Жанр: История
Миддлмарч
... Другие в его возрасте - львы и словно
только-только вошли в зрелые лета".
- Мистер Лидгейт, - сказал мистер Кейсобон с неизменной своей
учтивостью, - я крайне обязан вам за вашу пунктуальность. Если вы ничего
не имеете против, мы побеседуем, прогуливаясь по аллее.
- Надеюсь, ваше желание увидеть меня не было вызвано возвращением
неприятных симптомов, - заметил Лидгейт, прерывая паузу.
- Нет, не совсем. Для того чтобы объяснить вам это желание, я вынужден
упомянуть - при других обстоятельствах касаться этого я не стал бы, - что
моя жизнь, во всех прочих отношениях не представляющая ценности, обретает
некоторое значение из-за незавершенности исследований, которым были
посвящены все лучшие ее годы. Короче говоря, я очень хотел бы привести
свой труд хотя бы в такой вид, чтобы он мог быть опубликован... другими.
Если бы я получил заверение, что на большее мне рассчитывать не следует,
оно помогло бы мне разумно соразмерить мои усилия и выбрать наиболее
правильный путь в отношении того, что я должен делать и чего не должен.
Тут мистер Кейсобон умолк, вынул руку из-за спины и заложил ее между
пуговицами своего однобортного сюртука. Для ума, постоянно занятого
человеческими судьбами, трудно было бы найти что-нибудь более интересное,
чем внутренний конфликт, о котором говорили эти педантично размеренные
фразы, произнесенные, как обычно, нараспев под легкое покачивание головы.
И есть ли положения более трагичные, чем душевная борьба, когда человек
вынужден отказаться от труда, составлявшего весь смысл его жизни - смысл,
который исчезнет, точно никому не нужные воды неведомой людям реки? Но в
мистере Кейсобоне не было ничего, что походило бы на трагическое величие,
и к жалости Лидгейта, презиравшего его схоластическую ученость,
примешивалось насмешливое чувство. Он пока еще плохо представлял себе, что
это такое - крушение всех надежд, и не был в состоянии понять, насколько
оно горько, когда ничто в нем не достигает истинно трагического уровня,
кроме страстного эгоизма самого страдальца.
- Вы имеете в виду помехи со стороны здоровья? - спросил он, чтобы
заставить мистера Кейсобона преодолеть колебания и выразиться яснее.
- Совершенно верно. Вы не дали мне никаких оснований предполагать, что
симптомы моего недуга, которые, обязан я сказать, вы наблюдали с
величайшим тщанием, указывают на роковой его характер. Однако, мистер
Лидгейт, если это так, я желал бы знать правду без прикрас и умолчаний, и
я прошу вас сообщить мне ваши заключения - прошу, как о дружеской услуге.
Если вы скажете мне, что моей жизни ничто не угрожает, кроме, разумеется,
обычных превратностей, я буду очень рад ввиду того, о чем уже говорил.
Если же нет, то для меня даже еще важнее узнать правду.
- В таком случае у меня нет права колебаться, - ответил Лидгейт. - Тем
не менее я хотел бы прежде указать, что мои заключения нельзя считать
бесспорными - и не только из-за того, что я могу ошибаться, но и потому,
что, имея дело с болезнью сердца, вообще трудно что-либо предсказывать.
Однако в любом случае жизнь всегда готовит нам столько неожиданностей, что
ни в чем нельзя быть заранее уверенным.
Мистер Кейсобон вздрогнул, но вежливо наклонил голову.
- Я считаю, что вы страдаете так называемой жировой деградацией сердца.
Болезнь эту совсем недавно открыл и исследовал Лаэннек, тот, кому мы
обязаны стетоскопом. Пока она еще мало изучена - требуются гораздо более
длительные наблюдения. Но после ваших слов мой долг предупредить вас, что
смерть от этой болезни нередко наступает внезапно. И в то же время заранее
такой исход непредсказуем. Вы вполне можете прожить пятнадцать и более лет
без каких-либо стеснительных предосторожностей. Это все, что я могу вам
сообщить, не входя в специальные рассуждения, которые только подтвердят
то, что я уже сказал.
Лидгейт чувствовал, что ничем не смягченную прямоту мистер Кейсобон
примет как знак уважения.
- Благодарю вас, мистер Лидгейт, - сказал мистер Кейсобон после
недолгого молчания. - Но я хотел бы задать вам еще один вопрос: вы
сообщили миссис Кейсобон все это?
