Жанр: История
Имя розы
...л я. "Да, но что-то непонятное..." — Он вытащил из рясы
свои стекла, насадил их на нос, затем сунулся к листу еще
ближе.
"По-гречески, очень мелко и беспорядочно. Даже в стеклах
трудно прочесть. Подвинь-ка свет".
Он поднял лист к самому носу, а я, не находя места,
пытался пристроиться рядом и вместо того, чтоб стать с фонарем
у него за плечами, почему-то забежал спереди. Он велел отойти,
я засуетился и почти что задел фонарем край листа. Вильгельм
резко оттолкнул меня и спросил, чего я добиваюсь? Чтоб документ
сгорел? И вдруг вскрикнул не своим голосом. Я взглянул и
увидел, что верх страницы уже не пуст. Он был испещрен
какими-то странными темно-желтыми значками. Вильгельм схватил
фонарь, осторожно поднес к листу. Медленно, как будто невидимая
рука чертила "Мене, текел, фарес", проступили на белом
освещенном с изнанки фоне какие-то кружки и черточки — литеры
неведомого алфавита, скорее всего некромантского.
"Потрясающе! — сказал Вильгельм. — Все интереснее и
интереснее! — И тут же оглянулся. — Лучше не извещать о нашем
открытии таинственного незнакомца. Если он еще здесь". Он снял
и бережно положил на стол стекла, затем скатал пергамент в
трубку и сунул в складки рясы. От всех этих таинственных
событий у меня шла кругом голова. Я открыл рот, чтобы спросить.
Но тут раздался резкий, как удар, щелчок. Это трещала ступенька
верхнего пролета восточной, ведущей в библиотеку лестницы.
"Он там! Держи!" — закричал Вильгельм. Мы метнулись к
лестнице. Вильгельм одолел расстояние в несколько прыжков. Я
из-за фонаря бежал медленнее и поневоле отстал. Кто-то
спотыкался, цеплялся, валился, грохотал по ступенькам. Потом
все смолкло, и под лестницей в свете фонаря я увидел лежащего
Вильгельма, а рядом — книгу большого формата в тяжелом
переплете и с застежками из металла. Вильгельм смотрел на книгу
с выражением необычайной задумчивости.
Но вдруг опять что-то метнулось, книга исчезла, и тяжелый
шлепок послышался где-то около венанциева стола. Это кто-то
подскочил сзади, схватил и швырнул книгу в другой конец
скриптория. "Ох, я идиот! — взвыл Вильгельм. — Скорее!" Мы
ринулись обратно.
Вильгельм опять поспел первым. Я видел, как он шарит
вокруг стола Венанция. Но вдалеке, я заметил, какая-то тень
скользила по направлению к западной лестнице.
Не помня себя, я сунул фонарь Вильгельму и вслепую
рванулся к лестнице. Я трепетал всем телом, как солдат Христова
воинства, бьющийся со всеми легионами ада. Летя вниз по
лестнице, я путался в полах рясы. Это был единственный,
клянусь, единственный миг моей жизни, когда я сожалел о
вступлении в монашество. Но тут же, как молния, сверкнула
мысль, что и противник мой, должно быть, скован в движениях по
той же причине. Вдобавок, если он сумел подобрать свою книгу,
— он еще и с поклажей. Со всех ног я домчался до кухни,
выскочил из-за хлебной печи и в свете звезд, бледно озарявших
широкие сени, увидел черную фигуру, проскальзывавшую в дверь
трапезной. Дверь захлопнулась. Я с разбегу налетел на дверь.
Дернул, приоткрыл, ворвался, оглянулся — никого. Выход плотно
заложен засовом изнутри. Я стал озираться. Все было тихо и
темно. Вдруг в кухне засветилось. Я прижался к стене. На пороге
появился человек с фонарем. Я вскрикнул. Это был Вильгельм.
"Никого? Так я и думал. Конечно, он ушел не через дверь! И
не к мощам?"
