Жанр: История
Державы российской посол
...езда к цесарю.
- Не выдаст мне Алексея, тебя пошлю добывать, - говорил Петр в Париже. - У тебя
коготок цепок.
Шафиров соглашался, - да, дипломат для сего самый пригодный. Сумеет, поди,
выхватить беглеца деликатно, не доводя отношений с Веной до раздора.
Борис в душе жалел племянника и порицал. Поступок безумный, позорный... Гнев царя
на него и на ближних обрушится страшный, и поделом. За собой вины Борис не ведал ни
малейшей, худший недруг и тот не замешает его, - ведь со дня свадьбы не встречался с
Алексеем. А тело юрода, брошенное в колодец, давно сгнило.
Но депеши от царя нет и нет...
Наступала горькая для Бориса пора. Потомок найдет в архиве Куракина очень мало
свидетельств о ней и поверит предположению, что почти все, связанное с делом Алексея,
сожжено. Но краткая запись в "Ведении о главах в Гистории" под пунктом 281
красноречива:
"О назначении меня посылке к цесарскому двору и для призвания царевича, все сие
было в Париже, а в Шпа, по приезде Румянцева, чрез интриги Толстого и Шафирова
переменилось, и отправлен Толстой, и об его отправлении и инструкциях".
Призвать царевича, вернуть его на родину Куракину явно хотелось, - потомок уловит
это между строк. В том набольший посол видел свой долг родственника, дипломата,
русского человека. И вставит он в план книги через шесть лет после смерти Алексея пункт
281 с обидой и с жалобой на несправедливость.
Случай в гистории, для всех несчастный. Карьера набольшего посла нарушена
понапрасну, царское же поручение, доставшееся другим, привело Алексея к гибели. Князю
Куракину не доверили... А возможно, все обошлось бы иначе. Потомок прочтет и это в
пункте 281, уверенный в том, что писавший не мог не рассуждать таким образом.
Что же до "интриг", то потомок вправе будет усомниться, - Шафиров, правда, оттеснил
Куракина на переговорах в Париже, как старший по службе, но зла против него не имел, а
Петр Толстой всегда был дружен с Борисом. Верил ли он сам в "интриги"? Решал царь, и
ранила Бориса его, звездного брата, немилость. Тяжко выносить ее, тяжко признать...
Написанное под пунктом 281 есть отчасти шифр, - Куракин обернул словесным
камуфляжем упрек царю, упрек непозволительный, особенно после событий 1718 года.
Толстой действовал решительно, - поднял шум в Вене, пригрозил императору.
Царевич, убедившись в том, что отстаивать его с оружием цесарцы не станут, сдался.
Последнее его укрытие было в Неаполе, в крепости Сант-Эльмо, глядевшей бойницами на
море. Изменника доставили в Москву 31 января. Царь уже был в России, но лишь месяц
спустя привели к нему Алексея - перепуганного, плачущего, без шпаги.
Вымаливая прощение, он поклялся назвать всех сообщников и сделал это. Тотчас
начался розыск.
Схватили, вздернули на дыбе Авраама Лопухина. Он с великой охотой потянул бы за
собой Куракина, но улик не имел. В показаниях пытаемых имя посла все же появилось, и не
раз, - царевич-де и его друзья рассчитывали на Куракина, он неоднократно сочувствовал
наследнику, оставшемуся без матери. Кто-то вспомнил оброненное Куракиным шесть лет
назад:
- Вот родит сына царица, тебе еще хуже будет.
Вырвалось тогда из сострадания... В письмах Куракина, найденных у обвиняемых,
ничего предосудительного не отыскали. Однако подозрения не обошли его.
Борис, не имея из дома вестей, дал голландскому купцу Борсту письмо для Лопухина.
Авраам уже сидел в темнице. Купец ходил по Москве, выспрашивал. Его задержали. Письмо
касалось дел хозяйственных, но почему Куракин сносится с шурином не по почте, а через
частных лиц, да еще иностранцев?
Пришлось объясняться.
