Жанр: История
Лисы в винограднике
... найдет он
такого друга. Нет человека, который, зная все его слабости, так
непоколебимо признавал бы его достоинства. Он громко стонал и пенял на
себя за то, что не воспрепятствовал отъезду Поля в Америку.
Фелисьен смотрел на мертвеца странным, неотрывным взглядом, словно
желая навеки вобрать в себя это лицо. Стоя у гроба, он казался гораздо
старше своих лет и взрослее.
Вскоре заплаканные глаза Пьера встретились с глазами мальчика, и Пьер
почувствовал, как непохоже его поведение на поведение племянника. Пьер
перестал рыдать, почти со страхом поглядел на Фелисьена и внезапно вышел
из комнаты.
Умывшись, он сел к письменному столу. Собака Каприс смотрела на него
внимательно, удивленно и непонимающе. Он думал. Он думал о том, что
последний свой визит Поль нанес доктору Франклину. Поль сделал это ради
него, Пьера, и все же Пьеру было это обидно. Такой пустоты, стужи и
скудности внутри себя и вокруг себя он еще никогда не чувствовал.
Он хотел устроить Полю необычайно пышные похороны, но Тереза
постаралась переубедить его. Она говорила мягко, но лицо ее заставило
Пьера отказаться от своего намерения. Только немногим сообщил он о дне
похорон.
Однако весть о них распространилась, должно быть, очень быстро. За
гробом следовало множество карет, среди них карета Франклина.
Еще в ту пору, когда Фелисьен терпел всяческие мучения в коллеже
Монтегю, он решил уехать в Америку. Люди Запада боролись за всех
бесправных против привилегированных. Они отомстят и за него - за все
унижения, перенесенные им в коллеже. Победа под Саратогой укрепила
Фелисьена в его намерении. По желанию Пьера, он начал изучать право, но
сухая наука нисколько его не занимала. Он рвался в Америку, его влекло
туда, он чувствовал, что его судьба там. Здесь, в Европе, жизнь была как
застоявшаяся вода. В Новом Свете можно было жить по принципам Вольтера и
Жан-Жака Руссо, по принципам разума и природы.
После смерти Поля намерение Фелисьена превратилось в твердое решение.
Он считал своим долгом продолжать деятельность, которую вынужден был
прервать Поль. Европейские идеи перелетели через океан и зажгли там
сердца. И теперь священный долг каждого здравомыслящего человека -
поддерживать этот огонь, чтобы затем снова перебросить его на старый
континент.
Пока план Фелисьена был лишь смутной идеей, юноша никому о нем не
говорил. Но и теперь, когда его решение созрело, ему не так-то легко было
заговорить о нем. Он думал, кому открыться, Терезе или Веронике. Решил,
что лучше Веронике.
Вероника заставила его почувствовать все величие своей жертвы, но
решение его не поколебалось. Он говорил вначале запинаясь, потом все более
восторженно. Он не сказал: "Я хочу поехать". Он сказал: "Я поеду".
Вероника пришла в ужас, но ее худое лицо с большими глазами оставалось
спокойным. Она знала, что ее друг Фелисьен любит ее и что, если сейчас он
уедет в Америку, ему угрожает опасность и, возможно, она навеки потеряет
его. Мысль эта разрывала ей сердце. Но она понимала, что его призывает
долг. Что это за добродетель, если за нее не нужно платить дорогою ценой!
Недавно на школьном спектакле, поставленном в ее монастыре, она играла
роль Береники в пьесе Расина (*82). Перед Титом стояла та же моральная
проблема, что сейчас перед Фелисьеном. И Тит, совсем как Фелисьен, должен
был принести жертву во имя благополучия государства, во имя благополучия
человечества. А любимая и любящая обречена была страдать. Пожалуй, захоти
Вероника, она могла бы заставить Фелисьена поколебаться в своем решении,
могла бы удержать его. Но великий поэт указал ей, как следует поступить.
