Жанр: История
Лже-нерон
...который хотя и был Нероном, но желал пока сохранить маску Теренция.
Теперь же, по мнению Кнопса, наступил момент, когда из этих двух личин
внешней не следовало больше замечать.
- Я в большом затруднении, - начал он на свой смиренно-наглый лад, -
как мне к вам обращаться, господин мой. Жители Эдессы утверждают, что
горшечника Теренция, хозяина раба Кнопса, не существует более. И больше
того, говорят, будто великому императору Нерону угодно было на время
прикрыться личиной Теренция, как Зевс иногда принимает образ быка. Между
нами: я, ваш покорный раб, давно уж понял, по тому, как мало вы смыслили в
керамическом деле, что вы, должно быть, император Нерон. Но долго ли
вашему величеству угодно будет изображать горшечника, этого мне никто не
мог сказать; и только с той минуты, как я узнал о вашем решении взять в
жены дочь сенатора Варрона, я смею думать, что вы и в самом деле сочли за
благо сбросить с себя чужую личину, решиться даже на брак.
Теренцию стоило больших усилий скрыть волнение, в которое повергли его
слова Кнопса. Бурное, взбаламученное море чувств могуче всколыхнуло его,
высоко подбросив на своих волнах. Упоение собственным величием наполнило
его блаженством. Он был возмущен Варроном, который не удостоил его даже
словом о своих планах в отношении его, Теренция. Зато он почувствовал, как
тесно связан с Кнопсом, который оказался глашатаем самой судьбы, принесшим
великую власть. И он рад был, что всегда верил этому человеку.
Кнопс между тем продолжал говорить. Говорил он о себе. Как двусмысленно
его собственное положение! Пока существовал горшечник Теренций, он, Кнопс,
был просто его рабом. Теперь же, когда Теренций перестал быть Теренцием и
принимает свой прежний облик императора, что он, Кнопс будет представлять
собой? Он как бы повисает в воздухе. Несомненно, он уже не раб: если
Теренций не существует, значит, у него, Кнопса, нет господина. Кто же он в
действительности? Он смеет думать, что известные слова о предстоящей
перемене, которая и для него будет счастливой, слова, оброненные на
фабрике на Красной улице, сказаны были не горшечником Теренцием, а его
величеством императором Нероном.
Теренций вполуха слушал бойкую болтовню Кнопса. Ясное дело, парень
заслуживает воли, хотя бы только за сегодняшнюю весть. Кнопс должен
остаться при нем, он не прогонит Кнопса. Это принесло бы несчастье. Кнопс
нужен ему. Как бы вскользь он величественно бросил:
- Разумеется, ты получишь волю с того дня, как я женюсь на Марции.
Но он не очень следил за собой и сказал это не голосом императора
Нерона, а хвастливым тоном горшечника Теренция.
Когда Кнопс ушел, Теренций весь отдался наполнявшему его восторгу. Он
рисовал себе картины торжественного бракосочетания его с одной из
знатнейших дам Рима, с Марцией. Рисовал себе церемонию на главной площади
Эдессы, где находились алтарь Тараты, бронзовое изображение богини и ее
символы - каменные изображения фаллоса. Варрон, великий Варрон, сенатор,
чьей вещью он, Теренций, был, которому он принадлежал, как собака или
корова, этот Варрон отдавал ему свою дочь, - больше того, он предлагал ему
совокупиться с ней. Он рисовал себе, как он проведет ночь с дочерью
Варрона. И тут его радость чуть заметно омрачилась. Нерона называли
"Мужем". "Нерон" означало "Муж". Он же, Теренций, никогда не чувствовал
себя в постели с женщиной сильным, превратности его судьбы, напряжение,
которого требовало от него воображаемое величие, сравнительно рано лишили
его мужской силы. Он пытался возбудить себя картинами, в которых рисовал
себе дочь Варрона нагой в полной его власти. Но его волновало лишь то, что
Марция - знатная римлянка, ничего больше. Думая о брачной ночи, он
испытывал неуверенность. Он надеялся только, что чувство собственного
величия в решающую минуту вдохнет в него силу.
Хотя весть была и очень радостна, но он не потерял головы. По-прежнему
не обнаруживал никакого нетерпения. Жил отшельником. Работал. Осторожно
извлекал из книг и из разговоров с людьми, с которыми приходил в
соприкосновение, бесчисленные подробности жизни Нерона, упражнениями
старался довести свой почерк, в особенности подпись, до полного сходства с
нероновской. К нему приставили одного греческого и одного латинского
секретаря, одного греческого и одного латинского чтеца; С ними он заучивал
наизусть тех классиков, которых любил Нерон, старался в присутствии их
декламировать стихи Нерона в стиле Нерона. Так заполнял он свое время.