"О коришпонденции моей с Авраамом Лопухиным всему двору Вашего Величества
известно было понеже оной имел надзирание над детьми моими и всем домом моим. И о тех
домовных своих нуждах понужден был с ним коришпонденцию иметь, а не в иных каких
бездельных и богомерзких делах, в чем надеюсь я весьма по своей верности быть чист. И от
всех дел и с Авраамом Лопухиным и с прочими всеми, которые явилися в тех
зломышленных делах противу Вашего Величества. Что ниже с кем коришпонденцию имел,
ниже словом с кем сообщился и нималым каким видом причинился, отчего мог бы себе
подозрение получить, понеже верность от многих лет прародителей моих дала мне пример
служить верно и беспорочно Вашему Величеству".
Деревья на Принсенграхт стоят черные. Словно кресты на кладбище, - мнится
Куракину. Из России слышно - царевича не стало, гнева царского не вынес.
Окончилось зряшное житье Авраама Лопухина, сам привел себя на плаху.
Еще много покатится голов...
17
В сентябре 1718 года Сен-Поль сообщил Куракину, что в замке Со пахнет заговором.
Объяснять подробно причину было излишне. Решение "ложи правосудия" уже попало
в куранты. Вельможи, созванные Филиппом Орлеанским, исполнили его волю - лишили
побочных детей короля Людовика прав и привилегий принцев крови. Герцог де Мэн утратил
должность главного воспитателя короля, а вместе с тем и апартаменты во дворце Тюильри.
Анна-Луиза три дня не появлялась в именьи. Лежала в особняке дочери, глотала
успокоительное. В Тюильри оставила груды разбитой посуды.
Сен-Поль смотрел на нее с отвращением. Серая, глаза ввалились. Ей нет еще сорока, но
как изнуряет болезнь, именуемая тщеславием!
- Узурпатор опозорил нас, - твердила она. - Надругался над завещанием короля.
Перед сном неутомимая Пчела диктует письма. Некоторые фразы зашифрованы и
непонятны для камеристки. Малезье тоже строчит послания. Почта переходит в сумки
курьеров. Иногда отправляют с поручением камеристку Делонэ. Сен-Поль расспрашивает ее
осторожно, в беспечном тоне.
- Я любопытен с детства, - шутит он. - Видите, нос лопаткой. Прищемили дверью.
Ухаживать за девицей Делонэ он не в билах. Чересчур костлява. Но он сумел сделаться
ей нужным. Камеристка помышляет уйти из Со, покинуть опасные затеи "второго двора",
желающего стать первым. У Сен-Поля обширные знакомства в Париже, он обещает помочь.
"Заговором пахнет еще сильнее", - сообщил он Куракину.
В начале ноября маркиз смог назвать Куракину еще нескольких противников регента,
весьма родовитых. Кроме рыцарей Пчелы, есть еще группа заговорщиков. Не связанные
между собой, но все состоят в сношениях с послом Испании князем Челламаре. Донесение
было в пути, когда в замке Со настал переполох. Герцогиня не показывалась гостям, Малезье
не забавлял экспромтами. Старик спал с лица, хватался за сердце. Он и девица Делонэ бегали
по комнатам, искали что-то.
Передник камеристки смочен слезами. Сен-Поль вошел за ней в бельевую. Делонэ села
на табуретку, подобрала ноги, сгорбилась, - убитая страхом девчонка, воспитанница
монастыря святого Людовика в Руане.
- Конец, конец... Нас арестуют...
Пропала важная бумага. В доме шпионы, в этом нет никакого сомнения. Украли...
Что за бумага? Делонэ мялась, отмалчивалась. Сен-Поль все же заставил ее досказать.
Письмо... Письмо испанского короля. Из Мадрида сюда? Нет, составил Малезье. Для
короля? Да, ушло туда, на подпись, с аббатом Бриго. А Малезье оставил себе черновик. Нет
его... Кто мог взять? Конечно, шпионы.
Голова девицы Делонэ опустилась, короткая прическа обнажила уши, очень белые,
маленькие, почти детские. Плечи тряслись. Шевалье почувствовал жалость.
- Воображаю... Послание в стихах, наверно.
Она возмущенно выпрямилась.
- Это не смешно. Это ужасно.
Филипп испанский обращается к королю Франции. Требует восстановить завещание
Людовика, своего дяди. Вернуть права герцору де Мэн, отстранить регента.
- Малезье рассеян. Обронил, сжег по ошибке...