Она преодолела соблазн. Она сказала себе, что должна почитать себя
счастливой, счастливей других, коль скоро высшее существо потребовало от
нее столь тяжелой жертвы.
Ибо больше чем кто-либо другой, она обязана была пожертвовать всем во
имя добродетели. Мало-помалу она поняла, что служебная деятельность ее
отца очень далека от благородства и справедливости и отнюдь не способна
принести пользу родине и человечеству. Теперь она, Вероника, искупит грехи
своего отца.
Полная внутренней решимости, смотрела она в суровое, костлявое лицо
Фелисьена, в его большие, серьезные глаза. Он казался ей очень
мужественным, и она любила его. Они сидели в саду Отель-Монбарей, держась
за руки, и Вероника сказала:
- Да, Фелисьен, вы задумали великое и трудное дело. - И, борясь с
собой, добавила: - Трудное и для меня. - Жестко, почти властно, она
приказала: - Совершите его!
Когда Фелисьен сказал о своих намерениях Пьеру, тот призадумался. Для
Пьера понятие "семья" в очень широком смысле слова было чем-то таким, что
дано от природы, и точно так же, словно само собой разумелось, он ощущал
себя главой семьи. Он был абсолютным монархом, который правил своими
сестрами, племянниками, племянницами, свояками, кузенами и кузинами и нес
за них, а следовательно, и за Фелисьена, ответственность. Он не был близок
с Фелисьеном, юноша всегда был очень замкнут, но Фелисьен был сыном его
покойной сестры, и Пьер по-своему любил его и, уж во всяком случае, нес за
него ответственность.
То, что положительный, серьезный Фелисьен неожиданно обнаружил такую
склонность к рискованным приключениям, потрясло Пьера. Идея свободы
роковым образом втянула в свою орбиту всех членов его семьи. Это поражало
Пьера и трогало, но в то же время наполняло горечью. Он сам потерял все
свое состояние и лучшие годы в борьбе за свободу Америки. Его племянник,
Луи де Флери, был ранен в сражениях у Брэндивайна, его, Пьера, ближайший
друг Поль умер за Америку, а теперь и этот племянник, Фелисьен, хочет
отправиться в страну, не знающую благодарности за принесенные ей жертвы.
Нет, он не допустит этого. Он, право же, достаточно сделал для свободы.
И этого юношу он не отдаст.
Решение Фелисьена очень благородно, сказал Пьер и добавил, что никто не
поймет его лучше, чем он, Пьер, который сам не раз принимал смелые решения
и выполнял их. Однако план этот преждевременен и, по молодости Фелисьена,
неразумен. Пусть Фелисьен отложит свою затею. Пусть продолжает учиться, а
через год-два, если он все еще будет на этом настаивать, Пьер охотно сам
пошлет его в Америку.
- Тогда американцам уже не потребуются добровольцы, - ответил Фелисьен.
- Надеюсь, - весело сказал Пьер.
Фелисьен молча смотрел на дядю своими строптивыми глазами, потом
отвесил неловкий поклон, сказал: "Благодарю за беседу", - и ушел.
Он и не думал отказываться от своего плана. Он любил порядок и
методичность, но теперь вынужден был из моральных соображений пуститься на
авантюру. Ему мешали служить добродетели, но это сделало его только
упрямее. Он обсудил с Вероникой все "за" и "против", и они пришли к
выводу, что чувство его не обманывает, что оно основано на разуме, - он
обязан оставить семью и уехать тайком.
Вероника первая вспомнила об одном важном обстоятельстве.
- Вам нужны деньги, Фелисьен, - сказала она.
Фелисьен уже думал об этом. Он даже нашел выход из этого затруднения.
Но и тут возникали сомнения: как примирить свой план с законами
добродетели?
