Жанр: История
Рассказы
... же, она
должна лежать в этой впадине!" Ганешин стал наклонять объективы
аппарата вниз. Смутное темное пятно появилось с края рамки. Ганешин
быстро повернул рычажок. Пятно передвинулось в середину, приблизилось
и вытянулось. Неясные края его стали резкими. Черный цвет опять стал
казаться красным... Молодая женщина за спиной Ганешина слабо
вскрикнула, сейчас же зажав рот рукой. Яйцеобразный аппарат,
наклонившись, стоял в центре рамки, казавшейся теперь прозрачным
стеклом. Четкость изображения была настолько велика, что ясно виден
был свисавший сверху кусок оборванного троса, толстые петли
спасательных скоб и отсвет на иллюминаторе, который смотрел на
моряков, как блестящий гранатово-красный загадочный глаз.
- Иллюминаторы у батисферы со всех четырех сторон, значит, они
уже видят нас, - объяснил Ганешин жене Милльса. - Сейчас самое главное
- посмотрим, живы ли... - Ганешин поспешно поправился: - ...попробуем
поговорить с ними.
Он щелкнул чем-то и положил длинные пальцы на кнопку.
Соответственно движениям пальцев экран гас и вспыхивал снова.
Присутствующие сообразили, что, гася и вновь зажигая осветитель,
Ганешин посылал в окно батисферы световые сигналы морзе. Много раз
повторив один и тот же вопрос, Ганешин выключил свет и замер в
ожидании ответа перед погасшим экраном. Все собравшиеся в тесной каюте
затаили дыхание, сдерживая волнение решающей минуты. Она прошла -
экран оставался черным. Медлительно и зловеще потянулась вторая
минута, и тут в темноте экрана возник яркий бирюзовый огонек, исчез,
вспыхнул ярче и разлился широким синим кругом - безмолвный ответ,
принесенный светом со дна океана.
- Живы! Передайте на "Риковери", пусть подходят зацеплять
батисферу! - радостно закричал Ганешин, В это время синий свет замигал
подобно сигнальному фонарю. - Они говорят... - обернулся Ганешин к
жене Милльса, но услышал вздох и мягкое падение тела.
- Отнесите в рубку, врача к ней! - обратился Щитов к подбежавшим
людям. - Не выдержала, бедняжка. Почти трое суток... Ну, что там? -
обратился он к Ганешину.
- Передают, что оба живы, экономят кислород как могут, но больше
двух часов не протянут. Батисфера в порядке, не отделился груз... -
читал мелькавшие на экране вспышки Ганешин. - "Не можем понять,
как..." Не поймете, подождите, - вслух отозвался моряк и услышал гудок
американского судна.
Спуск тросов с захватами уже начался. Синий круг на экране погас,
и сейчас же замигал прожектор телевизора. Ганешин передал запертым в
батисфере людям о принимаемых мерах к спасению.
Еще час прошел в беспрерывном наблюдении в окно телевизора.
Свистки, крики в мегафон, шум машины американского судна, шипенье пара
и грохот лебедок разносились над морем. А людям в батисфере оставался
еще час жизни - шестьдесят минут, - когда уже почти шестьдесят часов
усилий сотни людей не дали результата.
Незаметно и внезапно подошла победа. Огромные храпцы,
опускавшиеся с "Риковери" по указаниям Ганешина, ухватили за боковую
скобу, громко рявкнул гудок "Аметиста", и в тот же миг машинист на
лебедке "Риковери" переставил муфту на обратный ход. Медленно вышла
слабина громадного, в руку толщиной, троса, барабан заскрипел от
напряжения: гибкий стальной канат, сплетенный из двухсот двадцати двух
проволок, вместе с батисферой весил шестьдесят тонн - в три раза
больше допустимой рабочей нагрузки.
Трос выдержал. В голубом сиянии экрана телевизора батисфера
качнулась, выпрямилась, дернулась вверх и медленно начала подниматься.