"Нет, нет, он ушел отсюда, но я не могу понять..."
"Я же тебе говорил, что должны быть какие-то другие ходы.
Искать их бессмысленно. Этот незнакомец уже, вероятно, вынырнул
где-то в другом конце аббатства. С моими стеклами".
"Как с вашими стеклами?"
"Увы. Он не смог отобрать записку и довольно остроумно
вышел из положения, захватив мои зрительные стекла".
"Зачем они ему?"
"Затем, что он слышал, как мы с тобой говорили о тайной
записи! Он знает ее важность и рассудил, что без стекол я ее
прочесть не смогу. Притом он уверен, что и показывать ее я
никому не стану. Теперь все равно — что эта записка есть, что
ее нет".
"Как же он до этого додумался?"
"Во-первых, я сам объяснил их действие стекольщику.
Во-вторых, я надевал их утром в скриптории, чтоб осмотреть
бумаги Венанция. Следовательно, уже много людей знает, что этот
прибор мне необходим для чтения. На самом деле обыкновенную
рукопись я еще, может быть, и без них разберу, но, конечно, не
это, — он снова раскатал загадочный пергамент, — где
греческие записи слишком мелки, а то, что наверху, слишком
непонятно".
Он опять приблизил лист к огню, и еще ярче — будто
волшебством — проявились тайные знаки. "Венанций хотел скрыть
важные сведения и взял невидимые чернила, заметные только при
нагреве. А может, лимонный сок... Жаль, неизвестно, каким
составом он пользовался. Все может пропасть так же внезапно,
как появилось. Вот что. У тебя глаза хорошие. Давай-ка поживей
перерисуй эти знаки. Только точно. И как можно крупнее". Я все
исполнил — перерисовал, не понимая. Вышло четыре-пять строчек
совершенно чародейского вида. Воспроизведу несколько первых
знаков, чтобы дать читателю представление, с какой загадкой мы
столкнулись.
Когда я все переписал, Вильгельм глянул, держа табличку в
вытянутой руке. "Это секретная азбука. Ее надо разгадать, --
сказал он. — Знаки, очевидно, и были худо нарисованы, а ты их
еще больше изуродовал. Но все-таки можно понять, что это знаки
зодиака. Видишь в первой строчке... тут у нас... — Он еще
сильнее сощурился и еще дальше отодвинул табличку. --
...Ну-ка... Стрелец, Солнце, Меркурий, Скорпион..."
"А что они значат?"
"Если писал совсем простак, он должен был использовать
самую распространенную азбуку: Солнце — А, Юпитер — В... И
тогда первая строка выгладит так... Попробуем. Запиши...
RAIQASVL... Он осекся. — Нет, это бессмыслица, и Венанций был
не так прост. Он перетасовал азбуку, изобрел какой-то новый
ключ. Ключ мы найдем".
"А как?" — спросил я, обмирая от восхищения.
"С помощью арабской методики. Лучшие трактаты по
криптографии вышли из-под пера нехристиан. В Оксфорде я читал
кое-какие... Бэкон был тысячу раз прав, говоря, что путь к
познанию лежит через изучение языков. Абу Бахр Ахмад бен Али
бен Вашийя ан-Набати много веков назад написал свою "Книгу о
горячечной страсти правоверного мусульманина к загадкам древних
письмен", в которой привел множество рекомендаций, как
составлять и разбирать тайные азбуки, необходимые для
магического употребления, но не менее полезные и для переписки
между воинскими отрядами или между царями и их посольствами.
Мне попадались и в других книгах арабов довольно остроумные
советы. Например, замещать одну букву другой, писать слова
задом наперед, менять порядок букв: писать их через одну, а
потом все пропущенные. Кроме того, вместо букв подставляются
другие знаки, к примеру тут — зодиакальные. Нумеруются буквы
алфавита, потом буквы секретной азбуки, потом соотносятся
порядковые номера..."
"А какую систему употребил Венанций, мы не знаем..."