В безалаберном хозяйстве Пьера Бомарше деньги, если только они вообще
имелись, всегда были к услугам членов семьи. Ливры, монеты турской
чеканки, экю, иногда даже луидоры лежали обычно за одним из тяжелых томов
энциклопедии. В этом месяце, например, они лежали за томом
"Nature-Pompei". Дядя Пьер неоднократно предлагал Фелисьену в случае
надобности брать из этого запаса, но разве можно было представить себе
надобность большую, чем сейчас? С другой стороны, дядя, по-видимому,
считал эту надобность не слишком большой, раз он запретил Фелисьену ехать.
Если Фелисьен возьмет эти деньги, не будет ли это воровством? Но Вероника
была другого мнения. Если мосье де Бомарше препятствует отъезду Фелисьена,
то только, чтобы уберечь его от опасности, а не для того, чтобы сэкономить
деньги. После того как мосье де Бомарше, что известно всему свету,
пожертвовал для Америки миллионы, для него, конечно, ничего не составит,
если его племянник для той же цели возьмет из общей кассы еще несколько
экю. Преодолев некоторые угрызения совести, Фелисьен решился на этот шаг.
Однако за томом "Nature-Pompei" лежал один-единственный несчастный
ливр, и он не тронул его.
Фелисьен ничего не сказал Веронике о своей неудаче. Но когда перед
отъездом он в последний раз встретился с ней. Вероника спросила его,
достал ли он денег на дорогу. Ему не хотелось лгать на прощание, и он
признался, что у него всего четыре ливра и семь су. Впрочем, по его
мнению, это не беда. Он пойдет пешком, пока не достигнет одной из северных
гаваней, откуда теперь, после заключения договора, на Запад уходит
множество судов. Несомненно, он найдет способ перебраться в Америку. Но у
Вероники, которая во всем этом деле проявила большую дальновидность, была
при себе солидная сумма - целых три луидора, и она попросила Фелисьена
взять эти деньги. Он отказался. Она не настаивала.
Он снова заговорил о великих делах, которые ждут его по ту сторону
океана. Там, в идеальном союзе, осуществлены мечты Жан-Жака [Руссо] и
выполнены логические требования Вольтера, и он принялся разъяснять ей, как
он все это себе представляет. Она слушала краем уха. Но едва Фелисьен
упомянул о Жан-Жаке, как в памяти ее зазвучали старые, популярные стихи,
которые Жан-Жак положил на музыку.
Резвые птицы, влюбленные стаи,
Меня пожалейте, не пойте, не пойте.
Отрада моя, мой любимый
Уехал в чужие края.
Ради сокровищ Нового Света
Презрел он любовь и спорит со смертью.
Зачем он ищет за морем счастья?
Ведь был же он счастлив со мной.
Наконец они простились. Он хотел поцеловать ее руку, она же робко, но
страстно обняла его. Он неловко прижал ее к себе, почувствовав тепло ее
тела. Они целовались долго, трепетно, сжимая друг друга в объятиях.
В дороге он заметил, что, должно быть, покуда он рассказывал о Вольтере
и о Жан-Жаке, Вероника подсунула ему деньги.
Водрейль играл в теннис с принцем Карлом. Теннисный зал в своем
поместье Женвилье он переоборудовал и модернизировал.
В последнее время Водрейль много играл в теннис и вообще много
занимался спортом. Когда он ездил верхом, охотился, отбивал мячи, он
меньше чувствовал снедавшую его тревогу. Приближавшаяся война была его
войной. Он вызвал ее, и она вот-вот разразится. Водрейль рвался уехать,
рвался принять участие в сражениях, но Луи делал все, чтобы оттянуть
начало военных действий.
Ожидание издергало Водрейля. Ему до смерти надоели Версаль и
придворные. Мысль об обладании Туанеттой потеряла уже свою прелесть.
Трианон и Сиреневая лига казались ему очень далекими. Вся эта вычурная,
искусственная жизнь нагоняла на него тоску. Он даже не старался, как
прежде, скрывать свое нетерпение и хандру за надменной любезностью.