Он был осторожен и строго воздерживался от всяких официальных
выступлений. Но вот в организации свадебной церемонии он с удовольствием
принял бы участие: тут, как и во всех вопросах парадных выходов, он
чувствовал себя специалистом. Но когда он намекнул об этом окружающим и
предложил маршрут свадебного шествия, люди смутились. Оказалось, что весь
порядок церемонии уже разработан и утвержден. Он испуганно отступил. Рад
был уж и тому, что портные, явившиеся к нему для изготовления парадных
одеяний, приняли во внимание его робкие советы.
Посетителей он допускал к себе редко. Но когда Кайя потребовала
свидания с ним, он велел впустить ее.
Он лежал на софе, с ног до головы - Нерон, и слушал чтеца.
- Что тебе нужно, добрая женщина? - милостиво спросил он, явно
развеселившись.
- Вышли этого человека, - потребовала Кайя.
Она стояла перед ним, большая, решительная, глубоко дыша, слегка
приоткрыв рот с красивыми крупными зубами. Нерон обратился к чтецу:
- Продолжай, мой славный.
Чтец поднял свиток, снова начал читать.
- Вышли этого человека, - настаивала Кайя.
- Ах, наша милая Кайя все еще здесь? - сказал, полузабавляясь,
полускучая, Нерон. - Скажи же наконец, что тебе нужно, милая?
- Послушай меня, образумься, - настойчиво умоляла его Кайя. - Ты
погубишь всех нас и прежде всего самого себя. Ослеп ты, что ли? Прекрати,
бога ради, эту комедию и не превращай себя в посмешище перед этими
варварами.
Чтец отошел в уголок; со страхом, с любопытством смотрел он на женщину,
которая говорила с Нероном, потрясенная, видимо, до глубины души,
отчаиваясь, борясь, заклиная.
- Я и прекратил комедию, - зевая, сказал Нерон. - А к чему ты
продолжаешь играть ее, моя славная? Когда пьеса кончена, актеры снимают
маски. Но играла ты хорошо, молодцом держалась. Ты имеешь право на ренту и
получаешь ее. Полторы тысячи в месяц. Запиши это, мой милый, - приказал он
чтецу.
- Слушай, Теренций, - заклинала его Кайя, - опомнись. Подумай, что ты с
собой делаешь? На этот раз ты так дешево не отделаешься, как в ту ночь,
когда ты прибежал с Палатина. И разве недостаточно тебе страха, которого
ты тогда набрался? Тебе хочется второй раз это пережить? Но ведь ты этого
не вынесешь. Дважды боги не простят такой дерзости.
Она подошла к нему почти вплотную, она тормошила его, она старалась его
разбудить.
- Пойдем домой, Теренций. Там мы подумаем, как быть дальше.
Слова женщины, помимо его воли, встревожили его. Он оборонялся,
досадовал на нее, досадовал на себя, зачем он велел впустить ее, ему
хотелось ее ударить. Но он остался императором. Спокойно отстранил он ее,
поднес к глазу смарагд, с интересом стал ее рассматривать, словно перед
ним был какой-то редкий зверь.
- Она помешалась на своей роли, - решил он. - Мне рассказывали, как
иногда актеры тоже вот так сходят с ума, слишком вжившись в роль Эдипа или
Аякса. Можешь идти, моя славная, - обратился он кротко к женщине. - Будь
покойна. Тебя не оставят.
И он похлопал ее по плечу. Кайя при его прикосновении начала дрожать,
громко запричитала, не сказала больше ни слова, удалилась.
На следующий день Варрон посетил наконец "создание". Теренций слегка
оробел, но виду, конечно, не подал. Сначала все шло хорошо. Варрон был
весь - придворный, весь - к услугам его величества. Смиренно поблагодарил
императора за то, что император удостоил его дочь Марцию великой чести,
тем самым возвысив его, Варрона, до себя; тут же изложил императору
программу свадебных торжеств, почтительно испросил его согласия на эту
церемонию, к обсуждению которой он Теренция не допускал.