"Надо бы проверить все по порядку... И еще множество
других... Прежде всего при разгадывании тайного послания
полагается разгадать, что же в нем говорится".
"А после этого и разгадывать незачем!" — захохотал я.
"Не скажи. Требуется вообразить, как могут звучать первые
слова. А потом проверить, распространяется ли правило на
остальной текст. Например... В этой записке несомненно указан
путь в предел Африки. Я почти уверен. И все благодаря ритму...
Попробуй сам вдуматься в первые три слова. На буквы не гляди --
только на их количество... IIIIIIII IIIII IIIIIII... Разделим
эти слова на слоги по две-три буквы. Что выйдет? Та-та-та,
та-та, та-та-та... Тебе ничего не приходит в голову?"
"Нет... ничего..."
"А мне приходит, Secretum finis africae...1 Посмотрим. В
последнем слове первая и шестая буква должны совпасть. Так и
есть: в обоих случаях знак Земли. Первая буква первого слова --
S — должна быть та же, что и последняя буква второго...
Прекрасно. Она тоже повторяется. Знак Девы. Похоже, мы на
верном пути. Тем не менее, увы, не исключается, что это цепь
совпадений. Надо искать закономерность".
"Где искать?"
"В голове. Придумывать. И проверять. Па эти забавы с
проверками, видимо, уйдут сутки. Больше — вряд ли. Потому что,
запомни, нет такой цифири, которая при умении и терпении не
поддалась бы разгадке. Но сейчас у нас времени нет. Надо
осмотреть библиотеку. Кроме того, без зрительных стекол вторую
часть записки мне все равно не прочесть, и тут ты мне, к
сожалению, не поможешь, ибо на твой взгляд..."
"Еллинские письмена, невразумительны зело..." — униженно
лепетнул я.
"Вот именно. Теперь видишь, сколь прав был Бэкон. Учись!
Но не будем унывать. Возьмем пергамент и твои выписки и
отправимся в библиотеку. Я чувствую, что теперь и десять
легионов ада меня не остановят".
Я поспешно перекрестился. "А кто же с нами сейчас
сражался? Бенций?"
"Бенций с ума сходит от любопытства — что у Венанция на
столе... Но, по-моему, на такие каверзы он не способен. К тому
же он вроде бы предлагал нам союз... Да и слишком труслив,
чтобы соваться ночью в Храмину..."
"Значит, Беренгар? Или Малахия?"
"Беренгар. С него станется. К тому же... Он в ответе за
книгохранилище. Он терзается муками совести, знает, что выдал
важную тайну, в результате чего книгой завладел Венанций.
Должно быть, Беренгар старался вернуть книгу на место.
Подняться в библиотеку мы ему не дали. Теперь он, надо думать,
прячет се где-то в аббатстве. Возможно, мы сумеем захватить его
с поличным — если Бог поможет,-- когда он понесет книгу на
место..."
"Но те же мотивы могли быть у Малахии..."
"Вряд ли. Малахия имел сколько угодно времени, чтоб
обыскать стол Венанция. Ведь он оставался здесь один --
закрывать здание. Я много думал об этом, но помешать не мог.
Теперь мы видим, что опасался я напрасно: обыска он не устроил.
Делаем вывод: Малахия не знает, что Венанций пробирался в
библиотеку и что-то выносил. Однако это знают Беренгар и
Бенций... а также ты и я. Мог еще знать Хорхе — из исповеди
Адельма, — но, разумеется, это не он с такой скоростью
улепетывал по винтовой лестнице..."
"Значит, либо Беренгар, либо Бенций". "А почему не
Пацифик Тиволийский или не какой-нибудь еще монах из тех,
с которыми мы сегодня говорили? И не стекольщик Николай
которому известно назначение моих линз? И не этот странный
Сальватор, который, как мне намекали, неизвестно зачем
повадился по ночам в Храмину? Надо всегда следить, чтобы круг
подозреваемых лиц без веских причин не суживался. Этот Бенций
хочет принудить нас искать только в одном направлении. Кто
знает — вдруг Бенцию это выгодно?"
