Жанр: История
Повседневная жизнь в эпоху жанны д'арк
...еческий прево, и огромное множество эшевенов и горожан в
сопровождении городских стражников с алебардами и лучников, которые все были в
одинаковой одежде алого и морской волны цветов... Прево и эшевены все время
несли над
головой короля голубой балдахин, расшитый золотыми лилиями. За ними шел
парижский
прево в сопровождении пеших сержантов в наполовину зеленых, наполовину алых
капюшонах. А замыкали шествие, позади господ из парламента и Палаты прошений,
персонажи Семи Смертных Грехов и Семи Добродетелей, все они ехали верхом и были
одеты, как подобает каждому".
На воротах Сен-Дени был "помещен герб Франции, который держали воздетым три
ангела, над этим гербом были изображены поющие ангелы, а под ним была надпись:
Превосходнейший правитель и господин, Простолюдины вашего города Принимают вас
со
всеми почестями И величайшим смирением.
В Понселе был фонтан, а в нем кувшин с цветком лилии, и оттуда бил добрый
гипокрас, вино и вода, а внутри этого фонтана были два дельфина, а под ним была
терраса,
укрытая цветами лилии, а над этой террасой была помещена фигура святого Иоанна
Крестителя, он показывал " Agnus Dei", и еще там были ангелы, которые пели
весьма
мелодично.
Перед Троицей были представлены Страсти, чтобы показать, как Господа нашего
схватили, избили и распяли на кресте и как повесился Иуда. И те, кто делали это,
ни слова не
говорили, но разыгрывали мистерию; и все было показано хорошо и должным образом,
и
вызывало величайшее сочувствие и жалость. У Гробницы показали, как Господь наш
воскрес
и как он явился Марии Магдалине и святой Екатерине; на улице Сен-Дени Святой Дух
нисходил на апостолов... Перед Шатле было Благовещение, ангел с пастушками пел "
Gloria
in excelsis Deo". А перед дверью были ложе правосудия, Закон божественный,
Закон
природы и Закон человеческий, а по другую сторону, напротив бойни - Суд, Рай и
Ад; и
посередине был святой Михаил, Ангел, взвешивающий души. У подножия Большого
Моста,
позади Шатле, было крещение Господа нашего, и там была изображена святая
Маргарита,
выходящая из дракона". Вот так все Священное Писание прошло перед глазами
государя, до
самого входа в собор, где его встречали каноники.
Мы видим, какую важную роль играли в народных праздниках "entremets"
(интермедии), живые картины и пантомимы. Интерес и сочувствие, которые они
вызывали у
зрителей, свидетельствуют о том, насколько люди того времени любили
представления,
помогают лучше понять, какое место театр занимал в социальной жизни эпохи.
В самом деле, никогда театр не был так тесно связан с жизнью общества, как
в XV в.
История литературы мало что сохранила от драматических произведений того времени
-
"Фарс Пателена", "Страсти" Арнуля Гребана - и, с чисто литературной точки
зрения,
вспомнить и в самом деле почти нечего. Мистерии, моралите, соти сочинялись не
ради
удовольствия просвещенных людей, а на радость толпе. Публика, теснившаяся вокруг
подмостков, узнавала собственные обычаи, собственные мысли, собственные
верования,
воплощенные в игре актеров. Угасающее Средневековье запечатлело свой облик на
многоцветной театральной фреске. "В те времена, - пишет Пти де Жюльвиль, - сцена
действительно делалась центром общественной жизни во всяком месте, где только ее
устраивали. Она была судом и кафедрой проповедника, она судила, обличала и
увещевала.
Для того чтобы найти другой пример театра, столь же тесно связанного со всеми
происшествиями своего времени и общества, нам пришлось бы вернуться в эпоху
Перикла".
Ни одно событие не могло так глубоко взволновать город, как устройство ряда
театральных представлений, потому что театр не был делом профессиональной
"труппы", он
становился общим делом всего городского населения. Можно сказать, что свою лепту
вносили все его жители. Муниципалитеты предоставляли кредит, иногда весьма
значительный, чтобы покрыть расходы; актеров набирали из всех слоев городского
общества: священники соседствовали здесь не только с горожанами, но и с
крестьянами, и
само по себе число персонажей, порой достигавшее нескольких сотен, предполагало,
что не
было ни одной семьи, которая не была бы кровно заинтересована в успехе
представления. И
потому в день спектакля все население города толпилось на площади или на
церковной
паперти, где под открытым небом устраивались подмостки. Дома пустели, и
городским
властям иной раз приходилось высылать специальный "дозор", чтобы бродяги не
грабили
эти оставшиеся без присмотра жилища. Случалось даже, что власти запрещали кому
бы то
ни было работать и на время представлений предписывали закрывать лавки.
Крестьяне из
соседних деревень сбегались в город, где было объявлено представление, и Эсташ
Дешан
называет театр одним из соблазнов городской жизни, притягивающих женщин:
Они стремятся в города,
Где им говорят нежные слова,
Где есть праздники, базары и театр,
Отрадные для них места...
