Жанр: История
Лисы в винограднике
...еличайшая простота в сочетании с величайшим
искусством. Ее красивое, белое лицо светилось ребяческой радостью. Эти
люди часто проклинали свою должность, часто и очень много раз; когда
Туанетта бывала недовольна и требовала переделать то одно, то другое, то
все целиком, им хотелось отказаться от высокооплачиваемых постов. Но
сейчас, стоя перед завершенным макетом, они чувствовали: их нелегкий труд
не пропал даром. Туанетта точно знала, чего она хочет, и работа была
выполнена хорошо.
- Вы сделали это великолепно, месье, - сказала Туанетта. - Наш Трианон
будет гордостью Франции. Благодарю вас. Поздравляю вас и себя. - Она
взглянула на каждого из них в отдельности, сияющая, счастливая. - Значит,
я могу рассчитывать, - сказала она небрежно, - что к двадцать третьему все
будет готово?
Посетители переглянулись, поглядели на Туанетту, поглядели на
архитектора Мика, руководителя работ.
- Двадцать третьего числа, мадам, - сказал наконец архитектор, - во
дворце можно будет жить, а по парку гулять. Но Трианон еще не станет
таким, каким мы желали бы показать его вам и гостям.
Туанетта вскинула брови.
- Вы же мне обещали, - возмутилась она.
- Мадам, - отвечал архитектор, - вы для нас не только королева Франции,
но и горячо любимая королева. Мы делали и будем делать все, что в
человеческих силах. Но срок завершения работ в Трианоне - это не только
вопрос нашего усердия и нашего мастерства, это, к сожалению, также вопрос
денег.
Садовник-декоратор Морель пояснил:
- Мы составили очень скупую смету, мадам, и все-таки стоило больших
трудов получить у мосье д'Анживилье нужную сумму. Больше он определенно не
даст.
Не дожидаясь ее просьб, Луи недавно оплатил новые немалые долги
Туанетты; однако она опасалась, что после инцидента с Франклином Луи
изменит свое поведение. Но она была горда своим Трианоном, она радовалась,
что сможет показать друзьям плоды своих усилий, и лучшего повода, чем 23
августа, для этого не было.
- Я решила, - сказала она небрежно и очень надменно, - отпраздновать
день рождения короля в своем Трианоне. Я не намерена портить праздник себе
и королю из-за того, что интендант королевских построек хочет сберечь
несколько ливров. Я поговорю с мосье д'Анживилье. Но довольно толковать об
этих мелочах, - прервала она себя, - вернемся к работе, - и с большим
знанием дела и обаянием она принялась обсуждать с каждым в отдельности
детали, которые его касались.
Вдруг дверь резко отворилась. Неуклюжей походкой в комнату вошел Луи;
его молодое жирное лицо было искажено гневом.
Ему посчастливилось рассвирепеть и в этот день. Шагая подземным ходом в
ее покои, он еще раз перебрал в уме все причины, дававшие ему основание
гневаться. Разве он не вправе был ожидать, что после их физического
сближения Туанетта повзрослеет и проникнется чувством долга? Он уже
столько раз прощал ей ее экстравагантные выходки. Неужели не пора
научиться избегать безрассудств, по крайней мере таких, как это последнее,
граничащее с преступлением? Полный ярости, он жестом велел оставаться на
месте фрейлине, собиравшейся доложить о его приходе, и ворвался прямо на
совещание, чтобы застать провинившуюся врасплох.
Он и в самом деле застал ее врасплох. Именно сейчас Туанетта
действительно его не ждала, все ее мысли были заняты Трианоном и
предстоявшим празднеством. "Что ж, тем лучше", - подумала она, и мысль,
что он грубо вторгся сюда как раз в тот момент, когда она готовилась к
празднеству в его честь, только усилила в ней чувство превосходства.
Она всегда рада его видеть, сказала она с улыбкой, немного удивленно.
Но так ли уж неотложно то, что он собирается ей сообщить? Она сейчас очень
занята делами - делами, которые, она надеется, окажутся для пего приятным
сюрпризом.
Присутствующие отвесили Луи низкий поклон; они почтительно стояли у
стен и про себя усмехались. С мрачным упрямством Луи ответил:
- Безусловно, мадам. То, что я намерен вам сообщить, по-моему, важно.
Туанетта обвела глазами комнату, поглядела на Луи, на макет и опять на
Луи. Сказала:
- Сир, подготовка сюрприза, которой заняты сейчас эти господа и я,
отнимает все наше время и требует от нас полной сосредоточенности.