"С виду он честен".
"Безусловно. И учти, что первейший долг порядочного
следователя — подозревать именно тех, кто кажется честным".
"Какая гадость работа следователя", — сказал я.
"Поэтому я ее оставил. Но видишь — приходится браться за
старое. Пошли в библиотеку".
Второго дня НОЧЬ,
где удается наконец попасть в лабиринт, увидеть непонятные
видения и, как положено в лабиринтах, — заблудиться
Мы снова двинулись наверх, теперь уже по восточной
лестнице, так как она вела и выше — на библиотечный этаж.
Фонарь плыл перед нами в высоко поднятой руке. Я припоминал
рассказ Алинарда о лабиринте и готовился встретить любые ужасы.
И был удивлен, когда, вступив в таинственную запретную
область, мы увидели небольшую семиугольную комнату, лишенную
окон, пропахшую прахом и плесенью. Именно этот запах, как
обнаружилось после, царил на всем этаже. Словом, ничего
пугающего.
Комната, как сказано, была о семи стенах. В четырех из них
между вмурованными в камень столпами открывались просторные
двери-проемы, увенчанные полукруглыми арками. Вдоль глухих же
стен шли огромные шкапы, аккуратно уставленные книгами. Над
каждым прибита дщица с номерами; то же отдельно над каждой
полкой. Несомненно здесь воспроизводилась та самая цифирь,
которую мы видели в каталоге. Посреди комнаты стол, на нем
снова книги. Пыль на всех томах лежала не слишком толстым слоем
— значит, их достаточно регулярно протирали. Пол тоже был
относительно чист. На одной из стен поверх арки тянулась
надпись крупными литерами: Apocalypsis lesu Christi. Шрифт был
старинный, однако надпись нисколько не выцвела. Позднее мы
разглядели, что это достигалось особой техникой: буквы были
вырезаны глубоким рельефом на камне, а потом залиты краской.
Такая отделка часто применяется в церквах.
Мы прошли в одну из арок. Новая комната, на этот раз с
окном, куда вместо стекол вставлены гипсовые пластины, две
стены глухих, одна с проходом, таким же, как предыдущий, сквозь
который мы вошли. За ним новая комната, в ней тоже две глухих
стены, одна с окошком и одна с проходом, уводившим в следующие
помещения. И в этих двух комнатах имелись надписи тем же
шрифтом, что в предыдущем зале, но иного содержания. Первая
надпись гласила: "Super thronos viginti guatuor"1, вторая --
"Nomen illi mors"2. В прочих отношениях эти две комнаты, хотя и
меньшие, чем самая первая, и не семиугольные, как та, а
четырехугольные, не отличались от нее убранством: шкапы с
книгами, посередине стол.
Перешли в третью комнату. Она оказалась пустой — ни книг,
ни вывески. Зато под окном каменный алтарь. Три дверных проема:
один тот, из которого мы вышли, другой вел в семиугольную
комнату — ту самую, с которой мы начали, — третий уводил в
новое помещение, похожее на все прежние, но с новой надписью:
"Obscuratus est sol et aer"3. Отсюда был проход в следующую
комнату с вывеской "Fasta est grando et ignis"4. Тут других
дверей не было, то есть этот зал представлял собой тупик, из
которого всякому вошедшему оставалось только повернуть обратно.
"Разберемся, — сказал Вильгельм. — Пять квадратных
комнат, или вернее слегка трапециевидных, в каждой по окну...
Эти комнаты окружают семиугольный зал без окон, но с
лестницей... Элементарно, милый Адсон. Мы в восточной башне.
Каждая башня снаружи имеет пять граней, пять окон. Вот и все.
Эта пустая комната смотрит на истинный восток — так же как и
хор церкви — и на рассвете солнечные лучи прежде всего озаряют
алтарь. По-моему, это весьма правильно и благопристойно.