- Не все... Я только объяснил ей, чего следует опасаться, - ответил
Лидгейт, собираясь объяснить причины, почему он счел необходимым
предупредить Доротею, но мистер Кейсобон чуть поднял руку, показывая, что
он не хочет продолжать этот разговор, еще раз сказал "благодарю вас" и
заметил, что погода стоит великолепная.
Лидгейт понял, что его пациент хочет остаться один, и вскоре попрощался
с ним, а черная фигура с руками, заложенными за спину, и с опущенной
головой продолжала мерить шагами аллею под темными тисами, которые в
безмолвии словно разделяли все печали, и тени птичек и падающих листьев,
порой мелькавшие по пятнам солнечного света, казалось, боялись нарушить
тишину, приличествующую присутствию горя. Человек впервые взглянул в глаза
смерти и на миг испытал одно из тех редчайших прозрений, когда мы
постигаем суть избитых истин чувством, что так же не похоже на постижение
ее умом, как не похож образ всех вод мира на ту воду, которую видит в
бреду пылающий жаром больной. Когда избитое "мы все должны умереть"
внезапно преображается в острое сознание "я должен умереть - и скоро!",
тогда нас схватывает смерть, и пальцы ее жестоки. Потом она может убаюкать
нас в нежных объятиях, как некогда баюкала мать, и наш последний смутный
миг земного существования будет подобен первому. Однако в эту минуту
мистер Кейсобон словно вдруг очутился на темном речном берегу и
вслушивался в приближающийся плеск весел, ничего не различая во мраке, но
вот-вот ожидая зова. В подобный час дух не лишается своего прежнего
склада, он уносится в воображении за порог смерти, ни в чем не
изменившись, и оглядывается назад - быть может, с божественным
спокойствием доброжелательности, а быть может, с мелочными тревогами
самоутверждения. Каков был душевный склад мистера Кейсобона, покажут его
поступки. Он считал себя (с некоторыми учеными оговорками) верующим
христианином и в отношении к настоящему, и в чаянии будущего. Но
удовлетворить мы стремимся наше теперешнее желание, пусть и называем его
упованием - будущие здания, ради которых люди расчищают городские трущобы,
уже существуют в их воображении и любви. А в эту минуту мистер Кейсобон
искал отнюдь не единения с богом и неземного света. Бедный человек! Его
страстные устремления, точно тяжелый туман, стлались по темным низинам.
Доротея, увидев, что Лидгейт сел на свою лошадь и уехал, тотчас
спустилась в сад, но затем заколебалась: желание немедленно пойти к мужу
сменилось опасением, не сочтет ли он ее навязчивой. Ее пылкость, неизменно
встречавшая ледяной прием, и чуткая память усиливали этот постоянный страх
- так энергия, не находя выхода в действии, гаснет в лихорадочной дрожи. А
потому она медленно прохаживалась по дорожкам около дома, пока не увидела,
что мистер Кейсобон выходит из аллеи. Она поспешила навстречу, точно
небесный ангел, посланный в знак того, что остающиеся ему краткие часы
будут освящены той верной любовью, которая, предчувствуя горе, становится
еще нежнее. Его ответный взгляд был таким холодным, что ее охватила
робость, но тем не менее она пошла рядом с ним и попробовала взять его под
руку. Мистер Кейсобон по-прежнему держал руки за спиной, и ее ладонь
соскальзывала с его неподвижного локтя.
Эта бесчувственная холодность поразила Доротею ужасом. Слово как будто
слишком сильное, но лишь как будто - именно те поступки, которые зовутся
мелочами, постоянно губят семена радости, а потом мужчины и женщины
обводят отчаявшимся взглядом пустыню, созданную их собственным
пренебрежением, и говорят, что земля не приносит урожая счастья, называя
свое отречение опытом. Вы спросите, почему мистер Кейсобон держался с
таким недостойным бездушием. Но вспомните, что его натура бежала жалости.
Быть может, вам доводилось наблюдать, как действует на человека подобного
склада подозрение, что источник его горя (сейчас или в будущем) обернется
источником радости для того, кто уже оскорбил его жалостью? К тому же он
ничего не знал о переживаниях Доротеи и не представлял себе, что в
подобные минуты она испытывала чувства, нисколько не уступавшие по силе
тем, которые вызывали у него критические замечания Карпа.