Поэтому, если ваше сообщение не очень важно... - Она подчеркнула слово
"очень" и, ласково заглянув ему в лицо, не окончила фразы.
С хмурым упрямством он повторил:
- Очень важно, мадам.
Она пожала плечами. Архитекторы и художники стали откланиваться.
- Пожалуйста, месье, - сказала Туанетта, слегка подняв руку, - не
расходитесь, подождите. Надеюсь, что я задержусь ненадолго.
Они еще раз поклонились и вышли.
Уставившись на нее широко расставленными карими глазами, Луи шумно
вздохнул и сказал:
- Итак... итак... Это же...
- Что "итак"? Что "это же"? - спросила Туанетта и покачала ножкой.
- Что вы наделали? - вырвалось у него наконец.
- Что я наделала? - презрительно передразнила она его. - Я вступила в
разговор с великим ученым, я обменялась с ним несколькими невинными
фразами, как с любым другим.
Раздраженный таким лицемерным упрямством, Луи снова пришел в ярость.
- Не лгите! - закричал он пронзительно. - Не думайте, что вам удастся
меня обмануть. У меня точные сведения. Вы говорили с ним о политике. Вы
одобрили его политику.
- Не волнуйтесь, - медленно ответила Туанетта. - То, что вам донесли, -
вздор. Я говорила с доктором Франклином о музыке. Я сказала, что слышу
музыку в его словах. И это действительно так и было.
Луи почувствовал себя беспомощным перед таким полным отсутствием
логики. Он ощущал, как ярость его остывает. Он сел; рыхлой грудой мяса
опустился он на изящный золоченый стул.
- Неужели вы никогда не поймете, мадам, - сказал он уныло, - что вы уже
не ребенок? Вы не должны давать волю любому капризу. Вы...
- Я знаю, - насмешливо отпарировала Туанетта, - я королева.
Ей стало почти жаль этого человека, сидевшего перед ней с таким
грустным видом, как будто она его обидела. Она подошла к нему, тронула его
за плечо.
- Будьте благоразумны, Луи, - попросила она кротко. - Лучше поглядите
на мой Трианон. - И она подвела его к макету.
Обладая технической смекалкой, он не мог не заинтересоваться этой
искуснейше изготовленной, стоившей большого труда игрушкой.
- Разве не чудесно? - спросила Туанетта.
- Да, мадам, - ответил Луи, - получилось необычайно красиво. - И он
ощупал некоторые детали макета своими толстыми, но осторожными пальцами.
Однако ему не хотелось отвлекаться от цели своего прихода.
- Обещайте мне, по крайней мере, - вернулся он к прерванному разговору,
- что подобные безрассудства не повторятся.
Выразительно пожав плечами, она отошла от него, села на диван,
надулась, покачала ножкой.
- Поймите же наконец, мадам, - убеждал ее Луи, - что эти люди -
заклятые враги монархии. Вы говорите - безобидный ученый. Вы говорите -
музыка. Тем хуже. - Он снова пришел в ярость. - Этот человек, - крикнул он
фистулой, - живет на наш счет! Он втерся к нам в доверие, он самый
страшный вредитель. Он злейший наш враг - ваш враг и мой. Да, да, он, а не
король Англии. С нашим родственником в Сент-Джеймском дворце мы можем
договориться, а с этим мятежником - никогда.
Туанетта молча глядела на этот приступ бессильного гнева. Жалость ее
прошла, осталось только презрение. Преждевременным хвастовством оказалось
на поверку письмо, где она сообщала матери, что теперь она настоящая
королева и родит наследника, который навеки соединит Габсбургов и
Бурбонов; Луи и теперь, после операции, не в состоянии сделать ей дофина.
О да, ей и в самом деле пора уже заняться политикой.
- Я считаю вашу позицию в американском вопросе принципиально неверной,
- сказала она тоном наставницы. Она старалась выложить все, что запомнила
из разговоров Сиреневой лиги. - Конечно, до поры до времени мы будем
сохранять нейтралитет, иначе покамест нельзя. Конечно, мы не станем
открыто заявлять о своем сочувствии мятежникам. Но наша цель - ослабление
Англии. Меня всегда возмущает, что англичане до сих пор сидят в Дюнкерке.
Неужели в ваших жилах течет вода, а не кровь, сир? Я не могу уснуть по
ночам, когда об этом думаю. Право же, вам следовало бы больше со мной
считаться.
Луи был обескуражен. Что можно возразить человеку, настолько чуждому
логике?