Единственное, что тут необычно, — гипсовые стекла. Хитрая
выдумка. Днем они прекрасно проводят свет. А ночью скрадывают
все — даже лунное сияние. Вообще-то не ахти какой лабиринт.
Надо посмотреть, куда ведут две остальные двери семиугольного
зала. Думаю, что здесь я не заблужусь".
Учитель ошибался. Создатель библиотеки оказался хитрее,
чем думал Вильгельм. Не могу толком объяснить, в чем было дело,
но с тех пор, как мы вышли из башни, продвигаться становилось
все труднее. Попадались комнаты с двумя, а то и тремя дверьми.
В каждой было по окну — даже в тех, куда мы переходили из
других комнат, также имевших окна, причем полагая, будто
направляемся в центр Храмины. Везде одинаковые шкапы и столы,
одинаковые ряды книг. Ничто не помогало отличать одну комнату
от другой. Мы попробовали сверяться с надписями. Вторично
наткнувшись на вывеску "In diebus illis"1, мы решили было, что
это та самая комната, из которой мы недавно вышли. Но в той
напротив окна имелась дверь, уводившая в соседний зал,
определенно именовавшийся "Рrimogenitus mortuorum"2; а здесь
размещенная на том же месте дверь вела в комнату "Apocalypsis
lesu Christi", то есть называвшуюся так же, как самый первый
семиугольный зал, но только он был семиугольный, а эта комната
— трапециевидная. Так мы пришли к выводу, что одни и те же
надписи повторяются в разных помещениях. Две комнаты с
вывесками "Apocalypsis" оказались совсем рядом; дальше шла
комната с новой надписью — "Cecidit de coelo stella magna"3.
Происхождение этих надписей было очевидно — Откровение
Иоанна. Но мы не могли уяснить ни цель, ни логику их
размещения. Еще сильнее запутывалось дело из-за того, что
некоторые — немногие — вывески были выполнены в алом, а не в
черном цвете.
Нас снова занесло в семиугольный первый зал (его мы
узнавали безошибочно — там была лестница в скрипторий). Отсюда
имело смысл продвигаться строго последовательно в избранном
направлении, скажем, в правую сторону. Однако пройдя три
комнаты, мы уперлись в стену. Отсюда путь лежал только вбок,
через дверь в боковой стене. Там была комната снова с двумя
дверьми — ломать голову не приходилось, — а за ней цепочка из
четырех комнат и опять тупик. Из тупика мы вернулись в
предыдущее помещение. Оставался еще один, неизведанный проем.
Мы поспешили туда, миновали какую-то новую комнату — и
оказались опять в исходном семиугольном зале.
"Как называлась последняя комната, из которой мы
возвратились?" — спросил Вильгельм. Я напрягся и вспомнил:
"Equus albus"4.
"Прекрасно. Найти сумеем?"
Найти ее мы сумели. Теперь из комнаты "Equus albus" мы
повернули не туда, куда прежде, а в помещение, осененное
вывеской "Gratia vobis et pax"5, а оттуда, повернув направо,
попали в какую-то новую анфиладу, которая, похоже, назад не
вела. Хотя и там мы натолкнулись на все те же "In diebus illis"
и "Primogenitus mortuorum" (новые это были комнаты? или уже
виденные?) — но зато в следующем зале обнаружили надпись
определенно до тех пор не встречавшуюся: "Tertia pars combusta
est"1. И тут мы обнаружили, что запутались и уже не можем
соотнести свое положение в пространстве с первоначальным — с
восточной башней.
Подняв фонарь высоко над головою, я наугад шагнул в
боковую комнату. И вдруг навстречу мне из темноты поднялось
какое-то чудище уродливого сложения, клубящееся и зыбкое, как
призрак.
"Дьявол!" — закричал я. Светильник чуть не раскололся об
пол, а я, весь помертвев, забился в объятиях Вильгельма. Тот
подхватил фонарь, мягко отстранил меня и двинулся вперед с
решительностью, на мой взгляд сверхъестественной. Надо думать,
он тоже увидел это существо, так как вздрогнул и отскочил.