Доротея не отняла руки, хотя не осмеливалась заговорить. Мистер
Кейсобон не сказал: "Я хочу быть один", однако он молча направился к дому,
и когда они вошли в стеклянную дверь восточного фасада, Доротея опустила
руку и остановилась на пороге, чтобы не стеснять мужа. Он вошел в
библиотеку и заперся там наедине со своей тоской.
Доротея поднялась в будуар. За окном исчерченную длинными тенями
липовую аллею озаряло безмятежное предвечернее солнце. Но Доротея не
видела этого золотого великолепия. Она бросилась в кресло, не замечая
слепящих солнечных лучей, - что было это неудобство в сравнении с
внутренним ее страданием?
Недавняя растерянность сменилась возмущением и гневом, каких она еще не
испытывала за все время своего замужества. Они нашли выход не в рыданиях,
а в словах:
- Что я сделала? Чем я заслужила... почему он так со мной обходится? Он
не хочет знать, что у меня на душе... ему все равно. Что я ни делаю, все
напрасно... Он жалеет, что женился на мне.
Доротея услышала свой голос и, вздрогнув, умолкла. Она сидела как
заблудившийся истомленный путник, словно единым взглядом обозрев все
дороги своих юных надежд, которых больше никогда уже не обретет. И в
тускнеющем свете она столь же ясно увидела одиночество - свое и мужа,
увидела, что они далеко разошлись и она вынуждена смотреть на него со
стороны. Если бы он привлек ее к себе, этого не случилось бы, она никогда
не спросила бы: "Стоит ли он того, чтобы шить ради него?", и просто
воспринимала бы его как часть своей жизни. Теперь же она сказала с
горечью: "Это он виноват, а не я". Удар, потрясший все ее существо,
заставил умолкнуть жалость. Разве ее вина, что она верила, в него? Верила
в величие его души? А каков он на самом деле? Она уже была способна
оценить его беспристрастно - она, которая трепетала его взгляда и для
того, чтобы стать ничтожной, как того хотел он, замкнула лучшую часть
своей души в темницу, лишь тайно ее навещая. В минуты подобных душевных
кризисов женщины начинают ненавидеть.
Солнце уже заходило, и Доротея решила не спускаться в столовую, а
послать сказать мужу, что ей нездоровится и она останется у себя. Никогда
еще она не отдавалась настолько сознательно во власть обиды, но она
ощущала, что, увидев его, должна будет открыть ему всю правду о своих
чувствах, и хотела отложить объяснение до того часа, когда ей ничто не
будет мешать. Возможно, ее отказ спуститься к обеду удивит его и больно
заденет. Но тем лучше. Ее гнев твердил, как это свойственно гневу, что бог
на ее стороне, что все небеса, сколько бы духов ни взирало на них оттуда,
должны быть на ее стороне. Она уже собиралась позвонить, но тут в дверь
постучали.
Мистер Кейсобон прислал сказать, что он будет обедать в библиотеке. Он
очень занят и хочет быть совсем один.
- Тогда я не буду обедать, Тэнтрип.
- Разрешите, сударыня, я вам чего-нибудь принесу.
- Нет. Мне нездоровится. Приготовьте все в туалетной, но, пожалуйста,
больше меня не беспокойте.
Доротея сидела почти без движения, но борьба в ее душе продолжалась,
пока сумерки медленно сгущались в ночной мрак. Однако борьба эта
непрерывно менялась - так человек, уже занесший руку для удара, вдруг
побеждает в себе желание ударить. Энергии, которой хватило бы для
преступления, достаточно и для того, чтобы покориться, если душевное
благородство вновь берет верх. Мысль, с которой Доротея выбежала в сад к
мужу, - уверенность, что он спрашивал, не придется ли ему оставить работу,
и что ответ должен был разбить ему сердце, - вскоре вернулась как
укоризна, как тень рядом с его образом, глядящим на нее с грустным
упреком. Ей рисовались все будущие печали, из груди ее рвались безмолвные
вопли, потому что ей некуда было укрыться от этих печалей. Но решимость
покориться пришла, и когда дом затих, когда приблизился обычный час отхода
мистера Кейсобона ко сну, она неслышно отворила дверь будуара и, выйдя в
темный коридор, смотрела, не появится ли внизу у лестницы огонек его
свечи. Она подумала, что не станет ждать долго и спустится к нему сама,
даже рискуя вновь встретить незаслуженный упрек. Теперь она смирилась с
мыслью, что так будет всегда. Но тут она услышала, что дверь библиотеки
отворилась. Огонек свечи начал подниматься по лестнице - ковер на
ступеньках заглушал звук шагов. Когда ее муж остановился напротив нее, она
увидела, что лицо его выглядит совсем измученным. Заметив ее, он слегка
вздрогнул, и она молча устремила на него умоляющий взгляд.