Вскользь давал он ему указания, как держать себя, чтобы как можно более
походить на подлинного императора. Он намерен был советы эти бросить как
бы мимоходом, не подчеркивая, но не мог удержаться, чтобы не вложить в них
легкую иронию и презрение. И Теренций был уязвлен, даже сквозь свою маску.
Варрон сказал ему:
- К сожалению своему, я вижу, что ваше величество прибегает теперь к
смарагду гораздо чаще, чем раньше. Ваша близорукость, стало быть, с годами
усилилась, тогда как обычно она с возрастом ослабевает. Правда,
близорукость имеет свои преимущества: яснее видишь вблизи мелкие предметы.
Вопрос лишь в том, - добавил он задумчиво, - не следует ли предпочесть
дальнозоркость, свойственную нам, простым смертным...
Надменный Варрон не рассчитывал, что его прежний раб уловит в словах
его издевку. Но презрение проникает и сквозь панцирь черепахи. На Теренций
же не только не было панциря, но, напротив, у него была очень
чувствительная кожа. Он опустил руку со смарагдом, доставлявшим ему много
удовольствия и нередко выводившим его из затруднительных положений,
сердито и беспомощно сдвинул брови и на протяжении всего разговора ни разу
более не поднес любимого смарагда к глазам.
5. СВАДЬБА НЕРОНА
Решившись выйти замуж за этого червяка, как Марция мысленно называла
Теренция, она заковала себя в двойную броню, чтобы ни перед кем не
обнаружить страха, сомнений, отвращения и тайного вожделения.
Как хотелось ей поговорить с полковником Фронтоном! С тех пор как ей
пришлось, следуя за отцом, бежать из Антиохии, отказаться от своей мечты,
решиться на поощрение домогательств Фронтона, ее мысли часто кружили
вокруг этого элегантного офицера, с головы до пят - римлянина: с какой
естественной сдержанностью выказывал он ей свое поклонение! Ночью, лежа в
постели, она представляла себе, как бы это было, если бы она принесла
этому человеку свое столь долго оберегаемое тело - огромный дар. Она
лежала бы с закрытыми глазами, сопротивляясь и сдерживая себя, холодная и
пылающая, вся - страсть и строгость. Но именно потому, что она так много
думала о Фронтоне, именно потому, что страсть ее была направлена на него,
она теперь не могла заставить себя поговорить с ним откровенно, как с
другом, о том ужасе, который предстоял ей; теперь Фронтон был и меньше и
больше, чем друг.
Так, ни с кем не делясь, носила она в себе свои вожделения и страхи.
Мать воспитала в ней брезгливость и отвращение ко всему плотскому. Марция
была предназначена оберегать священный огонь Весты, готовилась к жизни в
чистом, строгом доме весталок на Священной дороге. Она должна была высоко,
подобно орлу, парить над низменными людьми и низменными страстями. Варрон
помешал этому. Мать ненавидела его за это вдвойне и в дочери взрастила
отвращение к разнузданной жизни отца. Мать предсказывала, а Марция верила,
что подобная жизнь отца к добру не приведет, и когда Варрона с позором
вычеркнули из списка сената, Марция решила еще строже держаться прямого
пути, предначертанного ей матерью; теперь, как ей казалось, она была
обязана оберегать честь своего великого, прославленного рода.
И вот судьба, вопреки всему, толкнула ее на путь отца. Перед ней
открылась участь, двусмысленная, как участь отца: она должна была стать
женой человека, который был одновременно и императором и рабом. Ее больше
всего приводило в смятение то, что она отнюдь не чувствовала отвращения к
этой участи. Наоборот: точно так же, как разнузданность отца вызывала в
ней не только ненависть, но и зависть и восхищение, будущее, открывавшееся
перед Марцией, несмотря на всю свою гнусность, влекло ее к себе неудержимо
и таинственно.
Обычай страны не разрешал, чтобы жених и невеста посещали друг друга.
Марция старалась по памяти восстановить лицо и фигуру Теренция, которого
она, несомненно, иногда встречала; ей это не удавалось. Но она никогда не
забудет массивного, своевольного лица императора Нерона - в годы своего
детства, когда император был еще жив, ей часто приходилось видеть его. Она
стояла перед статуями императора, которым теперь вновь воздавались
почести, и представляла себе, как этот каменный император оживает,
обвивает ее рукой, как он сбрасывает тогу, как они тело к телу лежат в
постели, как он прижимается бедрами к ее бедрам, - и ее охватывал ужас, от
которого останавливалось сердце, и желание, опалявшее ее, как огонь.