- Да знаете ли вы вообще, где находится Дюнкерк? - спросил он. И прежде
чем она успела ответить, он продолжал: - До сих пор не было принято, чтобы
королева Франции вмешивалась в государственные дела. - Он был обижен, он
защищался с убежденностью в своей правоте. - Поверьте мне, - сказал он, -
я знаю, что делаю. Я согласую свои действия всесторонне - и с моими
министрами, и с моими книгами, и с самим собой, и в беседах с богом.
Туанетта не унималась.
- Если уж наша официальная политика должна оставаться нейтральной, -
продолжала она его поучать, - нужно, по крайней мере, показать американцам
человеческое сочувствие, как это сделала я.
Луи попытался разъяснить ей свою политику. Ни он, ни король Георг не
хотят войны. Но народы, науськиваемые друг на друга безответственными
подстрекателями, чрезмерно возбуждены, дело идет о престиже, и любая
неосторожность может привести к неразрешимому конфликту.
- Англии, - объяснил он, - война не нужна, у нее и без того достаточно
хлопот с восставшими колониями. Но и нам война не нужна. Наши финансы не
позволяют нам воевать. Наше перевооружение не завершено, и это тоже не
позволяет нам воевать.
Из всего этого логичного, терпеливого объяснения она услышала только то
слово, которое ей хотелось услышать.
- Если мы до сих пор не вооружены, - прервала она Луи, - то кто в этом
виноват? Кто, как не ваш военный министр? Вы столько раз твердили мне о
реформах этого упрямого старого осла. Его реформы причинили моим друзьям
величайшие неприятности, я сама чуть не заболела от огорчения, и вот
теперь, сир, вы приходите и заявляете, что мы не вооружены. Стало быть,
после всех реформ, ради которых он требует от страны и от нас таких жертв,
мы не можем даже спокойно встретить войну? Не находите ли вы, сир, что тут
может быть только один вывод? Прогнать этого человека, немедленно
прогнать.
Луи выпрямился. Его полное лицо застыло в мрачном напряжении. Она
поняла, что зашла слишком далеко.
- Таково мое мнение, - поспешила она прибавить, - но, может быть, я
недостаточно ознакомилась с делом.
С еле сдерживаемой злостью Луи сказал:
- Вооружить армию для войны с Англией - это, мадам, не детская игра.
Это гораздо труднее, чем построить замок Багатель или даже замок Трианон.
- Он с радостью констатировал, что задел ее за живое. - С американской
армией, - продолжал он, - далеко не уедешь. Это недисциплинированная,
очень скверно экипированная милиция. Если мы ввяжемся в войну с Англией,
то можно считать, что воевать будем мы одни. А воевать придется не столько
в Европе, сколько в далеких странах. У англичан есть в Америке армии и
базы, у них есть флот, способный перевозить крупные войсковые соединения.
Нам же, - поймите это, мадам, - пришлось бы и наших солдат, и все наше
снаряжение, и припасы переправлять через бурное море, в котором, кстати,
господствует сильный противник. Неужели я настолько легкомыслен, что дам
себя вовлечь в такую войну? Нет, мадам, этого я не допущу. Никогда. И
никому, даже вам, я не позволю толкать себя на этот путь.
Видя, что разговор об отставке Сен-Жермена придется отложить до более
благоприятного случая, Туанетта решила добиться от Луи другой уступки.
- Вы обращаетесь со мной, - заупрямилась она, - как с малым ребенком,
которому можно внушить что угодно. Но я информирована лучше, чем вы
предполагаете. Неверно, что армия американцев ни на что не годится.
Мятежники - люди храбрые, и они одержали уже несколько побед. Не помню
названий сражений, но знаю это доподлинно.
- Да, в известной мере, - со свойственной ему объективностью согласился
Луи. - При Трентоне и Принстауне. Но это были не настоящие сражения, -
настаивал он, - а стычки, перестрелки. К тому же все это произошло
довольно давно, и с тех пор мы получили надежные сведения о том, что армии
генерала Вашингтона приходится туго. Если бы мы не оказывали американцам
тайной помощи, они не продержались бы и дня.
Теперь наступил тот момент, которого Туанетта ждала. Сейчас она
добьется от него уступки, великой уступки. Теперь она сумеет похвастаться
перед своими друзьями победой, куда более важной, чем отставка
Сен-Жермена. Осторожно приближаясь к цели, она спросила:
- Следовательно, плохое военное положение мятежников - главная причина,
по которой вы отказываетесь воспользоваться слабостью Англии?