- Доротея! - воскликнул он тоном кроткого удивления. - Вы ждали меня?
- Да. Мне не хотелось вас беспокоить.
- Идемте, дорогая, идемте. Вы молоды, и вам еще не надо продлевать
жизнь бдениями.
Услышав эти ласковые, полные тихой печали слова. Доротея почувствовала
то облегчение, которое мы испытываем, чуть было не причинив боли
искалеченному существу. Она вложила руку в руку мужа, и они пошли рядом по
широкому коридору.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. РУКА МЕРТВЕЦА
43
Фигурке этой нет цены. С любовью
Когда-то мастер вырезал ее
Из лучшей кости. Неподвластны моде
Изящество и благородство линий,
Чарующие женственностью вечной.
А вот другая дорогая вещь -
Майолика искуснейшей работы.
Взгляните, как улыбка бесподобна!
Казалось бы, простой фаянс, однако
Украсит он и самый пышный стол.
Доротея редко отлучалась из дому без мужа, но временами ездила в
Мидлмарч одна, за покупками или с благотворительной целью, как делают все
богатые и небогатые дамы, живущие в окрестностях какого-нибудь города. Под
предлогом такой поездки она решила спустя два дня после сцены в тисовой
аллее побывать у Лидгейта и узнать, не появились ли у мужа новые симптомы
болезни и не расспрашивал ли он о своем состоянии врача. Ей казалось чуть
ли не преступным что-то выведывать о муже у постороннего человека, но
неведение было страшнее, страшнее потому, что могло толкнуть ее на
несправедливый или жестокий поступок, и это соображение заглушило укоры
совести. Она видела, что в сознании мужа произошел перелом: уже на
следующий день он начал перестраивать систему выписок и отдал Доротее
совершенно новые распоряжения относительно дальнейшей работы: бедняжке
предстояло основательно запастись терпением.
Подъезжая часа в четыре к дому доктора на Лоуик-Гейт, она
засомневалась, застанет ли его, и пожалела, что заранее ему не написала.
Доктора и впрямь не оказалось дома.
- А миссис Лидгейт? - спросила Доротея. Она не была знакома с
Розамондой, но сейчас вспомнила, что доктор женат. Миссис Лидгейт была
дома.
- Я с ней поговорю, если она позволит. Будьте добры, узнайте, может ли
она на несколько минут принять меня... принять миссис Кейсобон?
Слуга отправился с докладом. Сквозь открытое окно донеслись звуки
музыки - что-то пропел мужской голос, затем рассыпалось аккордами
фортепьяно. Но аккорды внезапно оборвались, после чего вышел слуга и
сказал, что миссис Лидгейт очень рада видеть у себя миссис Кейсобон.
Доротея вошла в гостиную. Контраст между хозяйкой и гостьей был весьма
характерен для провинции той поры, когда несходство в обычаях разных
сословий проявлялось ощутимее, чем сейчас. Знатоки, вероятно, могут
сказать, как называлась ткань платья, которое ранней осенью носила
Доротея, - тонкая белая шерстяная ткань, мягкая на взгляд и на ощупь. Она
всегда казалась только что постиранной, пахла свежей зеленью и была
скроена на манер ротонды со старомодными широкими рукавами. И все же,
появись Доротея перед безмолвствующими зрителями в роли Имогены или дочери
Катона (*123), ее наряд не вызвал бы недоумения; в ее движениях, осанке
были грация и величавость, а широкополая шляпка - удел ее современниц, -
обрамлявшая скромно причесанные волосы и правдивые глаза, вполне могла бы
заменить тот золотистый головной убор, что именуют нимбом. Для двух
зрителей, ожидавших ее в гостиной, миссис Кейсобон представляла больше
интереса, чем любая героиня драмы. Розамонда выделяла ее из простых
смертных, причисляя к высшим существам, чья наружность и манеры
заслуживают самого пристального внимания; кроме того, Розамонда была
довольна, что и миссис Кейсобон представилась возможность обратить на нее
внимание. Что толку быть изысканной, если этого не могут оценить знатоки?