- Мы везде смотрели. Старик два раза падал в обморок. Он не выдержит.
- Затея опасная, - сказал Сен-Поль. - Подобные эссе ему не по возрасту. Но вы,
по-моему, ни при чем.
- Ошибаетесь. Меня видели... Бриго получил письмо из моих рук.
Пропажа не отыскалась.
Прошло еще пять дней. Сен-Поль играл в бильярд. Лакей, приоткрыв дверь, поманил
его, подал записку.
"Жду вас у Авроры".
Шевалье положил кий, сославшись на духоту. Павильон Авроры белел в парке, за
черными стволами. Роспись под куполом недавно обновили. Богиня парила в небесной
синеве, ее круглое, полное лицо крестьянки излучало доброту.
Печь не топили. Но Делонэ, закутанная в пелерину, дрожала не от холода.
- Имейте в виду... Мадам диктовала мне список... Шесть человек, в том числе вы...
Послезавтра в Пале-Рояль, на маскарад.
Регента захватят в плен. Утром будет созван парламент. Место Филиппа займет герцог
де Мэн. Таков план... Герцогиня уверена в себе как никогда, распевает уличные песенки. Все
будто бы подготовлено.
- Если вы... Если вы не участвуете, мосье... Тогда вам нельзя медлить. Отказа она не
потерпит, мосье, она ведь бешеная... Вы покинете нас?
- Увидим, - ответил маркиз осторожно. - А вы, насколько я понял, верны вашей
благодетельнице.
- Мадам не отпустит меня.
- Положим, зависит от вас...
- Поздно, мосье, поздно! Доверяю себя провидению, - и она подняла глаза к Авроре. -
Мадам поклялась, в случае победы у меня будет поместье в Оверни. Поклялась жизнью
дочери... Поместье, мосье! Я до конца с мадам, да простит меня бог.
Она говорила без воодушевления, камеристка Делонэ. С ноткой отчаянья... И в то же
время с каким-то странным вызовом.
Прощаясь, попросила адрес в Сент-Аятуанском предместье. На случай беды...
Из окон замка неслась музыка. Сен-Поль скакал прочь от нее, с наслаждением
пришпоривая коня. Перевел дух, когда всплески менуэта растаяли, замерли за спиной.
На другой день он не явился в Со. Дома сжег бумаги, проводил время, выжидая, в
таверне напротив. Утром поехал за новостями к Сен-Симону. Улицы были спокойны,
похоже, ничто в столице не изменилось.
Регент простудился и на балу не присутствовал. Дюбуа удержал его в постели.
- Маскарады могут быть опасны, - прибавил всезнающий бонвиван, потирая руки у
жаркого камина. - Охрана Пале-Рояла удвоена. Чего ждать? Спросите лучше - чего не может
быть в Париже!
Последние слова Сен-Симон произнес с заметной гордостью.
Развязка наступила скоро.
В историю войдет девица Филон, известная куртизанка. Подкупленная Дюбуа,
красавица заворожила секретаря испанского посольства. Однажды он простился с ней
раньше обычного, - дело не терпит, аббат Портокарреро едет в Мадрид, и надо его
снарядить.
Аббата догнали. Дюбуа получил тяжелые улики против Челламаре. Посол заодно с
врагами регента. Заговорщики готовят переворот и просят Филиппа испанского помочь
войсками. На другой день дом дипломата окружили мушкетеры. Челламаре под конвоем
препроводили к границе. В руках Дюбуа оказалась вся переписка посла с Альберони.
Камеристка Делонэ впоследствии напишет о провале с досадой. Самонадеянный
Челламаре был предупрежден, но не оторвался от ночного пиршества.
"Как бы то ни было, у посла было шестнадцать часов, чтобы принять меры до своего
ареста, и, следовательно, ничем нельзя извинить его небрежность в отношении бумаг,
которые уличали связанных с ним лиц".
Небрежность ли? Мемуаристы донесли до нас фигуру самовлюбленного и неумного
вельможи, кичившегося своими предками. Видимо, он считал разрыв с Францией в любом
случае предрешенным, власть орлеанца - сломленной.
А в Со развлекались. Главный курьер герцогини еще передвигался без помех, в
экипаже с тайником или в портшезе с двойным дном.