Но это не был император Нерон, это был горшечник Теренций, раб,
существо низменное, нечистой крови, это был отброс, и ей предстояло
смешать свою кровь с его кровью. Она была в полном смятении.
Но она умела владеть собой, и внешне - раз решившись на это - она была
лишь невестой императора, и только. усердно выполняла она многочисленные
обрядности, налагаемые римской традицией на обрученных.
В канун дня свадьбы, как только начало темнеть, она терпеливо дала
облачить себя в желто-красно-огненное одеяние невесты; свою девическую
одежду вместе с игрушками она посвятила, как предписывал обычай, домашним
богам.
Она плохо спала эту ночь. Мечты о Фронтоне перемежались с боязливыми,
жадными грезами, навеянными статуями императора. Желание ощутить близость
человека, называвшего себя Нероном, вырастало в страсть, от которой горело
все тело.
Но когда ранним утром он явился за ней, чтобы повести ее к венцу,
окруженный пышностью и великолепием, в пурпуре, с колесницами и огромной
свитой, она была разочарована. Он сиял, он был императором в речах и
движениях. Однако чары, державшие ее в оцепенении перед статуями
императора, не приходили. Она не чувствовала ни благоговения перед
носителем высшей власти, ни превосходства над рабом, ни вожделения к
мужчине. Никаких чувств не было. Была пустота. Человек, подавший ей руку,
был никто - не император и не раб, оболочка без содержания. Некто.
Подставное лицо. Драгоценнейшую минуту своей жизни она разделит с
безликим, с безымянным.
Сверкая великолепием, поехали они по улицам города к главной площади
Эдессы. Десятки тысяч людей, стоявшие на площади, затаили дыхание, когда
император и Марция появились перед алтарем Тараты. На Марции было
традиционное подвенечное одеяние, очень длинная белая туника,
перехваченная шерстяным поясом с искусно вывязанным геркулесовым узлом,
который полагается распутать жениху; поверх туники - подвенечная мантия,
тоже традиционного, желто-красно-огненного цвета. Желто-красно-огненными
были и высокая обувь и фата. На волосах Марции, разделенных, как
предписывал обычай, на шесть локонов, покоилась тяжелая, величественная
зубчатая корона, под которой ее тонкое лицо казалось еще более нежным и
строгим.
Священнослужители, заколовшие жертвенное животное и осмотревшие его
внутренности, доложили, что божеству этот брак угоден. Брачный контракт
был подписан. Невеста произнесла формулу:
- Так как ты именуешься Клавдий Нерон, то пусть я именуюсь Клавдия.
Теренций ответил:
- Я, Клавдий Нерон, даю согласие, чтобы ты именовалась Клавдия.
Подружка вложила правую руку жениха в правую руку невесты. Пока
приносились в жертву плоды полей, бракосочетавшиеся с покрытыми головами
сидели на двух креслах, над которыми, соединяя их, была распростерта шкура
жертвенной овцы, заколотой сегодня на рассвете. Затем они обошли, читая
молитвы, алтарь, оставив его по правую руку от себя; впереди шел мальчик и
бросал фимиам в огонь алтаря.
После пиршества, происходившего в доме Варрона, свадебная процессия
направилась во дворец царя Маллука, где жил жених. Кругом народ кричал:
- Таласса! Таласса!
С древнейших времен никто по-настоящему не понимал, что это значит, и
теперь тоже никто не знал этого, но как тогда, так и теперь каждый
подразумевал под этим словом что-то весьма определенное, непристойное.
Свита императора бросала народу орехи, а так как это был император, то
орехи были золоченые. Впереди Марции шел мальчик с факелом из боярышника.
Когда шествие приблизилось к дому жениха, толпа бросилась к факелу и
разломила его на бесчисленное количество кусков; люди дрались за каждую
лучинку, ибо тому, кто обладал частичкой факела невесты, боги дарили
долгую жизнь, - какое же долголетие сулил факел невесты императора!
Шафера подняли Марцию и перенесли ее через порог. В покое была
приготовлена широкая брачная кровать. Сбоку от нее присел высеченный из
камня шуточный приапический бог Мутун Тутунус, покровитель
бракосочетающихся. Шафера посадили Марцию ему на колени, прислонив ее к
могучему фаллосу.