Ганешин, вращая объективы, некоторое время следил за ней, пока она не
скрылась, выключил ток, зажег свет в лаборатории и, постояв немного,
чтобы привыкли глаза, вышел на палубу. Телевизор был более не нужен.
Все внимание сосредоточилось теперь на лебедке "Риковери", медленно
извлекавшей из глубины непомерную тяжесть. Капитан Пенланд неотрывно
смотрел на аккуратно ложившиеся на барабан витки, вычисляя в уме
скорость подъема - сорок минут оставалось до рокового срока. "Не
успеем, задохнутся..."
Взяв на свои плечи смертельный риск, Пенланд приказал ускорить
подъем. В напряженном молчании лебедка застучала чаще, барабан стал
вращаться быстрее. Прошло еще несколько минут. Острый свист пара
рассек вдруг однообразный шум лебедки. Лебедка сделала несколько
быстрых оборотов; мгновенно побледневший машинист перебросил рычаг на
"стоп". "Трос!.." - испуганно выкрикнул кто-то. Ужас приковал людей на
обоих судах к месту и заставил одним движением вытянуть шеи,
вглядываясь за борт. Пенланд мгновенно вспотел, во рту пересохло,
мысли разбежались. Он не мог командовать, да и не знал, что
скомандовать. Но тут из медленного колыхания волн быстро выскочил
огромный голубой яйцеобразный предмет, исчез в столбе брызг и через
секунду плавно закачался в белом кольце пены.
Это внезапно отделился груз батисферы, она рванулась кверху, и
храпцы автоматически раскрылись, освободив аппарат от тяжести троса.
Люди разразились победными кликами, сейчас же покрытыми могучим ревом
четырех гудков. Суда бросали в простор океана весть о новой победе
человеческого разума и воли.
Ганешин стоял, расставив ноги, и пристально смотрел на спасенную
им батисферу. Щитов положил свою тяжелую руку на его плечо:
- Леонид Степанович, адмирал запрашивает о результатах.
- Сейчас иду. Ты распорядись поднимать телевизор... А как наша
гостья?
- Я отправил ее назад, там она нужнее, - улыбнулся Щитов. - Она
так и смотрела во все стороны, видимо, искала тебя - благодарить.
Ганешин слабо махнул рукой и направился в радиорубку. Батисферу
уже буксировали к "Риковери". Выходя из радиорубки, Ганешин снова
увидел Щитова.
- Я тебе вот что хочу сказать, - строго и серьезно произнес
Щитов, - насчет твоего телевизора. Я его напрасно ругал... -
Дальнейшие слова его были заглушены ревом моторов нашего самолета,
взмывшего в высоту.
Ганешин крепко пожал протянутую ему руку приятеля.
- Что дальше будем делать? - спросил Щитов.
- Как - что? - удивился Ганешин. - Закончим подъем телевизора и
пойдем своей дорогой.
- А разве ты к ним не поедешь? - воскликнул капитан. - Я и шлюпку
приказал не поднимать.
- Нет, не поеду.
- Вот диво! Разве не интересно посмотреть на спасенных,
расспросить? Они ведь тоже изучают дно...
- Конечно, интересно, но, понимаешь... - Ганешин шутливо
сморщился: - Ведь будут благодарить... Жена инженера смотрела такими
глазами... А мы сейчас дадим ход и удерем.