Принц Карл, подражавший Водрейлю во всем, тоже страстно увлекся игрой в
теннис и усердно тренировался. Но Водрейль был сильным и ловким
противником, он играл много лучше. Прежде, когда он нуждался в принце,
Водрейль часто позволял ему себя обыгрывать. Теперь он со злобной
бесцеремонностью демонстрировал Карлу, как неумело тот играет.
Дезире с балкона следила за игрой, и возможно, что именно ее
присутствие заставляло Водрейля держаться с принцем особенно надменно.
В последнее время Водрейль все сильней привязывался к Дезире. Ему нужно
было много женщин, самых разных, такова уж была его натура, и вначале
Дезире была для него только одной из многих. Но чем больше надоедали ему
Туанетта и Версаль, тем сильнее влекло его к Дезире. С ней он не скучал.
Неподдельная, грубоватая естественность сквозила во всех ее словах и
поступках, к тому же прошел слух, что она отвергла предложение Ленормана
жениться на ней. Маркизу было приятно слыть официальным любовником Дезире.
Принца удивляло, что сегодня он не выиграл ни одной партии. На шутки
Водрейля он не обращал внимания, - молодой, красивый, избалованный принц
не мог себе даже представить, что кто-либо может осмелиться дразнить его.
Но вдруг, когда ему снова не удалось взять верный, казалось, мяч, Водрейль
улыбнулся уголками губ, и Карлу невольно вспомнился один случай из первых
дней их знакомства. У принца было обыкновение, проходя по боскету мимо
бюста Людовика Пятнадцатого, махать ему рукой и кричать: "Доброе утро,
дедушка". Но однажды, когда он проделал это в пятый или в шестой раз, бюст
ответил: "Заткнись, паршивый мальчишка!" - и ему почудилось тогда, что
покойный дед говорил голосом Водрейля. Вспомнив это, принц бросил ракетку
и сказал: "Оставим. Сегодня мы оба не в форме".
За обедом принц Карл заговорил о подготовке любительского спектакля в
Трианоне, и плохое настроение Водрейля словно рукой сняло. Репетиции шли
уже полным ходом. Туанетта собиралась в самое ближайшее время выступить в
своем театре. Из всего, что происходило в Версале, эти представления в
Трианоне были единственным, что серьезно занимало Водрейля. Для него было
делом чести превратить эти спектакли в значительное явление.
Репетировали шесть маленьких пьес, которые должны были идти по две в
вечер. Водрейль еще не решил, какими именно пьесами откроет он свой "театр
знатных господ". В выбор пьес и исполнителей он вкладывал особый пикантный
и тайный смысл. Но тут он столкнулся с затруднениями. Оба, принц и
Водрейль, откровенно рассказали об этих затруднениях Дезире.
Так, например, Туанетта решила, что мадам Жозефина, супруга принца
Ксавье, должна участвовать в спектаклях. Принцесса была так чудовищно
неуклюжа и бездарна, что все получили бы истинное наслаждение, увидев эту
недотепу на сцене. Но мадам Жозефина почуяла подвох и отказалась играть.
Ее поддержал принц Ксавье, который тоже отказался, хотя самого себя он
считал хорошим актером и любил выступать.
Туанетта же - тут оба сходились во мнении, - репетировала чрезвычайно
усердно. Правда, принц Карл считал, что этого мало, Туанетте не хватает
техники, и оба старых актера, разучивающих с нею роли, не справляются со
своей задачей.
- Подзанялись бы вы с моей невесткой, Дезире, - сказал он шутя.
Дезире только улыбнулась. Но шутливое предложение Карла попало в цель.