Затем вгляделся внимательнее, снова поднял фонарь и ступил
вперед. И захохотал. "Ну, это ловко! Да тут же зеркало!"
"Зеркало?"
"Зеркало, зеркало, храбрый рыцарь. Только что в скриптории
ты с такой отвагой кинулся на живого врага! А тут увидел
собственную тень — и чуть не умер. Кривое зеркало. Увеличивает
и искажает фигуру".
Он за руку подвел меня к стене напротив двери. Волнистая
блестящая поверхность, теперь освещенная фонарем с близкой
точки, отразила нас обоих в гротескно уродливом виде. Наши
фигуры расплывались, кривлялись и то вырастали, то съеживались,
стоило сделать хоть шаг.
"Тебе следует почитать трактаты по оптике, — с
удовольствием пояснил Вильгельм, — хотя бы те, которые
несомненно были известны основателям этой библиотеки. Лучшие из
них — арабские. Перу Альхацена принадлежит трактат "О зримых
явлениях", где с совершеннейшими геометрическими чертежами
изложены свойства зеркал — как тех, которые благодаря форме
своей поверхности увеличивают самые мелкие предметы (сходным
действием обладают и мои линзы), так и тех, которые дают
перевернутое, косое, сдвоенное или счетверенное изображение.
Бывают зеркала, превращающие карлика в великана или великана в
карлика".
"Господи Иисусе! — вскричал я. — Так вот откуда берутся
призраки, ужасающие всех бывших в библиотеке?"
"Возможно. Во всяком случае отлично придумано, --
Вильгельм читал надпись над зеркалом: "Сuper thronos viginti
quatuor". — Это мы уже видели. Но в той комнате не было
зеркала. А в этой, наоборот, нет окон, хотя она и не
семиугольная. Где же все-таки мы находимся? — Он осмотрелся и
подошел к шкалу. — Адсон, из-за этих несчастных oculi ad
legendum2 я совершенно беспомощен. Прочти мне несколько
названий".
Я взял наугад одну книгу. "Здесь не написано".
"То есть как? Вот же надпись! Где ты читаешь?"
"Это не надпись. Это не буквы алфавита. И не греческие
--их бы я узнал. Какие-то червяки, змейки, мушиный кал..."
"А, по-арабски. И много таких?"
"Довольно много. А, вот — волею Господней — одна
по-латыни. Аль... аль-Хорезми, "Тавлеи"..."
"Астрономические табулы! Таблицы аль-Хорезми в переводе
Аделярда Батского! Редчайшая книга! Дальше!"
"Иса ибн Али, "О зрении...", Алькинди, "О лучеиспускании
звезд"". "Теперь посмотри на столе".
Я приподнял крышку огромного лежавшего на столе тома "О
тварях". Он открылся на изумительной миниатюре, изображавшей
очень красивого единорога.
"Хорошая работа, — кивнул Вильгельм, который рисованные
образы различал лучше, чем литеры. — А та книга?".
Я прочел: ""О чудищах различнейших пород". Здесь тоже
иллюстрации, но по виду более старинные".
Вильгельм сощурился, вглядываясь в лист. "Это ирландская
монастырская миниатюра примерно пятисотлетней давности. Книга с
единорогом, судя по всему, значительно более поздняя, похоже --
французской школы".
И снова я поразился его учености. Мы отправились дальше.
Прошли в следующую комнату, оттуда — в анфиладу из четырех
залов, в каждом по окну, каждый заполнен книгами на незнакомых
языках. В некоторых шкалах стояли сочинения по магии и
оккультизму. Но в конце концов мы опять уперлись в стену и были
вынуждены проделать весь путь в обратном направлении, так как в
последних пяти комнатах никаких боковых выходов и ответвлений
не наблюдалось.