- Да, - неохотно согласился Луи, - это одна из главных причин.
И тут Туанетта размахнулась, чтобы нанести решающий удар.
- Вот что я вам скажу, Луи, - начала она. - Обещаю вам впредь
относиться к мятежным колониям не менее нейтрально, чем вы и Иосиф вместе
взятые. Но за это обещайте мне, что, если американцы одержат военную
победу, вы заключите с ними договор о союзе и выступите против Англии.
Луи потел, он чувствовал себя неловко.
- Мне нужно подумать, - отвечал он, - нельзя же так сразу...
Но Туанетта, победоносно и зло, продолжала натиск.
- Вы же сами сказали, - наседала она, - что только плохое военное
положение американцев мешает вам открыто оказывать им помощь. А теперь вы
от этого отпираетесь.
- Да нет же, - с несчастным видом пробормотал Луи. - Вы не поняли меня,
Туанетта.
- Я прекрасно поняла одно, - ответила Туанетта, - вы умеете
отказываться от собственных слов.
- Если американцы, - нехотя уступил Луи, - добьются военного успеха, я
имею в виду настоящий военный успех, - то он, конечно, мог бы многое
изменить.
- Значит ли это, - подхватила Туанетта, - что тогда вы заключите
договор о союзе?
- Ну, что ж, - замялся Луи, - тогда еще куда ни шло.
- Итак, договорились, сир, - подвела итог Туанетта. - А теперь, уладив
политические дела, давайте спокойно рассмотрим мой макет.
Двадцать третьего августа был жаркий день, и немногочисленным гостям,
собравшимся в Трианоне на празднование дня рождения Луи, оставалось только
тяжело вздохнуть, когда Туанетта предложила им обойти парк.
Вскоре, однако, красота парка заставила их забыть о неудобствах
прогулки по залитым солнцем дорожкам. Здесь не было и следа затейливой
роскоши версальских садов, все более и более выходившей из моды; с большим
вкусом и искусством здесь был создан бесхитростный ландшафт, полюбившийся
всем этим господам по книгам Руссо, и сейчас он привел их в мечтательное
настроение.
В простом белом полотняном платье водила Туанетта гостей по парку.
Своей удивительно легкой походкой скользила она по аллеям, из-под
флорентийской соломенной шляпы выбивались ее прекрасные,
пепельно-золотистые волосы, ослепительно-белыми и изящными на фоне
нежнейших кружев казались ее шея, плечи и руки. Сопровождаемая толпой
архитекторов и художников, она восторженно хвасталась своим созданием. С
неподдельной, детской радостью показывала она гостям все, что считала
наиболее красивым, требуя от своих специалистов подробного объяснения
каждой мелочи. В парке было восемьсот видов деревьев и кустов, привезенных
сюда со всего мира. Здесь были неизвестные дотоле во Франции красные буки
из Германии, кипарисы с острова Крита, пихты из Армении, лавровишни с
Пиренеев и лавровишни из Китая, тисы из Луизианы, белые акации из
Виргинии. Двести тридцать девять видов кустов и деревьев, сказал ботаник
Морель, поступило из одной только Северной Америки. Длинными холеными
пальцами Туанетта гладила ливанский кедр и с гордостью показывала принцу
Карлу, насколько красивее ее туберозы, чем те, что он посадил у себя, в
замке Багатель.
Наивная, бьющая через край радость Туанетты заразила этих насмешливых,
злых на язык дам и мужчин. Принцу Карлу изменила его наглость, толстому
желчному принцу Ксавье - его ехидство, Водрейлю - его властность и
высокомерие. Луи был доволен донельзя. Трианон удался на славу. Чего стоят
все знаменитые сады, парки Горэйса Уолпола, принца де Линя, герцога
Орлеанского, в сравнении с шедевром, созданным его красавицей женой? Он
радовался, видя, что и другие думают так же. Отчасти это был и его успех:
платил-то кто?
Предметом особой гордости Туанетты была ее новая оранжерея. Торжествуя,
королева подсчитывала, сколько выручит денег. Одна только продажа
флердоранжа даст от трехсот до четырехсот ливров, а в удачный год и до
тысячи. Луи задумался.
- В самом деле, дорогая? - спросил он с сомнением.
- Ну конечно, - отвечала Туанетта. - Ведь так записано в бюджете. Разве
не так, мосье? - обратилась она к д'Анживилье.
