Жанр: История
Миддлмарч
...рисутствии ей было трудно
говорить. Нередко у нее возникало ощущение, что он внутренне не одобряет
ее слова.
- А вот кто-то совсем новый! - объявила миссис Кэдуолледер. - Вон
позади того толстяка. И пожалуй, самый забавный: приплюснутый лоб и
выпученные глаза. Ну настоящая лягушка! Да посмотрите же! Наверное, он
другой крови, чем они все.
- Дайте я погляжу! - сказала Селия, с любопытством наклоняясь через
плечо миссис Кэдуолледер. - Какая странная физиономия! - И внезапно с
удивлением, но уже совсем другим тоном, она добавила: - А ты мне не
говорила, Додо, что приехал мистер Ладислав!
Сердце Доротеи тревожно сжалось. Она тотчас повернулась к дяде, и все
заметили, как она побледнела. Мистер Кейсобон не спускал с нее глаз.
- Он приехал со мной, знаете ли. Как мой гость - он гостит у меня в
Типтон-Грейндже, - объяснил мистер Брук самым непринужденным тоном и
кивнул Доротее, словно она была обо всем осведомлена заранее. - И мы
привезли картину, привязали ее к верху кареты. Я знал, что вы будете
довольны моим сюрпризом, Кейсобон. И он совсем как живой, то есть я имею в
виду Фому Аквинского. Очень, очень мило. Вам надо послушать, как говорит о
картине Ладислав. Он прекрасно говорит, указывает на то и на это... Весьма
осведомлен в искусстве, ну и так далее. И превосходный собеседник: может
поддержать разговор о чем угодно. Мне давно требовалось что-нибудь такое,
знаете ли.
Мистер Кейсобон поклонился с холодной учтивостью. Он справился со своим
раздражением, но настолько лишь, чтобы промолчать. Он, как и Доротея,
прекрасно помнил о письме Уилла и, не обнаружив его среди писем, которые
разбирал после своего выздоровления, заключил про себя, что Доротея
известила Уилла, чтобы он не приезжал в Лоуик, а болезненная гордость не
позволила ему вновь коснуться этой темы. Теперь он решил, что она
попросила дядю пригласить Уилла в Типтон-Грейндж. Доротея догадывалась о
его мыслях, но сейчас было не время для объяснений.
Миссис Кэдуолледер оторвалась от созерцания кладбища и, увидев не
вполне понятную ей немую картину, не удержалась от вопроса:
- А кто такой этот мистер Ладислав?
- Молодой родственник мистера Кейсобона, - тотчас ответил сэр Джеймс.
Сердечная доброта делала его чутким: он заметил взгляд, который Доротея
бросила на мужа, и понял, что она встревожена.
- Очень приятный молодой человек, и всем обязан Кейсобону, - объяснил
мистер Брук. - И вполне оправдывает ваши затраты на него, Кейсобон, -
продолжал он, одобрительно кивая. - Надеюсь, он погостит у меня подольше и
мы разберем мои документы. У меня есть множество идей и фактов, знаете ли,
а он как раз такой человек, который может придать им надлежащую форму...
Умеет подобрать подходящую цитату - omne tulit punctum [снискал всеобщее
одобрение (лат.)], ну и так далее - и придает предмету особый поворот. Я
пригласил его некоторое время тому назад. Когда вы хворали, Кейсобон,
Доротея сказала, что вы никого не можете принять у себя, и попросила меня
написать.
Бедняжка Доротея чувствовала, что каждое слово ее дяди доставляло
мистеру Кейсобону такое же удовольствие, как соринка в глазу. Теперь было
уже совсем невозможно сказать, что она вовсе не желала, чтобы мистер Брук
посылал приглашение Уиллу Ладиславу. Она не понимала причин неприязни
своего мужа к молодому родственнику - неприязни, в которой ее так жестоко
убедила сцена в библиотеке, но не считала возможным хотя бы косвенно
посвящать в это посторонних. По правде говоря, сам мистер Кейсобон не
вполне отдавал себе отчет в этих причинах - он испытывал раздражение и,
подобно всем нам, склонен был искать ему оправдания, вместо того чтобы
разбираться в своих побуждениях. Но он не хотел выдавать себя, и только
Доротея уловила, что он несколько переменился в лице, когда произнес с еще
большим достоинством и напевностью, чем обычно:
- Вы чрезвычайно гостеприимны, любезный сэр. И я весьма вам обязан за
то, что вы приняли у себя моего родственника.