"Герцогиня де Мэн играла в бириби. Господин де Шатильон, который держал банк,
человек холодный, не проронивший до того ни звука, сказал: "Есть забавная новость.
Арестован и посажен в Бастилию по делу Челламаре некий аббат Бр... Бри..." Он искал имя,
остальные умолкли. Наконец он вспомнил и прибавил: "Самое забавное то, что он все
рассказал и многие особы теперь в очень затруднительной ситуации". И господин де
Шатильон впервые при мне рассмеялся. Мадам де Мэн, сделав над собой усилие, сказала:
"Да, это очень забавно". - "Да, - подхватил он, - можно умереть от смеха".
Камеристка не порывалась бежать. Герцогиня подчиняла своих придворных угрозами и
посулами. "Ее не накажут сурово, и мне выгодно поэтому быть при ней".
Мадам забыла обещание, когда за ней, в парижский особняк, явились мушкетеры.
"Я спросила одного из них, с которым стала любезничать, последую ли я за мадам,
если ее сошлют куда-либо. Он заверил меня, что ей ни в чем не откажут. Это меня
обнадежило, но ненадолго, так как другой стражник пришел и сказал моему, что мадам
отбыла. Мое сердце сжалось".
Герцога и Малезье задержали в Со. В кабинете писателя сделали обыск.
"Бумаги брали в его присутствии. В конторке нашли оригинал письма короля Испании
королю Франции. Документ, утрату которого Малезье так горько переживал, лежал
вложенный в брачный контракт его сына. Он тотчас заметил, кинулся и разорвал послание.
Но господин Трюдэн, просматривавший бумаги, подобрал клочки. Они были тщательно
соединены, после чего Малезье был отвезен в Бастилию".
Регент поступил с виновными мягко, - обширность заговора напугала его. Супруги де
Мэн отделались недолгим домашним арестом. Но и в Бастилии жилось вольготно. Малезье
продолжал писать мадригалы в честь Пчелы. Аббату Бриго доставили его книги, он
превратил камеру в уютную монастырскую келью. Граф де Лаваль, большой гурман,
заказывал рестораторам изысканные яства.
Девица Делонэ обменивалась записками с поклонниками и тоже не жаловалась на
тюремщиков. Впоследствии, став мадам де Стааль, она напишет "портрет герцогини де
Мэн".
"Она и в шестьдесят лет не извлекла из пережитого никаких уроков... Любопытная и
доверчивая, она хотела углубиться в разные области знания, но осталась на поверхности
их... Она верит в себя так, как верят в бога, никакое зеркало не внушит ей сомнений в своих
достоинствах. Демонстрируя все признаки дружбы, она ничего при этом не чувствует. "Мое
несчастье, - говорит она, - в том, что мне необходимы люди, которые мне не нравятся". Ее
власть порабощает, ее тирания ничем не прикрыта, герцогиня и не пытается смягчить хватку.
Она может заплакать, если ее друг опоздает на пятнадцать минут, но равнодушно услышит о
его смерти".
Обвиняемые строчили регенту "объяснения", отнекивались и каялись. В досье
следствия лег список рыцарей Пчелы. Кавалер Сен-Поль на вызов не явился, и в Париже его
не нашли. Он удалялся от столицы, радуясь свободе, Новый, 1719 год он встретил в Гавре,
где знакомый капитан предоставил ему приют.
Между Францией и Испанией вспыхнула война. Морская коммерция сократилась, и
отплыть довелось не сразу.
На севере громы баталий поутихли. На Аландских островах доверенные России и
Швеции вели дебаты о мире. Конференцию прервала кончина Карла Двенадцатого,
приключившаяся в Норвегии, при осаде крепости. Кавалер читал куранты, и снова
накатывалось на него странное безразличие, не однажды испытанное. События казались
ничтожными. Так уменьшается видимое, когда подзорная труба приставлена к глазу другим,
широким концом.
Одну ногу он уже занес через экватор. Застать в Гааге московита - и в путь...
Молодой ледок на Принсенграхт был прозрачен и гладок, лезвиями коньков не тронут.