На судне американской экспедиции были заняты подъемом и
отрыванием батисферы и не заметили, как советский корабль быстро
поднял шлюпку и телевизор. "Аметист" запросил о здоровье спасенных,
получил ответ, что "слабы, но вне опасности", развернулся и начал
набирать ход. Американцы с недоумением смотрели на действия "Аметиста"
и только тогда, когда на фалах нашего судна взвился сигнал
традиционного прощания, поняли, в чем дело. Сигнальщик с "Риковери"
отчаянно замахал флажками, но "Аметист" увеличил ход, и только мощный
гудок и махавшие бескозырками матросы посылали дружеский прощальный
привет. Спасенные исследователи, офицеры и матросы, как один человек,
смотрели вслед белому кораблю, становившемуся все меньше и меньше в
солнечной дали. Внезапно гулкий грохот орудий раскатился над зелеными
волнами: крейсер дал салют удалявшемуся "Аметисту". Опять и опять
гремели орудия. В ответ на "Аметисте" взвились звезды и полосы
Америки.
Советское судно как ни в чем не бывало шумело винтами, рассекая
тихоокеанские волны. Ганешин наблюдал за уборкой телевизора, мечтая о
мягкой койке: спасение американской батисферы далось ему не даром. С
мостика послышался голос Щитова:
- Леонид Степанович, иди-ка, вызывают американцы. - В словах
капитана звучала дружеская насмешка. - Техника тебя все равно
достанет, даже из глубины океана.
Американцы вызывали "Аметист" по имени, без позывных, и название
драгоценного камня настойчиво звучало в эфире. Радиоаппарат выстукивал
любезные слова благодарности, просьбу сообщить фамилию командира,
руководившего спасением, восхищение беспримерной работой русских
моряков, чудесным изобретением. В сухое потрескиванье радио с
"Риковери" вдруг вмешалось резкое щелканье позывных "Аметиста",
характерное для мощной радиостанции нового линкора. Радист простучал
ответ, и Ганешин выслушал четкие сигналы, славшие привет американской
экспедиции и поздравления личному составу "Аметиста". Особенное
удовольствие адмирал выражал Ганешину. Ответив командующему, Ганешин
приказал радисту:
- Передайте на "Риковери" начальнику американской
океанографической экспедиции Милльсу: "Командующий советским
Тихоокеанским флотом только что передал вам поздравление со спасением
и пожелания дальнейших успехов в вашей отважной работе".
Через пять минут Ганешин крепко спал у себя в каюте.
Осенний владивостокский дождь лил нескончаемыми потоками, хлестал
в высокое окно кабинета Ганешина. Моряк перечитывал, собираясь
отвечать, письмо от обоих спасенных им полтора месяца назад
американских ученых. Догадливые люди направили письмо на имя
командующего с просьбой передать Ганешину, разыскать которого не
составило для адмирала затруднения.
"Только тот, кто провел в безнадежности и отчаянии шестьдесят
часов на недоступном дне океана, может понять, что сделали вы, -
писали ученые. - Несколько часов изо всех сил мы пытались отделить с
помощью винтового пресса присосавшийся груз, задыхаясь и обливаясь
потом в леденящем холоде батисферы. Нельзя передать, что пережили мы,
уже впадая в тупое безразличие перед лицом неотвратимой судьбы, когда
увидели свет в иллюминаторах и поняли ваши сигналы. С этой
незабываемой минуты мы живем с твердой верой в безграничную силу
человека, в его светлое будущее, в то, что нет одиночества даже в
самых смелых, еще не понятых миром исканиях..."
Перечитав письмо, Ганешин начал писать ответ. "На вопрос, как я
достиг таких результатов в завоевании океанских глубин, мне трудно
ответить. Пожалуй, главное здесь было в точной направленности
поставленных задач и, конечно, в огромных материальных возможностях.
Первое дал мне наш старый ученый, который несколько лет назад призывал
нас, моряков, помочь науке найти "глаза" и "руки", которые могли бы
достать океанское дно. Он же показал нам, на что способен человек в
борьбе с морем, рассказав о замечательном атолле Факаофо. Второе дала
мне родная страна.