Похороны кончились, и кладбище уже почти опустело.
- Вон он, миссис Кэдуолледер, - сказала Селия. - И как две капли воды
похож на миниатюру тетки мистера Кейсобона в будуаре Доротеи. У него очень
приятное лицо.
- Да, смазливый мальчик, - сухо произнесла миссис Кэдуолледер. - Чем
занимается ваш племянник?
- Прошу прощения, он мне не племянник. Родство между нами довольно
дальнее.
- Он, знаете ли, еще пробует свои крылья, - вмешался мистер Брук. -
Такие молодые люди взлетают очень высоко. И я буду рад ему содействовать.
Он может быть прекрасным секретарем - как Гоббс (*101), Мильтон или Свифт,
знаете ли.
- А, понимаю, - сказала миссис Кэдуолледер. - Такой, который умеет
писать речи.
- Так я позову его, э, Кейсобон? - спросил мистер Брук. - Он не хотел
входить, пока я не сообщу о его приезде, знаете ли. И мы все спустимся
взглянуть на картину. Вы на ней совсем как живой - глубокий тонкий
мыслитель, и указательный палец упирается в книгу, а святой Бонавентура
или какой-то еще святой, довольно толстый и цветущий, смотрит вверх на
Троицу. И все это символы, знаете ли - очень высокая форма искусства. Мне
она нравится - до определенного предела, конечно: ведь все время за ней
поспевать - это, знаете ли, утомительно. Но вы-то, Кейсобон, в таких вещах
как у себя дома. И ваш художник отлично пишет тело - весомость,
прозрачность, ну и так далее. Одно время я серьезно этим занимался.
Впрочем, я схожу за Ладиславом.
35
О, что за зрелище: наследников толпа
В слезах и в трауре, на лицах всех страданье,
Пока нотариус вскрывает завещанье
(Ну что? - у всех в глазах застыл немой вопрос),
В котором им мертвец натягивает нос.
Чтоб только посмотреть картину скорби эту;
Я, кажется, готов с того вернуться свету.
Реньяр (*102), "Единственный наследник"
Когда животные парами вступали в ковчег, родственные виды, надо
полагать, отпускали по адресу друг друга всяческие замечания "в сторону" и
были склонны думать, что вполне можно было бы обойтись без такого
множества претендентов на одни и те же запасы корма, поскольку это
урезывает порцию наиболее достойных. (Боюсь, что роль, которая тогда
выпала на долю стервятников, слишком неприглядна, чтобы воспроизводить ее
средствами искусства: ведь их жадные зобы ничем, к их несчастью, не
прикрыты, а сами они, по-видимому, не придерживаются никаких обрядов и
церемоний.)
Подобному же искушению подверглись и христианские хищники, которые
провожали гроб Питера Фезерстоуна, - все их мысли были сосредоточены на
одних и тех же запасах житейских благ, и каждый жаждал получить наибольшую
их долю. Давно известные кровные родственники, а также родственники обеих
жен покойного уже составляли вполне солидное число, которое, умноженное на
всяческие другие возможности, открывало самое широкое поле для завистливых
расчетов и безнадежного отчаяния. Зависть к Винси объединила узами общей
вражды всех, в чьих жилах текла фезерстоуновская кровь: поскольку не
имелось никаких признаков, что кто-то из них получит больше остальных, их
сплачивал общий страх, как бы земля не досталась длинноногому Фреду Винси,
но страх этот, впрочем, оставлял достаточно места для более смутных
опасений, связанных, например, с Мэри Гарт. Соломон нашел время
поразмыслить о том, что Иона не достоин стать наследником, а Иона мысленно
хулил алчность Соломона. Джейн, старшая сестра, полагала, что детям Марты
не к лицу рассчитывать на равную долю с молодыми Уолами, а Марта, не столь
свято чтившая права первородства, огорчалась про себя, что Джейн такая
"загребущая". Все эти ближайшие родственники, естественно, негодовали на
необоснованные претензии всяких там двоюродных и троюродных и прикидывали,
в какой огромный итог сложатся мелкие суммы, если их будет завещано
слишком много. А зачтения завещания вместе с ними ожидали два двоюродных
брата и один троюродный (не считая мистера Трамбула). Этот троюродный брат
был мидлмарчским галантерейщиком с учтивыми манерами и простонародным
выговором. Двоюродные братья оба проживали в Брассинге - один из них
считал, что имеет определенные права, ввиду устриц и других
гастрономических подарков, преподнесенных в ущерб себе богатому кузену
Питеру, а другой, с мрачной миной уперший подбородок в руки, сложенные на
набалдашнике трости, полагался не на прежние корыстные услуги, но на
признание общих своих достоинств. Оба эти беспорочные обитателя Брассинга
от души жалели, что там проживает Иона Фезерстоун: семейные острословы
обычно встречают больше радушия у чужих людей.