И вот она сидит на этом непристойном камне. Свадебная свита наконец-то
удалилась, она - наедине с этим человеком. Что теперь будет? Весь день он
держал себя ровно, спокойно, не без достоинства, никак не вдохновляя на
чувства, которые должна была бы рождать близость высочайшей особы, но
никак не вызывая также насмешки или презрения. Вот он стоит перед нею,
"Муж-Нерон", ее Нерон, ее муж. Он и в самом деле походил на те статуи.
Неужели камень сейчас действительно превратится в плоть и совершит то, о
чем она мечтала?
Для горшечника Теренция это был великий, но очень утомительный день.
Сенатор Варрон своевременно передал ему записку с перечнем всего того, что
ему, Теренцию, полагалось в течение этого дня проделать. Теренций,
натренировавшийся в заучивании наизусть классиков, с легкостью усвоил
6. ХИТРОСТЬ
Получив донесение Фронтона о событиях в Эдессе, Цейон был взбешен, но
едва ли не более того испуган. Такой жгучей была, значит, ненависть
Варрона к нему, что собственную любимую дочь он отдал в жены рабу и
мошеннику, лишь бы нанести вред ему, Цейону. Цейон теперь ясно видел то,
что всегда подозревал: противником Рима был не внешний враг, не
какой-нибудь Пакор или Артабан; подлинный враг Рима гнездился внутри
империи и звался Люций Теренций Варрон. Это он виноват в том, что Восток
никак не придет в равновесие. Значит, глубокая неприязнь Цейона к Варрону
диктовалась здоровым инстинктом.
Снова и глубже прежнего понял он: то, что происходило между ним и
Варроном, было серьезнее, чем личный конфликт. Он, Цейон, - это новый Рим;
Рим, полный сознания своей ответственности, трезвый, расчетливый,
благоразумный; Варрон же - воплощение необузданного прошлого. Страстный,
может быть, гениальный, он отличался той распущенностью, той
безответственностью, которые во времена Нерона исключали возможность
разумного управления империей и были чреваты многочисленными опасностями.
Он читал ясные, корректные рапорты полковника Фронтона. Слепой гнев
вскипал в нем. "Выступить, - думал он в бешенстве. - Десять тысяч человек
двинуть через Евфрат. Выловить Варрона, этого лицемера, этого предателя.
Попрошайку, царя Маллука, низложить, верховного жреца Шарбиля подвергнуть
суровой каре. Варрону отрубить голову, а негодяя раба распять на кресте!"
Он чуть ли не сожалел, что Фронтон сохраняет такое благоразумие. Возможно,
он даже предпочел бы, чтобы гарнизон в Эдессе был вырублен до последнего
солдата, тогда у него, Цейона, был бы предлог вмешаться.
Его советникам стоило больших усилий удержать его от опрометчивых
шагов. Ему пришлось согласиться, что военная экспедиция в Эдессу
невозможна. Такая экспедиция лишь дала бы Артабану желанный повод под
видом оборонительной войны против Рима положить конец внутренней распре в
Парфянском царстве, перейти Тигр и двинуться на Рим. Палатин ставил себе в
величайшую заслугу то, что он восстановил мир и поддерживал его. Император
Тит любил называть себя миротворцем. Губернатор, который не только не
сумел избежать войны с парфянами, но даже сам спровоцировал ее,
несомненно, навлек бы на себя немилость. Нет, Цейон вынужден ограничиться
посылкой Эдессе нескольких нот, не способных оказать какое-либо
воздействие. Вынужден, сложа руки, наблюдать, как Варрон раскидывает все
шире и шире сеть своих интриг, издевается над ним, Цейоном. Он задыхался
от ярости, красные пятна на щеках горели ярче. В губернаторском дворце в
Антиохии все ходили, словно пришибленные.
Ежедневно собирался военный совет. Губернатор просил, заклинал, ругал
своих советников. Так дальше продолжаться не может. Советники ломали себе
головы. Надо было найти выход. Советники, сидевшие во дворце правительства
Сирии, были матерые дипломаты. Они нашли этот выход.
Разумеется, сам Рим не может предпринять никакой военной экспедиции. А
если сослаться на старые договоры и предложить одному из вассальных
государств провести полицейскую акцию для поимки преступников? Обратиться,
например, к соседу Эдессы, коммагенскому царю Филиппу, и настойчиво
попросить его, не стесняясь средствами, поймать и выдать Варрона и
Теренция? Если Коммагена выступит - а способы принудить Филиппа имеются, -
то это будет достаточной маскировкой. Парфянам можно представить в
качестве виновника царя Филиппа: ему, мол, поручили провести полицейскую
меру, а он по недоразумению превысил свои полномочия.