Я только развил идею, отказавшись пока от необходимости опускать
человека в пучины океана и заменив его прибором, не нуждающимся в
воздухе и не боящимся страшного давления. Так возник мой телевизор -
"глаз" человека, опущенный на дно, таковы будут мои бурильные приборы
для взятия коренных пород со дна океана - эти протянутые на дно
"руки". Вспомните глубоководных животных. Некоторые из них обладают
глазами на длинных стебельках; вот что натолкнуло меня на мысль
использовать телевизор..."
Ганешин писал еще некоторое время, задумался, потом быстро
закончил: "Поэтому я считаю, что ваша благодарность должна быть
направлена не мне лично, а моей стране, моему народу. Поддержка,
помощь правительства, огромного коллектива флота, разных людей, от
ученого до слесаря, - всего, одним словом, что является для меня моей
Родиной, - привели к тем достижениям, которые показались вам почти
сверхъестественным могуществом. И это только начало, мы будем
продолжать..."
Ганешин кончил письмо, встал и подошел к окну. По стеклам
струилась вода, сквозь которую, будто очень далекий, виднелся поросший
дубами скалистый мыс.
1944
Иван ЕФРЕМОВ
БЕЛЫЙ РОГ
В бледном и знойном небе медленно кружил гриф.
Без всяких усилий парил он на огромной высоте, не шевеля широко
распластанными крыльями.
Усольцев с завистью следил, как гриф то легко взмывал кверху,
почти исчезая в слепящей жаркой синеве, то опускался вниз сразу на
сотни метров.
Усольцев вспомнил про необычайную зоркость грифов. И сейчас, как
видно, гриф высматривает, нет ли где падали. Усольцев невольно
внутренне содрогнулся: пережитая им смертная тоска еще не исчезла.
Разум успокоился, но каждая мышца, каждый нерв слепо помнили пережитую
опасность, содрогаясь от страха. Да, этот гриф мог бы уже сидеть на
его трупе, разрывая загнутым клювом обезображенное, разбитое тело...
Засыпанная обломками разрушающихся обнаженных скал долина была
раскалена как печь. Ни воды, ни деревца, ни травы - только камень,
мелкий и острый внизу, обрывисто громоздящийся угрюмой массой вверху.
Разбитые трещинами утесы, нещадно палимые солнцем...
Усольцев поднялся с камня, на котором сидел, и, чувствуя
противную слабость в коленях, пошел по скрежетавшему под ногами щебню.
Невдалеке, в тени выступающей скалы, стоял конь. Рыжий кашгарский
иноходец насторожил уши, приветствуя хозяина тихим и коротким ржанием.
Усольцев освободил повод, ласково потрепал лошадь по шее и вскочил в
седло.
Долина быстро раскрылась перед ним: иноходец вышел на простор.
Ровный уступ предгорий в несколько километров ширины круто спускался в
бесконечную степь, затянутую дымкой пыли и клубящимися струями
нагретого воздуха. Там, далеко, за желто-серой полосой горизонта,
лежала долина реки Или. Большая быстрая река несла из Китая свою
кофейную воду в зарослях колючей джидды и цветущих ирисов. Здесь, в
этом степном царстве покоя, не было воды. Ветер, сухой и горячий,
шелестел тонкими стеблями чия[Чий - высокий, растущий пучками злак
среднеазиатских степей.].
Усольцев остановил иноходца и, приподнявшись на стременах,
оглянулся назад. Вплотную к ровной террасе прилегала крутая
коричневато-серая стена, изрезанная короткими сухими долинами,
разделявшими ее гребень на ряд неровных острых зубцов. Посредине, как
главная башня крепостной стены, выдавалась отдельная отвесная гора. Ее
изрытая выпуклая грудь была подставлена знойным ветрам широкой степи,
а на самой вершине торчал совершенно белый зубец, слегка изогнутый и
зазубренный. Он резко выделялся на фоне темных пород. Гора была
значительно выше всех других, и ее острая белая вершина походила на
высоко взметнувшийся в небо гигантский рог.