- Ну, Трамбул не сомневается, что получит пять сотен фунтов, можете мне
поверить. Не удивлюсь даже, если мой братец их прямо ему обещал, - заметил
Соломон, беседуя с сестрами вечером накануне похорон.
- Ох-хо-хо! - вздохнула неимущая сестрица Марта, представление которой
о сотнях, как правило, не шло дальше просроченной арендной платы.
Однако утром все прошлые расчеты и предположения нарушил неизвестный в
траурной одежде, который появился среди них неведомо откуда. Именно его
миссис Кэдуолледер уподобила лягушке. Это был человек лет тридцати двух -
тридцати трех. Выпученные глаза, изогнутые книзу тонкие губы, скошенный
лоб и гладко прилизанные волосы действительно придавали его лицу
неподвижное лягушачье выражение. Конечно, еще один наследник, а то почему
бы его пригласили на похороны? И сразу возникли новые возможности, новые
неясности, и в траурных каретах воцарилось почти полное молчание. Всех нас
расстраивает внезапное открытие факта, который существовал давным-давно и,
быть может, прямо-таки бросался в глаза, а мы тем временем устраивали свой
мирок в полном о нем неведении. Никто, кроме Мэри Гарт, прежде не видел
этого сомнительного незнакомца, да и она знала о нем только, что он дважды
приезжал в Стоун-Корт, пока мистер Фезерстоун еще был на ногах, и провел
несколько часов наедине со стариком. Она выбрала минуту сказать об этом
отцу, и пожалуй, только Кэлеб (если не считать нотариуса) посматривал на
незнакомца с любопытством, а не со злобой или подозрением. Кэлеб Гарт,
которого не терзали ни надежды, ни алчность, интересовался лишь тем,
насколько правильными окажутся его догадки, и спокойствие, с каким он
внимательно разглядывал этого неизвестного человека и потирал подбородок,
словно определяя ценность дерева, приятно контрастировало с тревогой и
желчностью, появившимися на многих лицах, едва таинственный незнакомец,
чья фамилия, как выяснилось, была Ригг, вошел в большую гостиную и
опустился на стул у двери, чтобы вместе с остальными присутствовать при
оглашении завещания. Мистер Соломон и мистер Иона как раз отправились с
нотариусом в спальню на поиски этого документа, и миссис Уол, заметив, что
два стула между ней и мистером Бортропом Трамбулом освободились, смело
воспользовалась случаем подсесть к признанному авторитету, который
поигрывал печатками и обводил пальцем контуры своего лица, дабы случайно
не выдать удивления или недоумения, не подобающего осведомленному
человеку.
- Уж, наверное, мистер Трамбул, вам известны все распоряжения покойного
братца, - произнесла миссис Уол самым глухим своим голосом, наклонив
отороченный крепом чепец к уху аукционщика.
- Дражайшая дама, все, что могло быть мне сказано, было сказано
конфиденциально, - заметил мистер Трамбул, прикладывая ладонь ко рту, дабы
еще надежнее спрятать этот секрет.
- Те, кто сейчас потирает руки, еще могут остаться ни с чем, -
продолжала миссис Уол, пользуясь случаем облегчить душу.
- Надежды нередко бывают обманчивы, - заметил мистер Трамбул все еще
под защитой ладони.
- А-а! - произнесла миссис Уол, поглядев в ту сторону, где сидели
Винси, и вернулась на свой стул рядом с сестрицей Мартой.
- Только диву даешься, до чего бедный Питер был скрытен, - заметила она
все тем же глухим шепотом. - Ведь никто из нас понятия не имеет, что у
него было на уме. Я только на то уповаю, Марта, что он не был хуже, чем мы
думаем.
