыхать благоухание,
исходившее от нее. То был неопределимый аромат, свежий и вместе с тем
одуряющий, как дым курений. От нее исходил запах меда, перца, ладана, роз
и еще чего-то.
Но как она очутилась у него, в его палатке, в его власти? Наверное,
кто-нибудь послал ее! Не пришла же она за покрывалом? Руки его опустились,
и он уронил голову, внезапно охваченный тяжелым раздумьем.
Саламбо, чтобы растрогать его, сказала жалобным голосом:
- Что я тебе сделала? Почему ты хочешь моей смерти?
- Твоей смерти?
Она продолжала:
- Я увидела тебя однажды вечером при свете моих горящих садов, среди
дымящихся кубков, среди трупов моих рабов, и твоя ярость была так велика,
что ты кинулся на меня и заставил бежать! Ужас овладел после того
Карфагеном. Отовсюду шли вести об опустошении городов, о сожженных
деревнях, об убийстве солдат. Это ты их погубил, ты их убивал! Я ненавижу
тебя! Самое имя твое терзает меня, как угрызения совести! Ты хуже чумы и
войны с римлянами! Все провинции потрясены твоим бешенством, все поля
усеяны трупами! Я шла по следам зажженных тобою пожаров, точно по следам
Молоха!
Мато вскочил; великая гордость обуяла его; он чувствовал себя
вознесенным на высоту бога.
С трепещущими ноздрями, стиснув зубы, она продолжала:
- Мало того, что ты совершил святотатство, ты еще явился ко мне, когда
я спала, закутанный в заимф! Я не поняла твоих речей, но ясно видела, что
ты влечешь меня к чему-то страшному, на дно пропасти.
Мато воскликнул, ломая руки:
- Нет, нет! Я пришел, чтобы передать тебе заимф! Мне казалось, что
богиня сняла свою одежду, чтобы отдать ее тебе, и что ее покрывало
принадлежит тебе. В ее ли храме, или в твоем доме, не все ли равно? Ведь
ты всевластна, девственно чиста и лучезарно прекрасна, как Танит!
И он прибавил, глядя на нее с беспредельным обожанием:
- Если только ты не сама Танит!
"Я, Танит!" - сказала себе Саламбо.
Они замолчали. Вдали грохотал гром. Доносилось блеяние овец, испуганных
грозой.
- О, подойди ко мне! - снова заговорил Мато. - Подойди, не бойся!
Прежде я был простым солдатом в толпе наемников и таким смиренным, что
носил на спине дрова для других. Что мне Карфаген! Полчища его солдат
исчезают в пыли твоих сандалий. Все его сокровища, провинции, корабли и
острова привлекают меня меньше, чем свежесть твоих уст и твоих плеч. Я
хотел снести стены Карфагена только для того, чтобы проникнуть к тебе,
чтобы обладать тобой! А пока я предавался мести! Я давлю людей, как
раковины, я бросаюсь на фаланги, сбиваю рукой пики, останавливаю коней,
хватая их за ноздри. Меня не убить из катапульты! О, если бы ты знала, как
в бою мои мысли полны тобою! Иногда воспоминание о каком-нибудь твоем
жесте, о складке твоей одежды вдруг охватывает меня и опутывает, точно
сетью! Я вижу твои глаза в пламени зажигательных стрел, в позолоте щитов,
слышу твой голос в звуке кимвалов! Я оборачиваюсь, но тебя нет, и я снова
бросаюсь в бой!
Он поднял руки, на которых вены переплетались, как плющ на ветвях
дерева. Пот стекал на его грудь между могучими мышцами; тяжелое дыхание
вздымало его бока, стянутые бронзовым поясом с длинными ремнями, висевшими
до колен, которые были тверже мрамора. Саламбо, привыкшая к евнухам, была
поражена его силой. Это была кара, посланная богине, или влияние Молоха,
реявшее вокруг нее среди пяти армий. Она изнывала от слабости, и ее
поразили крики перекликающихся часовых.
Пламя светильника колебалось от порывов горячего ветра. Временами все
освещалось яркими молниями, потом мрак усиливался, и она видела перед
собою только глаза Мато, сверкавшие в темноте, как два раскаленных угля.
Она ясно чувствовала, что свершается рок, что близко неотвратимое. Делая
усилие над собой, она снова направилась к заимфу и протянула руки, чтобы
взять его.
- Что ты делаешь? - воскликнул Мато.
Она кротко ответила:
- Я вернусь с ним в Карфаген.
Он подошел к ней, скрестив руки; его лицо было так страшно, что она
остановилась, как пригвожденная.
- Вернешься с ним в Карфаген?
Голос его прерывался, и он повторил, скрежеща зубами:
- Вернешься с ним в Карфаген? А, так ты пришла, чтобы взять заимф,
победить меня и потом
...Закладка в соц.сетях