Усольцев долго смотрел на неприступную гору, мучимый стыдом. Он,
геолог, исследователь, отступил, дрожа от страха, в тот самый момент,
когда, казалось, был близок к успеху. И это он, о ком говорили как о
неутомимом и стойком исследователе Тянь-Шаня! Как хорошо, что он
поехал один, без помощников! Никто не был свидетелем его страха.
Усольцев невольно огляделся кругом, но палящий простор был безлюден -
только широкие волны ветра шли по заросшей чием степи и лиловатое
марево неподвижно висело над уходившей на восток горной грядой.
Иноходец нетерпеливо переступал с ноги на ногу.
- Что же, Рыжик, пора нам домой, - тихо сказал геолог коню.
И тот, словно поняв, выгнул шею и двинулся вдоль уступа.
Маленькие крутые копыта отбивали частую дробь по твердой почве.
Быстрая езда успокаивала душевное смятение геолога.
С крутого спуска Усольцев увидел стоянку своей партии. На берегу
небольшого ручья, под сомнительной защитой филигранных серебристых
ветвей джиддовой заросли, были раскинуты две палатки и поднимался едва
заметный столбик дыма. Подальше, уже на границе степи, стоял толстый
карагач, словно обремененный тяжестью своей густой листвы. Под ним
виднелась еще одна высокая палатка. Усольцев посмотрел на нее и
отвернулся с привычным ощущением грусти.
- Ребята не вернулись еще, Арслан?
Старообразный рабочий-уйгур, мешавший плов в большом казане,
подбежал к лошади.
- Я сам расседлаю, а то пригорит у тебя плов... Есть не хочу,
жарко...
Узкие темные глаза уйгура внимательно взглянули на Усольцева.
- Наверно, опять Ак-Мюнгуз[Ак-Мюнгуз - Белый Рог (уйгурск.).]
ездил?
- Нет... - Усольцев чуть-чуть покраснел. - В ту сторону, но мимо.
- Старики говорят - Ак-Мюнгуз даже орел не садится: он острый,
как шемшир[Шемшир - меч.], - продолжал уйгур.
Усольцев, не отвечая, разделся и направился к ручейку. Холодная
прозрачная вода дробилась на острых камнях и издалека казалась лентой
измятого белого бархата. Звонкое переливчатое журчание было исполнено
отрады после мертвых, раскаленных долин и свиста ветра.
Усольцев, освеженный умыванием, улегся в тени под зонтом, закурил
и погрузился в невеселые думы...
Сознание поражения отравляло отдых, вера в себя пошатнулась.
Усольцев пытался успокоить свою совесть размышлением о признанной
недоступности Белого Рога, но это ему не удалось. Глубоко задетый
своей неудачей, он невольно потянулся к той, которая уже давно была
его неизменным другом, но только... в мечтах.
Сегодняшняя неудача надломила волю. Вопреки давно принятому
решению, Усольцев поднялся и медленно пошел к высокой палатке под
карагачем. Он вспоминал недавний разговор.
"Что пользы говорить об этом? - сказала она. - Все давно глубоко
запрятано, покрылось пылью..." - "Пылью?" - гневно спросил Усольцев и
ушел, не сказав ничего, чтобы не возвращаться больше. Это было два
года назад, а теперь работа снова нечаянно свела их вместе: она
заведовала шлиховой партией, обследовавшей район его съемки. Уже
больше двух недель палатки обеих партий стоят рядом. Но она так же
далека и недостижима для него, как... Белый Рог.
И вот он, избегавший лишних встреч, обменивавшийся с ней только
необходимыми словами, идет к ее палатке. Еще одно поражение, еще одно
проявление слабости...
Ну, все равно!..
На ящике у палатки сидела и шила полная девушка в круглых очках.
Она дружелюбно приветствовала Усольцева.
- Вера Борисовна в палатке? - спросил геолог.
- Да, читает запоем весь день.