Бедная миссис Крэнч была дородна и дышала астматически, отчего вдвойне
старалась придавать своим словам неопределенность и расплывчатость, - даже
ее шепот был громким, а время от времени становился пронзительным, как это
случается с расстроенными шарманками.
- Я, Джейн, никогда завистливой не была, - ответила она, - но у меня
шестеро детей, да еще трех я схоронила, а замуж я не за богача вышла.
Моему старшему, что тут сидит, только девятнадцать сравнялось - вот сама
посуди. А скотины маловато, и земля не родит. Но если я когда плакалась
кому или просила у кого, так у одного у бога всемогущего. А только когда у
тебя один брат холостой, а другой бездетный, пусть и дважды женатый... так
всякий мог бы надеяться.
Тем временем мистер Винси, поглядев на невозмутимую физиономию мистера
Ригга, достал было табакерку и постучал по ней, однако не открыл и снова
опустил в карман, словно в последнюю минуту спохватился, что удовольствие
это, как ни проясняет мысли хорошая понюшка, все же не соответствует
случаю.
- Не удивлюсь, если окажется, что все мы были несправедливы к
Фезерстоуну, - сказал он на ухо жене. - Эти похороны свидетельствуют, что
он о каждом вспомнил: похвально, когда человек хочет, чтобы его в
последний путь проводили друзья, и не стыдится тех, чей жребий скромен. Я
буду только рад, если он отказал понемногу многим. Небольшая сумма может
очень выручить человека, если он ее не ждет.
- Все в самом лучшем вкусе - и креп, и шелк, и все прочее, - благодушно
отозвалась миссис Винси.
Но приходится с сожалением сказать, что Фред лишь с трудом удерживался
от смеха, который был бы еще более неуместен, чем табакерка его отца. Он
случайно услышал, как мистер Иона, взглянув на незнакомца, пробормотал:
"Дитя любви", и теперь, стоило ему взглянуть на физиономию мистера Ригга,
сидевшего прямо напротив, его начинал разбирать смех. Мэри Гарт заметила,
как подрагивают уголки его рта, как он покашливает, догадалась, что с ним
происходит, и поспешила на выручку, попросив уступить ей стул и таким
образом водворив его в полутемный угол. Фред был полон самых дружеских
чувств ко всему миру, включая Ригга. Испытывая теперь к собравшимся лишь
снисходительную жалость, потому что их обошла стороной удача, по его
мнению, улыбнувшаяся ему, он всеми силами старался соблюдать
благопристойность. Но ведь когда на душе легко, так и хочется смеяться.
Тут вернулся нотариус с братьями покойного, и все глаза устремились на
них.
Нотариус, известный нам мистер Стэндиш, приехал утром в Стоун-Корт в
полном убеждении, что ему хорошо известно, кто будет в этот день
обрадован, а кто разочарован. Завещание, которое ему, как он полагал,
предстояло огласить, было третьим из тех, что он в свое время составил для
мистера Фезерстоуна. Мистер Стэндиш по обыкновению держался со всеми
одинаково - учтиво, но непринужденно, словно для него все собравшиеся тут
были равны, и его бас сохранял неизменную любезность, хотя придерживался
он главным образом таких тем, как травы ("отличное будет сено, черт
побери!"), последние бюллетени о здоровье короля и герцог Кларенс (*103) -
настоящий моряк, словно созданный управлять таким островом, как Британия.
Старик Фезерстоун, размышляя у камина, нередко представлял себе, как
удивится Стэндиш. Правда, если бы в последний час он сделал по своему
желанию и сжег завещание, составленное другим нотариусом, он не достиг бы
этой второстепенной цели. Тем не менее он успел сполна насладиться
предвкушением. И действительно, мистер Стэндиш удивился, но не
почувствовал никакого огорчения - наоборот, если прежде он просто смаковал
сюрприз, который ожидал Фезерстоунов, то обнаруженное новое завещание
пробудило в нем к тому же и живейшее любопытство.
Соломон и Иона пока воздерживались от каких-либо чувств: оба полагали,
что прежнее завещание должно обладать определенной силой, и если между
первоначальными и заключительными распоряжениями бедного Питера могут
возникнуть противоречия, начнутся бесконечные тяжбы, мешая кому бы то ни
было вступить в права наследства, - однако это неприятное обстоятельство
уравнивало всех. Вот почему братья, войдя вслед за мистером Стэндишем в
гостиную, хранили на лицах только выражение ни о чем не говорящей скорби.