- Мое пророчество исполняется, - сказал Сен-Поль послу. - Вашему покорному слуге
иного не остается, как перебраться в края полуденные. Адский котел пока миновал меня,
авось земной рай распахнет врата.
Куракин подтрунивал:
- Значит, вон из Европы? К невинности первобытной? Ох, берегитесь! Ну, как зажарят
вас те праведники да съедят с перцем, с мускатом. Благо все специи под рукой...
- На Тобаго нет людоедов. Дикари не ведают и сотой доли тех мерзостей, кои творятся
в Европе.
Убедившись в решимости корреспондента, посол отставку Сен-Поля принял и не
отказал в помощи. Огарков, эксперт для многих надобностей, поехал к Гоутману, к Брандту,
выхлопотал кавалеру проезд. И вскорости ветер надул парус над головой странника, погнал в
неведомое.
Сиятельный князь Меншиков кормил в саду зубренка. Совал в клетку сушеные финики,
ласково приговаривал, вслух подбирал имя.
- Ты кто? Васька? Али Мишка?..
Зубренок отвечал недоуменным сопением, от незнакомого угощенья отворачивался.
Прислали животину из Польши. Пока готовят место в зверинце, клетка стоит на лужайке, в
кругу статуй. Нимфы высечены из белого мрамора, нагота их на солнце нестерпима. Легче
смотреть в полумрак клетки.
- Мишка ты, понял? Мишка. Ну, жри! Тьфу, образина! Неужто невкусно? Да ты
попробуй!
Осерчал, скинул с ладони липучие финики. Пошел к дворцу, вяло щелкая тростью по
скамейкам. Навстречу бежал лакей, подбирая полы ливреи, не по росту длинной.
- Княгиня Куракина к вам... С пришпектом...
- С чем?
- С ришпектом, прости, батюшка!
- То-то, дурак!
Лицезреть княгиню Марью не доводилось. Уповал - минет чаша сия. Наслышан о ней,
шалой бабенке, предовольно. Весь Питербурх вымела подолом. Канцлер - тот плачет от нее.
- Где она?
- В сенях сидит.
- Я те дам сени! Чучело! В вести-бюле. Огрею вот по башке.
Ругнешь всласть, душу отведешь... А этот... Выбранился еще раз, встретив пустые
глаза немца - дворецкого. Скукота с иноземной челядью, их крой почем зря, а словно об
стенку... Дворецкий, мыча полувнятно, являл смущение, - ея светлость подняться в
апартаменты не пожелала.
И что ей взбрело! Словечко еще крепче висело на языке, когда шел, стуча тростью, к
визитерше.
- Низко кланяюсь, княгиня.
- Ну так кланяйся, батюшка, шея не треснет, - выговорила гостья, едва разнимая
тонкие, жесткие губы. А спутник ее - мордастый молодчик в кургузом кафтанишке с
медными бляхами на поясе - вскочил и даже подпрыгнул в усердном реверансе.
- Это Иогашка мой. - Умолкла на миг и застыла сухим, скуластым лицом. - Секретарь
мой, Иван Иванов сын Шефель. Как я с челобитьем к тебе...
Стыда нисколько нет. Канцлер сказывал, живет Куракина на постоялом дворе и при ней
немец, который был у князя Ивана Голицына учителем.
- Пожалуйте, княгиня, наверх.
- Нам и в прихожей ладно. Куда уж нам в этакие искусства! Недостойна я ступать по
мармурам твоим, горемыка, брошенная мужем.
Причитала не двигаясь. Гвоздем будто прибита к скамье.
- Нет уж! - рассердился князь. - Извольте встать. Здесь разговаривать не будем.
Послушалась, засеменила следом, подобрав платье и телогрею, не прекратив жалобы.
На Питербурх, на погоду, на Неву. Вишь, и река не угодила, плеснула в лодку, замочила
ноги.
Провел через зал двухсветный, указал тростью роспись на потолке. Такого ведь
отродясь не видывала.
- Жалею, не погуляли мы на свадьбе, княгиня. Здесь бы и сыграли. Почто отказала
хорошему жениху? И для дочери твоей конфузно.
В залу льется солнце, и медные щиты светильников, опоясывающие залу, свечение
умножают. Княгиня вскидывает злые глаза, не мигая.
- Тебе не краснеть, отец мой.