- Входите, Олег Сергеевич, - раздался из палатки мягкий, чуть
насмешливый голос. - Я узнала вас по походке.
- По походке? - переспросил Усольцев, откидывая полу входа. - Что
вы нашли в ней особенного?
- Она у вас такая же угрюмая, как и вы сами!
Усольцев вспыхнул, но сдержался и осторожно заглянул в строгие
серые, с золотыми искорками глаза.
- Что-нибудь случилось?
- Ничего не случилось, - поспешно проговорил Усольцев. - Вы ведь
скоро уезжаете, я и зашел вас проведать на прощание.
- А у меня сегодня был день приятного безделья. Мои поехали в
Подгорный за почтой. Управление телеграфировало еще на прошлой неделе
об изменении дальнейшего плана. Должны прислать подробное
распоряжение. Работа здесь кончена, и мы на отлете... Вот прекрасная
книга, прислали по почте. Я весь день читала. Завтра тоже отдых, а там
- в новые места, скорее всего на Кегень. Жаль, что здесь все было так
неудачно. Нашли несколько кристаллов касситерита... и все. А
месторождение, когда-то бывшее наверху, давно разрушено, снесено!
- Да, если бы уцелели более высокие вершины, - согласился
Усольцев.
- Только Белый Рог, - вздохнула Вера Борисовна. - Но он
неприступен, а сверху ничего не падает: должно быть, очень крепкая
порода. Мой совет - просите сюда пушку, чтобы отбить кусок Рога, а то
плохо ваше дело: секрет останется неразгаданным, - весело закончила
она.
Усольцев протянул руку к лежавшей на чемодане книге.
- "Восхождение на Эверест". Вот чем вы зачитывались весь день!
- Чудесная книга! На ее страницах лежит отблеск вечных
гималайских вершин. Меня захватила... как бы вам сказать... не самая
атака Эвереста, а постепеннее внутреннее восхождение, которое
проделали в душе - каждый - главные участники атаки. Понимаете, борьба
человека за то, чтобы стать выше самого себя.
- Я понимаю, что вы имеете в виду, - ответил Усольцев. - Но ведь
они так и не поднялись на самую вершину Эвереста?
Глаза Веры Борисовны потемнели.
- Да, с вашей точки зрения, это было поражением. Они сами
признавали это. "Нам нет извинения, мы разбиты в этом честном
сражении, побеждены высотой горы и разреженностью воздуха", -
прочитала Вера Борисовна, взяв книгу из рук Усольцева. - Разве этого
мало - выбрать себе высокую, неимоверно трудную цель, пусть
несоразмерную с вашими данными? Вложить всего себя в ее достижение. Я
так ясно представляю себе Эверест! Роковая обнаженная, скалистая гора.
На той недоступной вершине ужасные ветры, даже снег не держится.
Вокруг - страшные пропасти. Рушатся ледники, скатываются лавины. И
люди упорно ползут наверх, вперед... Если бы мы могли почаще ставить
себе подобные завоеванию Эвереста цели!
Усольцев молча слушал.
- Но ведь только единицы способны на такие подвиги! - воскликнул
он. - И Эверест, в конце концов, он тоже только один в мире.
- Неправда, это просто неправда! У каждого могут быть свои
Эвересты. Неужели вам нужны примеры из нашей жизни? А война - разве
она не дала героев, поднявшихся выше своих собственных сил!
- Но тот, настоящий Эверест, он безусловен для всех и каждого, -
не сдавался Усольцев, - а в выборе своего Эвереста можно ведь и
ошибиться.
- Это вы хорошо сказали! - воскликнула Вера Борисовна. Она
насмешливо посмотрела на Усольцева. - В самом деле, представьте себе,
вы вкладываете все, что у вас есть, в Эверест, а на деле это
оказывается маленькая горушка... ну, хоть вроде этих наших. Какой
жалкий конец!
- Вроде этих наших? - вздрогнув, переспросил Усольцев.