Впрочем, Соломон вновь достал белоснежный носовой платок, полагая, что
завещание в любом случае будет содержать немало трогательного, а глаза на
похоронах, пусть и совершенно сухие, принято утирать батистом.
Пожалуй, самое жгучее волнение испытывала в эту минуту Мэри Гарт,
сознававшая, что второе завещание, которое могло решающим образом повлиять
на жизнь кого-то из присутствующих, оказалось в руках нотариуса только
благодаря ей. Но о том, что произошло в ту последнюю ночь, знала она одна.
- Завещание, которое я держу в руках, - объявил мистер Стэндиш,
который, усевшись за столик посреди комнаты, нисколько не спешил начать и
даже откашлялся весьма неторопливо, - это завещание было составлено мною и
подписано нашим покойным другом девятого августа одна тысяча восемьсот
двадцать пятого года. Но оказалось, что существует другой документ, прежде
мне неизвестный, который датирован двадцатым июля одна тысяча восемьсот
двадцать шестого года, то есть он был составлен менее чем через год после
предыдущего. Далее, как я вижу... - мистер Стэндиш вперил в завещание
внимательный взгляд через очки, - тут имеется добавление, датированное
первым марта одна тысяча восемьсот двадцать восьмого года.
- Ох-хо-хо! - невольно вздохнула сестрица Марта, не выдержав этого
потока дат.
- Я начну с оглашения более раннего завещания, - продолжал мистер
Стэндиш, - ибо, по-видимому, таково было желание усопшего, поскольку он
его не уничтожил.
Это вступление показалось присутствующим невыносимо долгим, и не только
Соломон, но еще несколько человек печально покачивали головами, уставясь в
пол. Все избегали смотреть друг на друга и пристально разглядывали узор
скатерти или лысину мистера Стэндиша. Только Мэри Гарт, заметив, что на
нее никто не смотрит, позволила себе тихонько наблюдать за окружающими. И
едва прозвучало первое "завещаю и отказываю", она увидела, что по всем
лицам словно пробежала легкая рябь. Один лишь мистер Ригг сохранил прежнюю
невозмутимость. Впрочем, остальным теперь было не до него: они взвешивали,
рассчитывали и ловили каждое слово распоряжений, которые, быть может,
отменялись в следующем завещании. Фред покраснел, а мистер Винси, не
совладав с собой, вытащил табакерку, хотя и не стал ее открывать.
Вначале перечислялись мелкие суммы, и даже мысль о том, что имеется
другое завещание и бедный Питер, возможно, опомнился, не могла угасить
нарастающего негодования и возмущения. Каждому человеку хочется, чтобы ему
воздавалось должное в любом времени - прошедшем, настоящем и будущем. А
Питер пять лет назад не постыдился оставить всего по двести фунтов своим
родным братьям и сестрам, лишь по сто фунтов своим родным племянникам и
племянницам. Гарты упомянуты не были вовсе, но миссис Винси и Розамонда
получали по сто фунтов каждая. Мистеру Трамбулу была завещана трость с
золотым набалдашником и пятьдесят фунтов; второй троюродный брат и оба
двоюродных получали каждый такую же внушительную сумму - наследство, как
выразился мрачный двоюродный брат, с которым не поймешь что и делать.
Далее следовали подобные же оскорбительные крохи, брошенные лицам, здесь
не присутствовавшим, никому не известным и едва ли не принадлежащим к
низшим сословиям. Многие тотчас подсчитали, что всего таким образом было
завещано около трех тысяч фунтов. Так как же Питер распорядился остальными
деньгами? И землей? Что отменит последнее завещание, а что не отменит? К
лучшему или к худшему? Ведь все чувства, испытываемые теперь, были, так
сказать, черновыми и могли оказаться совершенно напрасными. У мужчин
хватило сил сохранять внешнее спокойствие, как ни томительна была
неизвестность, - одни оттопыривали губы, другие поджимали их, смотря по
тому, что было привычнее. Но Джейн и Марта, не выдержав вихря
предположений, расплакались - бедная миссис Крэнч несколько утешилась
мыслью о сотнях фунтов, которые без всякого труда предстояло получить ей и
ее детям, хотя и мучилась оттого, что их могло быть и больше, тогда как
миссис Уол чувствовала одно: ей, кровной сестре, досталось так мало, а
кому-то предстоит получить так много! Почти все присутствующие уже не
сомневались, что "много" достанется Фреду Винси, но сами Винси удивились,
когда ему было отказано десять тысяч фунтов, размещенных так-то и так-то.