- Уж точно, самим съесть конфуз. Кого же сватать, если сына канцлера российского
презрела. Короля ищешь?
- А мне и короля не надо, коли он меня пропитания лишит. Муж покинул, девок там
содержит...
Поперхнулась, - обступили сонмищем со стен, с ледяной белизны дома и корабли,
мосты и кирхи, воды в каналах, в озерах, воды бушующие - в море. У Меншикова в обычае
показывать изразцы, гордость свою.
- Удружил тебе галанец, - сказала княгиня, прервав недоброе молчание.
- Эх ты, как мужа честишь!
- А ты не заступайся за него. Попало тебе, батюшка, за изразцы? Попало? А через кого?
Кто первый царю шепнул? Галанец и шепнул. Заказ, говорит, миллионный, и все он,
Меншиков, на свой двор свез. Стало быть, давно дубины царской не пробовал. Это
Голландия? Тьфу!
Плюнула на паркет, растерла. Ишь, ехида! Поднял трость наставительно, потряс.
- Борису Иванычу за верную службу великая благодарность от его величества. И также
от меня.
Опустил трость, вонзил в ковер гневно. Марья неслась впереди, отбрасывая назад
острые локти, бодливо нагнув голову. Поспешать за ней - подагру бередить. Немец,
поравнявшись с князем, прошепелявил:
- Их сиятельство в ажитации. При слабых жилах риск имеется апоплексии.
На изразцах распустились цветы всех пород, сколь их в Голландии есть. Из комнаты
произрастений в комнату ремесел, служб всяких, - словно к пристаням Ост-Индской
компании. Работный люд плетет сети, латает паруса, таскает мешки в трюм, орудует топором
на верфи. Поглядишь - вспомнишь молодые годы с Питером.
Немец зазевался, а княгине ни к чему - уперлась в пол, и, кабы взгляд мог опалять,
потянулся бы за ней горелый след. Обычно дворец меншиковский, славнейший в столице, по
первости ошеломляет, особливо женских особ. Эту, видимо, ничем не укротишь.
Привычное кресло в кабинете, под новым живописным плафоном, сообщает хозяину
апломб. И паче того - город за окном, широко расколотый Невой. Напротив, за рекой,
многопушечный оплот Адмиралтейства, от коего взгляд, скользя по крышам новых хором,
погружался в зеленую обширность Летних садов его величества. Там архитект Земцов
сооружает фонтан Езопов - с фигурами басен, столь полюбившихся Петру. И он же, Земцов,
возведет на диво Европе огромную залу для знатных торжествований. Многие иноземные
города затмит Санктпитербурх, в котором он, князь Меншиков, губернатор.
Сказать ли бабе сумасбродной, что навет ее лживый, - Куракин не шептун, а правду
выкладывает прямо, за то ему от каждого уважение. Что за изразцы вина с него, князя,
снята, - оправдался перед царем, построил своим коштом завод, и ныне, слава богу, делаем
оные изделия сами. А для этих голландских в доме царя все равно нет простора. Так где же
им быть? Не закопаны ведь, не спрятаны. Дворец для разных плезиров и аудиенций открыт
и, стало быть, престижу государства служит, - не одному Меншикову утеха.
Да разве втемяшишь ей, упрямой! Заглушив в себе недосказанное, устало махнул
рукой.
- Читай!
Немец отпер сундучок, вынул челобитную, развязал узел. Княгиня раскатала на колене,
но к себе писанье не приблизила, - забубнила наизусть:
- Отдала я, нижепоименованная, в наследие безденежно дочери своей девице княжне
Екатерине поместья свои и вотчины в Московском уезде в Радонежском стану село Алешня
с деревнями и пустошами, да в Ростовской волости половину села Васильевского,
Никольское тож с деревнями и подпустошами, да в Волхове стану деревня Гришениха...
Ох заладила! Недослушал все деревни и села, оборвал, поколотив тростью по столу.
- Ты чего, батюшка! Мое это... Не куракинское, а наше, урусовское. Приданое мое от
родителя. Мне куракинского не надо.
И полилось, и полилось изо рта. Мерзейшие глупости про мужа. Променял ее в
Амстердаме на девок, которые в остерии служат голышом. От веры отступил, католик он, и
более того - чернокнижник. Прежнюю жену свою испортил и ее намерен извести.