От Водрейля и других своих друзей из Сиреневой лиги она много слышала о
страсти Туанетты к театру и не раз думала, что хорошо бы проникнуть в
общество Туанетты через эту "труппу знатных господ". Дезире понимала, что
тут не обойтись без сложных интриг и что предложение ее услуг ни в коем
случае не должно исходить от нее. Теперь же, когда эту мысль высказал
принц Карл, она показалась ей особенно заманчивой.
Дезире стоило большого труда стать "Societaire du Theatre Francais"
[членом труппы "Театр Франсе" (франц.)]. Она была мала ростом, и манера ее
игры нарушала классический стиль ансамбля; многим она казалась слишком
"современной". Последнее время борьба вокруг нее усилилась. Актер Лекен,
всегда защищавший ее, умер, и герцог де Фронсак, интендант, которому был
подчинен "Театр Франсе" и на чью помощь она до сих пор рассчитывала, вдруг
стал действовать против нее. Она подозревала, кто повинен в этой перемене.
Все эти новые неприятности она сама навлекла на себя. Мосье Ленорман был
дружен с герцогом де Фронсаком; он и натравил герцога на нее.
Если бы ей удалось завоевать дружбу королевы, эти нападки были бы не
опасны. Шарло со своим герцогом де Фронсаком был бессилен против Туанетты.
Слова принца Карла казались шуткой, но они могли иметь и серьезный смысл.
Дезире решила давать королеве уроки драматической игры, и она добьется
этого сегодня же вечером.
Дезире нравился Водрейль. Он казался умнее других знакомых ей
аристократов. Его ненависть и любовь были не так малокровны. В его диких
капризах было обаяние, он умел быть небрежно-расточительным. Но и он,
подобно остальным аристократам, был окутан густым облаком чванства и
предрассудков. Так, например, он даже не понял, какую шутку сыграли с ним
Дезире и Пьер, устроив встречу Франклина с Туанеттой. Он и представить
себе не мог, что над ним, над маркизом де Водрейлем, старшим сокольничим
короля, интендантом королевы, могли посмеяться. Именно поэтому ей было
особенно приятно сознавать свое врожденное плебейское превосходство над
его аристократической надменностью и представлялось очень заманчивым
использовать его как свое слепое орудие.
Несомненно, если Дезире попросит его приблизить ее к Туанетте, он
наотрез откажется. Она должна добиться, чтобы он предложил ей это сам.
Значит, нужно действовать окольными путями.
К счастью, как только ушел Карл и они остались вдвоем, он снова
заговорил о своем "театре знатных господ". Он сообщил ей, что в первый
вечер, на котором, несомненно, будет присутствовать Луи, он собирается
поставить пьесы, содержащие злые, но облеченные в изящную форму намеки на
короля. Смысл их будет ясен, а придраться нельзя будет. С этой целью он
выбрал "Непредвиденное пари" Седена в соединении с "Королем и
крестьянином". Дезире невзначай посетовала на то, что выбор пьес для
Трианона столь ограничен: спектакли все равно будут носить налет обычной
придворной скуки. Водрейль, слегка задетый, возразил, что ему кажется это
не только не скучным, но даже забавным, если Луи в присутствии зрителей
выслушает обращенные прямо к нему просветительские масонские истины и злые
намеки на его страсть к слесарному мастерству.
- Разумеется, - ответила Дезире, - это политические шуточки, вызывающие
улыбку. Но не слишком ли они легковесны? Не покажутся ли они лимонадом по
сравнению с шампанским, которое подают в других местах?
- Где? - спросил Водрейль.
- Например, - пояснила Дезире, - у моего бывшего друга Ленормана,
который угощает в своем театрике куда более крепкими напитками, чем вы.
Стоило Дезире упомянуть Ленормана, как Водрейль грозно нахмурил брови.
Ни одна из великосветских дам, которые были его подругами, не осмелилась
бы, беседуя с ним, привести в пример своего бывшего любовника. Он подумал,
не кликнуть ли камердинера Батиста и приказать выпроводить эту даму за
дверь. Но тут же сообразил, что Дезире не из тех женщин, которые снова
войдут в эту же дверь. Она доказала это как раз на примере Ленормана.