Почтительно сказав: "Не совсем так, мадам", - тот пошептался с одним из
своих чиновников и доложил:
- Мы рассчитываем на доход в пятнадцать ливров, который, может быть, в
благоприятные годы возрастет ливров до сорока.
- Ну, что ж, это лучше, чем ничего, - добродушно сказал Луи и решил,
что из выставки и аукциона севрского фарфора нужно будет выжать не менее
трехсот пятидесяти тысяч.
Гости восхищались естественно и приятно извивавшимся ручьем; вода в
него подавалась по трубам издалека. Ласково журча, ручеек впадал в
искусственное озеро, посредине которого возвышался искусственный остров;
по озеру, то вытягивая шеи, то окуная их в воду, плавали лебеди. На другом
берегу видна была гористая местность, искусственные скалы, искусственный
мох.
- Все выглядит так, - признал принц Ксавье, - словно стоит здесь со
времен четвертого фараона.
Луи подхватил:
- В самом деле, такую близость к природе, как здесь, чувствуешь разве
лишь на охоте.
Чего только не было на этом небольшом пространстве - мостики,
часовенки, беседки, гроты, не говоря уже о романтических развалинах,
которые с величайшим вкусом соорудил художник Юбер Робер.
- Вас будут отныне называть Робер-разоритель, - похвалил его Водрейль,
и польщенный художник согнулся в низком поклоне.
Гости подошли к Китайскому павильону. Здесь тоже все было основательно
обновлено. Невидимый механизм приводил в движение карусель с сиденьями в
виде драконов и павлинов, изготовленных по эскизам скульптора Боччарди.
Туанетта, с очаровательным озорством, вскочила на деревянного дракона.
Остальные последовали ее примеру и закружились под тихую, серебристую
музыку. Сам Луи, потный, довольный, уселся на павлина, который тут же
сломался под его тяжестью. Лун смеялся громко и весело.
Водрейль в отчаянно смелой позе стоял возле Туанетты, зацепившись за
канат одной рукой и ногой. Он был силен во всех видах спорта и лучше всех
в Париже играл в jeu de paume, в теннис. Опасно кружась вместе с драконом
Туанетты, он неслышно ей говорил:
- Сегодня удачный день. Все устраивается великолепно. Вы, Туанетта,
сегодня красивы и соблазнительны, как никогда. У него такое хорошее
настроение. Сегодня вы должны этого от него добиться.
- Чего? - прошептала Туанетта с бездумной и счастливой улыбкой.
- Отставки старика Сон-Жермена, - тихо и пылко отвечал Водрейль.
Смотреть можно было еще много, очень много, все утомились. Но прежде
чем возвращаться в дом, Туанетта пожелала показать гостям еще один
аттракцион - "деревушку", свою чудесную, милую, близкую к природе и вполне
натуральную деревушку. Строя ее, она представляла себе пасторальный
ландшафт, послуживший в "Алине" шевалье де Буфлера убежищем героине,
королеве Голконды. И когда начитанный принц Ксавье воскликнул: "Бог мой,
да это же пейзаж Алины!" - Туанетта покраснела от удовольствия.
При каждом из восьми домиков был садик, огородик и какое-нибудь
фруктовое деревце. Были здесь также амбары, деревянные скамейки, гумна,
курятник, мельница, домик стражника, небольшая рыночная площадь, овчарни и
коровники.
Из коровника вывели коров, необычайно чистых и гладких. Они жили в
сверкавшем чистотой помещении, где пол был выложен плитами белого мрамора,
но зато на стенах виднелись вполне правдоподобные трещины, сделанные по
рисункам художника Юбера Робера. Туанетта принялась доить свою любимицу,
корову Брюнетку; подойник из благороднейшего фарфора был изготовлен в
Севре по эскизу мастера Пура. Все смотрели, как быстро и ловко снуют у
вымени ее пальцы.
- Мило, очень мило, - сказал принц Карл, а образованный принц Ксавье
процитировал "Эклоги" Вергилия (*55).
Луи пришла в голову великолепная мысль. Он предложил продать молоко с
аукциона. Начался торг, и в конце концов молоко досталось самому Луи,
заплатившему за него двадцать пять луидоров.
- Да здравствует королева! - воскликнул он с хохотом и, отвесив ей
неуклюжий поклон, стал пить молоко.
Тем временем мосье д'Анживилье рассказывал желавшим его слушать о
расходах, связанных с "деревушкой". Не столько стоили сами постройки,
сколько их обитатели. Мадам, со свойственной ей любовью к
благотворительности, пожелала поселить в своей деревушке бедных крестьян.