Этак вот изрыгает на каждый порог питербурхский... А сама вино хлещет, и скандалит
на постоялом дворе, и людей вводит в соблазн. Заместо мужа, вишь, секретарь... Куракин
пишет канцлеру, нельзя ли унять супругу, ведь в стыд вогнала себя и дочь. А как ее уймешь?
Просит лишить жительства в столице, выпроводить в Москву. Что ж, дождется она...
Снова нудной капелью - деревни, пустоши... Отдала дочери в приданое, тому года
четыре. А Куракин положил выдавать княгине на житье в год триста рублей, понеже
обитают супруги врозь. И она с тем согласилась. Ныне же Куракин посватал дочь за
молодого Головкина. Чем плох жених? Сын канцлера, учится в Париже, худой должности не
дадут ему. Накося - на дыбы взвилась! Отнимает у Катерины приданое, рушит свадьбу.
- И решила я, нижеименованная, поворотить те вотчины обратно себе, - отчеканила
челобитчица и взгляд наострила грозно.
Расстроила свадьбу и рада. Конечно, на кой ляд жениху девка без приданого да теща
сварливая. Оборони бог!
- Твоя воля, княгиня. Молили тебя и совестили... И канцлер, и муж твой... Меня тоже
не послушаешь.
Борис Иваныч пишет, доверять деревни жене не след, понеже к правлению неспособна
и скоро промотает. Приехал бы, да застал ее с немчиком. Вполне мог бы отобрать у супруги
права да упечь в монастырь. На рожон ведь лезет баба.
Сказал, смяв досаду, поддразнивая:
- Утащит жених твою Катерину. Парижским манером улестит и утащит.
- Да я... - задохнулась княгиня. - Сунется только... Дочь в моей власти покамест...
- Козла ей, что ли, в постель кладут?
- Не пущу, не пущу! - выкликала княгиня. - Моя дочь... Материнской клятвой связана.
Прокляну, если что... А прощелыгу парижского батогами велю, батогами...
- Эка разлютовалась! - подивился Меншиков со смешком. - Дворянина? Полно, можно
ли?
- Тьфу ихнее дворянство! Тьфу - прости меня, батюшка! Головкины... Велико
дворянство!
- Да уж где им до вас, - поддакнул князь. - Как курице до небес.
Насмешки не почуяла. Разошлась еще пуще, принялась чихвостить Головкиных,
которые-де полтыщи лет в своем роду бояр не имели и сподобились лишь при Софье. Им,
Головкиным, стремя держать Урусовым.
- Верно, верно, - кивал Меншиков. - Урусов, он и в окольничих не хаживал, - прямо в
бояре верстали. Битте, в боярскую думу! Знаю я, Урусовы перед всеми выпячивались.
Задницей сколько скамеек протерли? От задницы след... А еще чем знатны? На царской
службе, что ль, отличились? Большого отличия я что-то не припомню... Головкины, вишь,
им не ровня! У Петра Алексеича Головкин первый министр, а Урусовым негож.
Прошение свернуто, немец поймал его на лету, захлопнул сундучок. Челобитчица
встала, с побелевших, судорогой сведенных губ срывалось невнятное:
- Пойду я... К ногам царицы паду... Авось защитит меня... Вдову при живом муже...
- Погоди! - крикнул Меншиков и усадил, махнув дланью. - Плакаться нечего,
матушка! Желаешь деревни поворотить - твое дело, юстиц-коллегия препятствовать не
может. Писали на Катерину, будут на тебя писать. А шуму-то, шуму от тебя! Ходишь да слуг
царских добрых поносишь. Обиженная! Не тебя жалко, дочь твою жалко, - ей стыд глотать,
в девках киснуть.
Выронил трость, поднял, кинул в сердцах на ковер. Вскочил, забыв про подагру.
- Не бойся, - княгиня попятилась, оробев. - Моя забота... Не твое чадо...
- Ступай, ступай в юстиц-коллегию! Пиши деревни на себя и кончай канитель. Хватит
гнусных твоих речей! Загостилась твоя светлость в столице, домой пора. А то
...Закладка в соц.сетях