"Исходя из наклона внутренних углов комнат, — сказал
Вильгельм, — можно предположить, что мы в другой пятигранной
башне. Но центрального семиугольного зала что-то не видно.
Наверное, я ошибаюсь".
"А окна? — спросил я. — Откуда тут вообще столько окон?
Не могут же все комнаты выходить на улицу".
"Почему? А внутренний колодец? Многие окна смотрят
вовнутрь, в восьмиугольный двор. Днем это, вероятно,
ощущается... за счет неодинаковой яркости освещения... Днем,
думаю, мы сумели бы определить и взаимное расположение комнат
по углу падения солнечных лучей. Однако сейчас ночь, а ночью
все окна одинаковы. Пошли назад".
Мы вернулись в зал, где зеркало. Оттуда был проход вбок
через третью, еще неопробованную дверь. Дальше открывалась
анфилада из трех-четырех комнат. И вдруг мы заметили, что в
самой последней комнате горит свет.
"Там кто-то есть!" — вскрикнул я сдавленным голосом.
"В таком случае он уже видел наш фонарь", — глухо
отозвался Вильгельм. Фонарь он, впрочем, тут же прикрыл рукой.
Мы застыли. Тянулась минута, за ней другая. Свет в дальней
комнате мерцал все так же, не угасая и не усиливаясь, движения
не было слышно.
"Может быть, это только светильник, — сказал Вильгельм.
— Один из тех, которые тут расставлены нарочно, чтобы внушить
монахам, будто в библиотеке обитают привидения. Надо разузнать,
что это. Ты оставайся, загораживай свет, а я подберусь и
посмотрю, что там".
Я, все еще не в силах успокоиться, что свалял такого труса
у зеркала, ухватился за эту возможности оправдать себя в глазах
Вильгельма и поспешно перебил его: "Нет уж, пойду я. А вы
побудьте тут. Я ловчее, меньше и легче. Если увижу, что там все
в порядке, — кликну вас".
Так я и сделал. Вжался в стену и бесшумно двинулся на
огонь, крадучись, как кот — или как послушник, пробирающийся
ночью в кладовую за козьим сыром (по этой части в Мельке я не
знал себе равных). Вот наконец и освещенная комната. Я пополз
по стене и укрылся за колонной, служившей дверным косяком.
Заглянул внутрь. Никого. На столе зажжена лампада и сильно
коптит. Лампада иной формы, чем наш фонарь, — больше
напоминает низкое кадило, а в нем даже не горит, а как-то вяло
тлеет непонятная густая масса, и все завалено легким пеплом.
Я набрался храбрости и вошел. На столе возле кадила --
открытая книга с пестрым рисунком. Я глянул на страницу. По ней
тянулись четыре яркие ленты — желтая, цвета киновари,
бирюзового и жженой кости. Из-за лент выглядывало чудище:
страхолюдное собою, некий дракон о десяти головах, цеплявшийся
хвостом за небесные светила и сшибавший оные на землю. И
внезапно прямо у меня на глазах эта зверюга ожила и
зашевелилась. Чешуя посыпалась с ее хвоста, и как будто тысяча
серебряных блях взлетела в воздух и стала кружиться вокруг моей
головы. Я отпрянул и увидел, как валится вниз потолок комнаты,
чтоб расплющить меня об пол. Множество змей шуршало и свистело
повсюду, ходило кругами, но не страшно, а как-то даже приятно,
и явилась жена одетая в свет, которая приблизила рот к моему
рту и стала дышать в лицо. Я оттолкнул ее обеими руками, но
руки как будто уперлись в книжный шкап, и тут же книги начали
разрастаться до необычайной величины. Я уже не понимал, где я,
кто я, где земля, где небо. Посреди комнаты показался Беренгар,
смотревший со злорадной усмешкой, весь сочась похотью. Я закрыл
лицо руками, но мои руки почему-то переродились в жабьи лапы --
скользкие, липкие, перепончатые. Наверное, я кричал. Рот залило
страшной горечью.
...Закладка в соц.сетях