Однако набрать подходящих крестьян оказалось не так-то просто. Если,
например, удавалось найти поселянина, голова которого устраивала художника
Робера, то архитектор Мик находил, что его руки выпадают из стиля; ничего
не оставалось, как расплатиться с крестьянином и отправить его восвояси; в
другом крестьянине обнаруживались другие недостатки, и даже если художники
сходились во мнении, это еще отнюдь не значило, что с ними согласится
мадам.
Туанетта демонстрировала своих крестьян. Особенно гордилась она
крестьянином Вали, деревенским старостой из дома номер три. А разве
стражник Вереи не вылитый настоящий стражник? Всеобщее признание снискал
также учитель Лепен; его поселили в деревушке потому, что он поразительно
походил на "Деревенского учителя" Греза, картину, наделавшую много шума в
Салоне. Вызвал также интерес и маленький питомец Туанетты, Пьер Машар. С
мальчика сняли блестящее придворное платье и нарядили его в крестьянскую
одежду; ему было явно нелегко привыкнуть к длинному тяжелому кафтану и
грубым деревянным башмакам. Туанетта рассказывала, что велела учителю
уделять особое внимание милому малышу. Его воспитывают по последней моде,
на лоне природы, в полном соответствии с принципами, изложенными в "Эмпле"
Руссо. Луи взял мальчика на руки. При этом один деревянный башмак слетел.
У ребенка был несчастный вид. Луи дал ему сластей.
- А где же наш славный Ульрих Шецли? - спросила Туанетта, и все
насторожились.
История этого Ульриха Шецли занимала все королевство. Ульрих Шецли из
Уцнаха служил в швейцарской гвардии и считался хорошим, дисциплинированным
солдатом. Но швейцарцы более чем кто-либо любили свою родину - недаром
"Энциклопедия" определяла "патриотизм" как швейцарскую национальную
болезнь. И однажды вечером, получив увольнительную и напившись без
собутыльников в трактире "Капризница Катрин", гвардеец Ульрих Шецли вышел
на площадь Людовика Великого и, к удовольствию прохожих, исполнил
несколько песен своей родины, в том числе под конец грустную песню "На
страсбургском валу". Между тем швейцарской лейб-гвардии христианнейшего
короля было строжайше запрещено петь свои родные песни, особенно эту,
которую в Париже называли "ranz des vaches" ["коровий танец" (франц.)]:
власти боялись, что звуки этих песен усилят у швейцарцев тоску по родине и
побудят их к дезертирству. Более того, согласно старому, все еще не
отмененному приказу, пение "ranz des vaches" каралось смертной казнью.
Луи, конечно, не собирался казнить швейцарца Ульриха Шецли. Но как с
ним поступить, он не знал; военный министр Сен-Жермен обычно не терпел
никаких нарушений дисциплины. Пребывавший в нерешительности Луи, пожалуй,
даже обрадовался, когда Туанетта попросила его отдать ей гвардейца и
поселила Ульриха Шецли в своей деревушке. Швейцарец был с позором уволен
из гвардии и с почетом водворен в Трианон.
Сегодня, в день рождения короля, Ульриху было совестно попадаться
кому-либо на глаза; никакие уговоры деревенского старосты не помогали. Но
сейчас его безжалостно вытащили из домика. Он вышел, сгорая от стыда за
свой ужасный проступок. На нем был швейцарский костюм, длинный кафтан
серого сукна и очень короткие панталоны; художник Юбер Робер сделал эскиз
костюма по описаниям, содержавшимся в альпийских романах знаменитого
романиста Клари де Флориана. Рослый, по-военному осанистый Ульрих смирно
стоял перед господами и дамами, а они его обозревали. Принц Карл даже
обошел его кругом. Луи поглядел на него своими близорукими, мигающими
глазами, взглянул на его каменно-неподвижное лицо и сказал:
- Ну вот, стало быть, эта проблема решена. - Он подчеркнул слово "эта".
Компания удалилась, а швейцарец Ульрих Шецли все еще стоял навытяжку.
Гости Туанетты приступили к осмотру внутреннего убранства дома.
Вестибюль, лестница, передняя, столовая, маленький и большой салоны,
крошечная библиотека и просторная гардеробная, будуар и спальня были
украшены общими усилиями лучших живописцев и скульпторов Франции.
Наибольший интерес вызвала спальня. Внимание гостей привлекли не
изысканная, обитая голубым шелком мебель, не камин с великолепными
...Закладка в соц.сетях