И в тот же момент с потрясающей отчетливостью вспомнил, как всего
несколько часов назад он распластался на крутом каменистом откосе, по
которому, как дробь, катились мелкие угловатые кусочки щебня. Пытаясь
удержаться, он прижимался к склону всем телом. Чувствовал, что при
малейшем движении вниз или вверх он неминуемо сорвется со стометрового
обрыва. Как медленно текло время, пока он, собирая всю волю, боролся с
собой и наконец, решившись, толчком бросился в сторону, покатился,
перевернулся и повис, вцепившись скрюченными пальцами в трещины камня.
Одинокая молчаливая борьба в смертной тоске...
Усольцев вытер выступивший на лбу пот и, не прощаясь, ушел...
Четыре головы склонились над придавленной камешками картой. Палец
прораба царапал бумагу сломанным ногтем.
- Сегодня мы дошли наконец до северо-восточной границы планшета.
Вот здесь эта долина, Олег Сергеевич. Там опять сброс, впритык стоят
древние диориты. Следовательно, конец нашего островка метаморфической
толщи[Метаморфическая толща - пласты осадочных пород, измененных
влиянием давления и температуры в более глубоких слоях земной коры.] -
последняя точка.
Прораб начал развязывать мешочки, торопясь до темноты показать
образцы.
Усольцев разглядывал изученную до мельчайших подробностей карту.
За извивами горизонталей, стрелками, за цветными пятнами пород и
тектоническими линиями перед геологом вставала история окружающей
местности. Совсем недавно - что такое миллион лет по геологическим
масштабам! - низкое, ровное плоскогорье раскололось гигантскими
трещинами, вдоль которых большие участки земной коры задвигались,
опускаясь и поднимаясь. На севере образовался провал; теперь там, в
этой котловине, течет река Или и расстилается широкая степь. К югу от
того места, где стоят их палатки, поднимается уступами хребет, как
гигантская лестница. На самых высоких уступах работа воды, ветра и
солнца разрушила ровные ступени, образовав беспорядочное скопище
горных вершин. Верхние пласты на этих горах снесены. Они рассыпались и
легли рыхлыми песками и глинами на дно низкой котловины. Но вот этот
первый уступ должен хранить под покровом наносов те породы, которые
исчезли на горах: его поверхность не подвергалась размыву. Если бы
пробить верхний покров уступа шурфом или шахтой - ведь он не более
тридцати метров толщины! Но для того чтобы предпринять такую работу,
нужно знать хотя бы приблизительно, что обещает исчезнувшая на горах
верхняя толща. Ответ на этот вопрос может дать только Белый Рог: на
его неприступной вершине уцелел маленький островок верхних слоев.
Грань между темными метаморфическими породами и загадочным белым
острием видна совершенно отчетливо - падение в сторону сброса.
Следовательно, нет сомнения, что в опущенном участке эта белая порода
полностью сохранилась. А гора словно заколдована: сколько ни искал он
в осыпях разрушенной породы у ее подножия, он не смог найти ни одного
куска, отвалившегося от Рога... Какая-то вечная, несокрушимая порода
слагает белый зубец! Но ведь именно у подножия Ак-Мюнгуза были найдены
два огромных кристалла касситерита - оловянного камня...
Нет, тайну Белого Рога надо раскрыть во что бы то ни стало!
Только на этой вершине лежит ключ к рудным сокровищам, погребенным
снизу. Олово! Как нужно оно нашей стране! Это ясно сознает он, геолог.
Значит, геолог и должен сделать то, чего не могут другие - те, кто не
понимает всей важности открытия.
Уставшие за день помощники Усольцева быстро заснули. Чистый
холодный воздух опускался на теплую землю. Лунный свет струился
зеленоватыми каскадами по темным обрывам. Усольцев лежал в стороне от
палаток, подставляя ве
...Закладка в соц.сетях