Ну, а земля?.. Фред кусал губы, с трудом сдерживая улыбку. А миссис Винси
чувствовала себя на седьмом небе: мысль о том, что завещатель мог изменить
свою волю, утонула в розовом сиянии.
Кроме земли, оставались еще деньги и другое имущество, но все это
целиком было завещано одному человеку, и человеком этим оказался... О,
неисчислимые возможности! О, расчеты, опиравшиеся на "благоволение"
скрытного старика! О, бесконечные восклицания, которым все же не под силу
передать всю степень человеческого безумия!.. Человеком этим оказался
Джошуа Ригг, назначавшийся также единственным душеприказчиком и
принимавший отныне фамилию Фезерстоун.
По комнате, словно судорожная дрожь, пробежал шорох. Все вновь
уставились на мистера Ригга, который как будто совершенно не был удивлен.
- Поистине странные завещательные распоряжения! - воскликнул мистер
Трамбул, против обыкновения предпочитая, чтобы его сочли неосведомленным.
- Однако есть второе завещание, отменяющее первое. Пока еще мы не знаем
последней воли покойного.
Но то, что им предстояло услышать, подумала Мэри Гарт, вовсе не было
последней волей старика. Второе завещание отменяло все распоряжения
первого за исключением тех, которые касались мелких сумм, оставленных
упомянутым выше лицам низших сословий (кое-какие изменения тут
перечислялись в добавлении), а также статей, по которым вся земля в
пределах Лоуикского прихода со всем движимым и недвижимым имуществом
отходила Джошуа Риггу. Прочее имущество завещалось на постройку и
Сколь странны склонности великих душ,
Хоть их должна бы мудрость осенять
Великим душам нравится блистать,
А потому они бывают там,
Где дань восторгов можно пожинать,
И, презирая нас, приходят к нам.
Им мнится, что благоговейно чтим
Мы речи их любые и дела.
Но наш восторг умножить нужно им,
И верят, будто новая хвала
Раздастся, коль покажут нам они
Величье дум своих.
Даниел, "Филотас"
Мистер Винси вернулся домой после оглашения завещания, заметно
переменив точку зрения на многие предметы. Он не отличался скрытностью,
однако был склонен выражать свои чувства обиняком. Когда его шелковые
шнурки залеживались на складе, он кричал на конюха; когда его зять
Булстрод досаждал ему, он поносил методизм; теперь же он выбросил из
курительной комнаты в прихожую вышитую шапочку, из чего следовало, что он
смотрит на болезнь Фреда без прежней снисходительности.
- Ну-с, сударь, - сказал он, когда этот молодой джентльмен собрался
идти спать, - надеюсь, вы подумываете о том, чтобы возобновить занятия в
следующем семестре и сдать экзамен. Я принял твердое решение и советую вам
не тратить времени по пустякам.
Фред ничего не ответил: слишком велико было его уныние. Ведь накануне
он неколебимо верил, что ему больше не придется решать, чем заняться, -
еще двадцать четыре часа, и он узнает, что может ничего не делать. Он
будет ездить на лисью травлю в красном охотничьем костюме, на отличном
гунтере, а стрелять фазанов - на породистой кобыле, и все его будут
уважать. Он немедленно вернет долг мистеру Гарту, и у Мэри больше не будет
причин ему отказывать. И все это он получит, не сдавая экзаменов и не
испытывая никаких других неудобств, а просто по милости провидения, то
есть благодаря капризу своенравного старика. Но теперь, когда двадцать
четыре часа прошли, все эти столь твердые надежды рухнули. И как будто
этого горького разочарования мало - его еще корят, точно он же и виноват!
Однако Фред промолчал и отправился в спальню, предоставив матери
заступиться за него.
- Не будь так суров с бедным мальчиком, Винси! Он еще покажет себя,
пусть этот злой старик и обманул его. Я знаю, знаю, что Фред покажет себя,
иначе зачем же болезнь его пощадила? А это просто грабеж. Обещать ему
землю или прямо отдать - какая разница? Разве это не обещание, если он
намекал, пока все не поверили? И ты сам слышал, что он о
...Закладка в соц.сетях