А поскольку в доме сэра Годвина Розамонда удостоилась высшей похвалы, она
не сомневалась в своем успехе у людей знатного происхождения. Доротея со
свойственной ей бесхитростной доброжелательностью протянула хозяйке дома
руку и с восхищением оглядела хорошенькую молодую миссис Лидгейт, лишь
краем глаза заметив стоящего поодаль джентльмена в сюртуке. Джентльмен был
слишком поглощен одной из двух присутствующих женщин, чтобы обратить
внимание на контраст между ними - контраст, который поразил бы
беспристрастного наблюдателя. Обе были высокого роста, у той и у другой -
прелестные глаза, но вообразите себе головку Розамонды в дивной короне
кос, сплетенных из младенчески белокурых волос, ее голубое платье,
элегантный и модный покрой которого взволновал бы любого портного, большой
вышитый воротник, стоимость коего нельзя было не оценить, в меру
украшенные кольцами пальчики и рассчитанную непринужденность манер -
трудоемкую замену простоты.
- Благодарю за позволение прервать ваши занятия, - тут же заговорила
Доротея. - Мне бы очень хотелось до отъезда домой повидать мистера
Лидгейта, и я надеялась, что, может быть, вы скажете, где его найти, или
даже позволите подождать его, если он вскоре должен вернуться.
- Он в новой больнице, - сказала Розамонда. - Не знаю, скоро ли он
вернется. Но я могу за ним послать.
- Разрешите мне сходить за доктором? - предложил, выступая вперед, Уилл
Ладислав. Он взял шляпу еще до того, как вошла гостья. Доротея вспыхнула
от неожиданности, но протянула ему руку, улыбаясь с явной радостью и
говоря:
- А я вас не узнала: не ожидала вас здесь встретить.
- Вы разрешите мне сходить в больницу и сказать мистеру Лидгейту, что
вы хотите его видеть? - спросил Уилл.
- Я пошлю за ним карету, - возразила Доротея. - Так гораздо проще. Не
будете ли вы добры отдать распоряжение кучеру?
Уилл направился к двери, как вдруг Доротея, в чьем воображении
мгновенно пронеслось множество воспоминаний, торопливо повернулась к нему
и сказала:
- Нет, нет, благодарю. Мне хочется как можно скорей возвратиться домой.
Я сама поеду в больницу и поговорю с мистером Лидгейтом. Пожалуйста,
простите меня, миссис Лидгейт. Вы были очень добры.
Ее вдруг поглотила какая-то новая мысль, и, выходя из комнаты, она едва
ли замечала, что происходит вокруг, едва ли заметила, как Уилл распахнул
перед ней дверь и предложил ей руку, чтобы проводить к карете. Она
оперлась на его руку, но не сказала ни слова. Уилл был порядком
раздосадован и подавлен, но и сам не мог придумать, что сказать. Он молча
посадил ее в карету, они попрощались, и Доротея уехала.
Пять минут пути до больницы ушли на совершенно новые для нее
размышления. Решение уехать и охватившая ее в тот миг задумчивость были
порождены внезапным ощущением, что, сознательно поддерживая дальнейшее
знакомство с Уиллом и скрывая это от мужа, она допускает своего рода
обман, да и самая поездка к Лидгейту затеяна украдкой. Все это она
понимала вполне отчетливо, но еще что-то неприятное смутно тревожило ее.
Сейчас, когда она была одна в карете, Доротея как бы вновь услышала
мужской голос и аккомпанировавшее ему фортепьяно, на которые не обратила
внимания сразу. Значит, Уилл Ладислав навещает миссис Лидгейт в отсутствие
ее мужа, с некоторым удивлением подумала она. Правда, ей тут же
вспомнилось, что он и ее навещал, стало быть, в таких визитах нет ничего
дурного. Но ведь Уилл родственник мистера Кейсобона, Доротея обязана его
принимать. И все же, судя по некоторым признакам, мистер Кейсобон был,
пожалуй, недоволен этими визитами в его отсутствие. "Я, должно быть,
многое неверно понимала", - с грустью подумала Доротея. Слезы хлынули
градом, и ей пришлось поспешно их утереть. Огорченная, растерянная, она
почувствовала, что дотоле ясный для нее облик Уилла каким-то образом
исказился. Тем временем карета остановилась у ворот больницы. Вскоре
Доротея уже расхаживала рядом с Лидгейтом по зеленому больничному двору, и
ею снова овладело тревожное волнение, заставившее ее искать этой встречи.