Вообще-то в словах Дезире была доля истины. Его актеры - вельможи и
придворные дамы - обладали роковой склонностью впадать в ненатуральную
манеру игры, а он не был вполне уверен в своем режиссерском мастерстве.
Одним словом, было много причин, по которым, несмотря на политические
намеки, театр в Трианоне отдавал скучным запахом лаванды. И если
кто-нибудь в силах помочь ему прогнать этот запах, то только Дезире.
Водрейль овладел собой, пожал плечами и, понизив голос, вкрадчиво
попросил:
- Не ссорьтесь со мной, Дезире. - И тут же, без всякого перехода,
доверительно продолжал: - Я потому и хотел соединить "Непредвиденное пари"
с "Королем и крестьянином", что у меня тут личный интерес. Диапазон мой
довольно широк, и мне кажется забавным, что в первой пьесе я выскажу
толстяку свое мнение как вельможа, а во второй как простой мужик.
Он встал в позу крестьянина Ришара, который не узнал короля.
- "Знаете ли, сударь, - произнес он нараспев, тоном актера,
изображающего крестьянина, - мы тут разговаривали о короле. А я вот видел
нечто такое, чего никогда не увидать королю". - "И что же это было?" -
спросил он голосом короля и тут же с лукавой крестьянской медлительностью
ответил: - "Люди!" Кажется, я неплохо это изобразил?
Дезире на минуту задумалась и сказала:
- Для дилетанта неплохо, в свое время Мишю проделывал это у нас не
намного лучше.
Водрейль даже поперхнулся. Он работал над этой ролью с Мишю, и тот его
очень хвалил. Но сам он, хотя и был уверен, что реплика производит должное
впечатление, смутно чувствовал, что в его исполнении она много теряет.
- Что вам кажется дилетантским в этой фразе? - спросил он.
Она попыталась объяснить.
- Вы подаете эту реплику, - сказала она, - как в свое время наш добрый,
старый Мишю, растянуто, смачно, так что любой болван, сидящий в зрительном
зале, ее поймет. Я бы бросила эти слова небрежным тоном. Я бы произнесла
рискованное словцо "люди", просто, не подчеркивая. - И она повторила эту
реплику.
Водрейль почувствовал, как все сразу стало на свое место.
- В роли крестьянина Ришара вы великолепны, Дезире, - признал он
честно. - Послушайте, - продолжал он, - идея, осенившая нашего друга
Карла, пожалуй, не так уж плоха. А что, если вы немного поработаете с
Туанеттой?
Вот оно, ликовало все в Дезире, ca y est. Вслух она задумчиво сказала:
- С вами я бы, пожалуй, могла работать, Франсуа. Вы человек способный,
и если бы вы не были Франсуа Водрейль, то сейчас вы были бы, вероятно,
"Societaire du Theatre Francais". Но с австриячкой? - Дезире состроила
свою знаменитую лукаво-мечтательную гримасу. - Вероятно, она чудовищно
капризна. И если она не справится с ролью, то будет в претензии на меня.
Но Водрейль с нетерпением перебил ее:
- Чепуха. Не будьте так мнительны.
Дезире, внутренне забавляясь, продолжала ломаться.
- Мадам, конечно, захочет играть маркизу. Эта роль мне не по душе, я
ничем не смогу ей помочь. Роль слишком скучна. Из нее и актриса-то ничего
не сделает, а тем более дилетантка. Роль горничной в пять раз меньше, но я
никогда не завидовала Моле, которая играла маркизу.
- Да кто вам говорит, - разволновался Водрейль, - что Туанетта будет
играть маркизу? Я уже давно подумываю, не дать ли ей роль горничной. Это
было бы куда пикантней.