Цейон, жадно ловивший каждую возможность действовать, вздохнул с
облегчением. В тот же день он отправил послание царю Филиппу
Коммагенскому.
7. РАССУДОК И СТРАСТЬ
Когда Варрон узнал об этом, им овладела усталость, подавленность. Его
мучило сознание, что он, пятидесятилетний стареющий человек, в угоду своим
страстям позволил себе увлечься этой нелепой, дорогостоящей затеей.
Конечно, это больше, чем простая забава, - дело идет об идее Александра, о
слиянии Азии с Европой. Но ведь он, Варрон, встал на защиту этой идеи
исключительно потому, что она послужила для него предлогом дать волю своей
страсти к игре, своему алчному стремлению к власти и наслаждениям.
Долго сидел он так, чувствуя себя старым, изношенным. Лишь медленно
возвращались к нему его ясное мышление и энергия. Да, план, сочиненный в
Антиохии, - не посылать собственных войск, а действовать через Коммагену,
- придуман ловко. Парфянский царь Артабан еще выступил бы, пожалуй, против
римлян, но с туземными сирийскими войсками он драться не будет. Если дело
дойдет до вооруженного конфликта между Коммагеной и Эдессой, то ему,
Варрону, вместе с его Нероном, неоткуда ждать помощи - они погибли.
Все зависит от того, дойдет ли дело до вооруженного конфликта.
Следовательно, все зависит от царя Филиппа Ком маге некого. Исполнит ли он
требование Цейона и неизбежно ли это?
Варрон представил себя на месте Филиппа. Филиппу было лет за тридцать.
Высокообразованный, отпрыск греческих и персидских царей, он был под этими
небесами самым ревностным поборником развития наук и искусств. Нерон любил
коммагенских князей и предпочитал их всем другим. Нынешние наместники Рима
держали их в черном теле. Еще старый неотесанный Веспасиан терпеть не мог
утонченно-культурного, эстетствующего царя Филиппа, а Тит находил его
"насквозь восточным". Филипп был слишком умен, чтобы защищаться; наоборот,
на каждую новую придирку он отвечал новыми изъявлениями вежливости. Но в
душе Филипп - в этом Варрон не сомневался - ненавидел неотесанных, грубых
солдат, какими римляне проявляли себя в отношении его. Несомненно, сердце
его принадлежало человеку, которого звали Нерон, кто бы ни был этот
человек. Но Коммагена находится по ту сторону, на римском берегу Евфрата:
в Самосате, столице Коммагены, стоит сильный римский гарнизон, и если царь
Филипп проявит строптивость, римляне не задумаются напасть на него и
занять его страну. Ему придется, очевидно, волей-неволей выполнить желание
Цейона просто потому, что другого выхода нет.
Друзья молодого царя говорили о нем, что он соединяет в себе все
хорошие качества персов, греков и сирийцев: персидскую религиозность,
греческую образованность, сирийскую ловкость. Враги обвиняли его в том,
что он соединяет в себе все дурные качества этих трех народов:
расплывчатость персов, мягкотелость греков, коварство сирийцев. Варрон
всего два раза лично сталкивался с молодым царем. Они явно симпатизировали
друг другу. Теперь судьба его была в руках Филиппа. Варрон решил
отправиться в Самосату, столицу Коммагены.
В тот же день он снарядился в путь.
Для царя Филиппа это была радостная и в то же время неприятная
неожиданность. Варрон, несомненно, слышал о требовании Антиохии выдать
его, почему же он сам отдает себя в его руки? Что он задумал? Но оба были
хорошо воспитаны. Пока возлежали за столом, ни Варрон, ни царь не
обнаружили того, что их занимало. Вели оживленную беседу об искусстве и
литературе и лишь втайне Филипп спрашивал себя, не следует ли при всей его
симпатии к Варрону попросту поставить у дверей стражу и завтра же
отправить Варрона в Антиохию?
После трапезы Варрон заговорил без околичностей:
- Вы не находите, о мой царь, что с моей стороны было очень любезно
избавить вас от необходимости похода и самому отдаться вам в руки?
Царь Филипп не сдерживал более своего волнения. Он встал. Он был высок,
хрупок, с безвольным подбородком. Он прошелся несколько раз взад и вперед
неловким, неровным шагом, затем ос
...Закладка в соц.сетях