Что до Уилла Ладислава, он тоже был подавлен, но вполне представлял
себе - почему. Ему редко приходилось встречаться с Доротеей, а нынешняя
встреча к тому же оказалась неудачной. Мало того что Доротея, вопреки
обычаю, не была занята только им, она встретила его при обстоятельствах,
показывающих, что и он не был всецело занят ею. Обстоятельства этой
встречи оттеснили его в чуждый Доротее круг обывателей Мидлмарча. Но
виновен ли он в этом? Поселившись в городе, он постарался перезнакомиться
с кем только возможно: его положение требовало, чтобы он знал всех и вся.
Лидгейт, право же, самый достойный из его здешних знакомцев, а миссис
Лидгейт музицирует, да и вообще в ее доме приятно бывать. Так возникла
ситуация, при которой наша Диана столь неожиданно наткнулась на своего
вздыхателя. Убийственная ситуация. Только ради Доротеи живет он в
Мидлмарче - Уилл это прекрасно понимал. В то же время его положение в
городе грозило воздвигнуть между ними преграду, более губительную для
сохранения взаимного интереса, чем расстояние от Рима до Англии.
Сословными предрассудками нетрудно пренебречь, если речь идет о чем-то
наподобие высокомерного письма мистера Кейсобона, но предрассудки, как
пахучие тела, существуют в двух субстанциях - устойчивой и летучей, они
устойчивы, как пирамиды, и неуловимо летучи, как двадцатый отзвук эха или
воспоминание об аромате гиацинтов в ночной тьме. А Уилл по складу
характера был чувствителен к неуловимому: менее тонкий человек не осознал
бы, что в отношение Доротеи к нему впервые вкралась принужденность, и в их
молчании, пока он вел ее к карете, сквозил холодок. Возможно, побуждаемый
ревностью и злобой, Кейсобон убедил жену, что Уилл уже не принадлежит к их
кругу. Черт бы его побрал!
Уилл вернулся в гостиную, взял шляпу и, с раздраженным видом подойдя к
хозяйке, уже пересевшей за пяльцы, сказал:
- Заниматься музыкой или стихами можно только до тех пор, пока не
помешают. Если разрешите, я зайду на днях, и мы еще поупражняемся над
"Lungi dal caro bene" ["Вдали от милого" (ит.)].
- Счастлива быть вашей ученицей, - сказала Розамонда. - Но признайтесь:
на сей раз помеха оказалась прелестной. Я завидую вашему знакомству с
миссис Кейсобон. Что, она очень умна? Судя по виду - да.
- Я, право, об этом не думал, - угрюмо ответил Уилл.
- Точно так же мне ответил Тертий, когда я у него спросила, красива ли
она. Интересно, о чем думаете вы, господа, в ее присутствии?
- О ней самой, - сказал Уилл, которому вдруг захотелось кольнуть
очаровательную миссис Лидгейт. - Когда видишь совершенную женщину, не
задумываешься о ее отдельных свойствах... просто чувствуешь ее
присутствие.
- Когда Тертий поедет в Лоуик, я буду сгорать от ревности, - лукаво
улыбаясь, произнесла Розамонда. - Он ко мне охладеет.
- По-моему, до сих пор с Лидгейтом ничего такого не произошло. Миссис
Кейсобон настолько не похожа на других женщин, что их нельзя с ней
сравнивать.
- Вы, я вижу, ее преданный поклонник. Наверное, вы часто видитесь?
- Нет, - ворчливо ответил Уилл. - Поклонение скорее относится к области
теории, чем практики. Правда, сейчас я злоупотребляю практикой... как ни
печально, мне придется удалиться.
- Загляните к нам как-нибудь вечером, буду рада вас видеть. Мистер
Лидгейт с удовольствием послушает музыку, да и мне приятнее будет
музицировать при нем.
Когда муж возвратился домой, Розамонда, подойдя к нему и взяв обеими
руками за лацканы сюртука, сказала:
- Мы разучивали арию с мистером Ладиславом, когда приехала миссис
Кейсобон. По-моему, он огорчился. Как ты считаешь, может быть, ему не
понравилось, что она его у нас застала? Но ведь ты ничуть не ниже его по
положению, напротив... хоть он и родня Кейсобонам.
- Да нет, не в этом дело; если он и огорчился, то по другому поводу.
Ладислав - нечто вроде цыгана: в нем нет чванства.
- Он превосходный музыкант; но порою не очень любезен.
...Закладка в соц.сетях