Нет, это превзошло все ожидания Дезире. Господин маркиз, сам того не
замечая, смеялся над собой, а она, Дезире, распределила роли. Однако она
ничем не выдала своего торжества.
Водрейль стал настойчивее.
- Вы должны, Дезире, - заклинал он ее, - вы должны работать с
Туанеттой. Сделайте мне это одолжение. А я дам Туанетте роль горничной.
Дезире задумчиво скосила глаза к кончику носа, - она была сама
нерешительность.
- Но вы должны втолковать вашей Туанетте, - потребовала она, - что она
обязана работать серьезно. И дать нам время, и мне и ей. Обещайте мне это,
и я в угоду вам попробую.
Отношения Туанетты и Водрейля были теперь уже не так мучительны.
Правда, они часто жестоко ссорились, но у них появилась общая цель:
представления в Трианоне должны были навсегда войти в историю французской
сцены.
Туанетта не была лишена способностей и относилась к репетициям
серьезно. С интересом и не без знания дела вела она дебаты с Водрейлем и
другими членами "труппы знатных господ". Ежедневно по многу часов работала
с Мишю и Кайо. Постепенно ей удалось справиться со своим упрямым "р". Но
она понимала, что актрисы из "Театр Франсе" и "Комеди дез Итальен"
превосходят ее намного.
Когда Водрейль предложил Туанетте работать с Дезире, нежные щеки
королевы окрасил легкий румянец. На ее выразительном лице попеременно
отразились смущение, готовность, надменность. Конечно, ей было известно,
что эта Менар одна из подруг Водрейля, и его предложение возмутило ее. И
так уже нелегко постоянно находиться в обществе Габриэль, зная, что
Габриэль и Франсуа, лежа в постели, обсуждают ее, Туанетты, дела. Какая
наглость, что теперь он хочет свести ее еще и со своей Менар. С другой
стороны, она понимала, что вся Сиреневая лига подняла бы на смех такие
мещанские соображения. Но больше всего она ценила искусство Менар. Ее игра
нравилась Туанетте больше, чем устарелый стиль Мишю и Кайо, и перспектива
заниматься с этой актрисой увлекала Туанетту.
- Вы серьезно считаете, Франсуа, что я могу работать с мадемуазель
Менар? - спросила она и невольно подчеркнула слово "я".
Водрейль понял все, что таилось в этом вопросе: "Я, дочь Марии-Терезии,
королева Франции, должна дышать одним воздухом с твоей шлюхой".
Он нахмурился.
- Как ваш интендант, мадам, - объяснил он, - я должен заявить вам:
нужно наконец решить, кто будет играть маркизу и кто горничную. Роль
горничной самая благодарная, но и самая трудная, и мадам де Полиньяк
справится с ней хуже, чем вы. Но мадам де Полиньяк, если с ней пройдет
роль мадемуазель Менар, окажется все-таки лучшей актрисой, чем королева,
которая репетирует с Мишю. Так что решайте сами. Я не допущу, чтобы из-за
пустого жеманства, - отрезал он вдруг, - был испорчен спектакль,
поставленный с таким трудом.
Туанетта опустила голову. На следующее утро интендант зрелищ и
увеселений королевы сообщил мадемуазель Менар, что во вторник в десять
часов тридцать минут утра ей надлежит явиться в оранжерею Версальского
дворца.
Записка звучала почти невежливо. Это был скорее приказ, чем просьба.
Водрейль явно не хотел признаваться, как он дорожит помощью Дезире, и
показать, скольких трудов ему стоило добиться ее приглашения. Она не
обиделась. То, чего она достигла, было настоящим триумфом. Ее пригласила
королева. Это укрепляло положение Дезире в "Театр Франсе" и делало ее
неуязвимой для нападок Ленормана. Надо только действовать умно, не
выказывать, подобно Пьеру, чрезмерную самоуверенность. Будет ли Т
...Поділитися у соцмережах