Если и не существовало профессиональных актеров, за исключением
участвовавших в
спектакле музыкантов и жонглеров, то создавались труппы актеров-любителей,
которые
ради собственного удовольствия и ради развлечения толпы брались за дело
устройства
представлений и исполняли главные роли - как в случае труппы "Bazoche" ,
набранной
главным образом из числа писцов Парламента, или "Enfants Sans-Souci"
("Беззаботных
ребят"), или "Sots" ("Дураков"). Последние, во главе которых стояли "Prince des
Sots"
("Князь глупцов") или "Mere Sotte" ("Безумная матерь"), представляли собой
своего рода
веселую богему, образовавшуюся из среды студентов Университета и дававшую себе
волю в
сатирических соти или шуточных проповедях. Шуты (или дураки), одетые наполовину
в
желтое, наполовину зеленое платье, с длинноухими колпаками на головах, говорили
истину
великим мира сего. В том же роде были руанская труппа "Connards" или дижонская
"Suppots
de la Coquille". Мы знаем, что даже духовенство, несмотря на постоянные запреты,
объединялось ради празднования традиционного "Праздника Дураков", который из
церкви,
где проходил изначально, перебрался на городские улицы; иногда во время
праздника
начинался такой разгул, что требовалось вмешательство властей.
В 1454 г. в Труа (Шампань), в воскресенье после Обрезания Господня "те, что
из
капитулов церквей Св. Петра, Св. Стефана и Св. Урбана, на всех перекрестках
громогласно
сзывали народ в самое людное место города, и там на высоких подмостках
представили
некую игру, неявно порицая и оскорбляя епископа и самых именитых
священнослужителей
собора, которые, в силу Прагматической санкции (изданной в 1438 г. Карлом VII),
требовали отмены "Праздника Дураков". В частности, в этой игре были представлены
три
персонажа, именовавшиеся "Лицемерие", "Притворство" и "Хитрость", которых
присутствующие восприняли как епископа и двух каноников, пожелавших
воспрепятствовать устройству праздника, "чем слышавшие это люди были недовольны
и
возмущены"15 . К тому же году относится запрет епископа Меленского,
направленный
против "этих нагих или бесстыдно одетых людей, которые разъезжают по городу и
возят
свой театр на телегах или прочих непристойных повозках, чтобы низкими и
позорными
представлениями возбуждать смех толпы". Но Дураки нередко пользовались
покровительством государей и, несмотря на церковное осуждение, мы видим, как
Филипп
Добрый подтвердил - в стихах - привилегии Дураков из герцогской капеллы:
Пожелаем, согласимся и даруем,
От своего имени и от имени наших преемников,
От названных выше сеньоров,
Чтобы этот праздник отмечался
На веки вечные в один из дней года...
Такие же труппы, иногда постоянные, а иногда временные, готовили в течение
долгих
месяцев представления мистерий, инсценировки священной истории или "Золотой
легенды"
(житий святых), или же моралите, в которых расцветал аллегорический дух той
эпохи.
Случалось, что постановку мистерии брал на себя ремесленный цех или
братство: в
1443 и 1450 гг. "парижские башмачники" устроили и представили мистерию о святых
Крипине и Крипиниане, покровителях своего цеха. Для представления главной
мистерии,
"Мистерии Страстей", - этот сюжет преобладал в религиозном театре, равно как и в
пластических искусствах, - в Париже и других городах создавались особые
братства.
"Братства Страстей" появились в Париже в царствование Карла VI и получили своего
рода
монополию на представление религиозной драмы, при этом постоянно сотрудничая с
"Беззаботными ребятами", поскольку серьезный спектакль то и дело перебивался
комическими интермедиями. Клирики нередко становились участниками мистерий,
поскольку к представлениям этого рода Церковь не проявляла такой враждебности,
как к
светским. В городе Бар-сюр-Об каноники церкви Сен-Маклу получили от епископа
Лангрского разрешение "представлять и рассказывать с различными костюмами и
персонажами на городских площадях". Во время представлений "Страстей" в Меце
между
1409 и 1437 гг. роли Христа, Св. Иоанна, Иуды и Тита исполняли священники.
Актерами
часто становились и законники, адвокаты и прокуроры; мы встречаем здесь даже
простолюдинов, выбранных, должно быть, за их талант.
Накануне представления, после того как о нем оповестили, расклеив афиши и
протрубив на всех перекрестках, устраивался генеральный "показ" всех актеров,
которые
при полном параде шли по улицам города, а иногда и везли повозки с декорациями,
где
должно было происходить действие. Само представление, как правило, продолжалось
несколько дней даже в том случае, если речь шла об одном произведении. В
моралите
"Праведник и мирянин" насчитывалось не менее двадцати пяти тысяч стихов... Но
непомерной длиной отличались главным образом мистерии: в "Страстях" на самом
деле
рассказывалось обо всей жизни Христа, чему нередко предшествовали пророчества из
Ветхого Завета и к чему нередко прибавлялось все, что говорится в апокрифических
Евангелиях. Основное действие перебивалось "вставками", которые должны были
оживить
внимание публики; такие вставки были искусственно к нему привязаны наподобие
балетных
эпизодов в современной опере. Это могли быть торжественные выходы или парады, в
которых появлялись экзотические животные - слоны, верблюды; или же сценки в
лавках и
кабаках, комические интермедии, сражения или штурмы городов при помощи огня, а
иногда
и артиллерии - даже в том случае, если речь шла о взятии Иерусалима римлянами...
Наконец, все представление неизменно бывало с "начинкой", то есть между
серьезными
произведениями, мистериями или моралите, вклинивались фарсы и соти. В 1447 г. в
Дижоне
исполнителями были "некоторые монахи из ордена братьев-кармелитов, некоторые
священники, а также некоторые миряне... и помимо мистерии показали некий фарс,
примешанный к ней таким образом, чтобы пробудить или рассмешить людей..."
Продолжительность спектакля требовала делить его на "дни", каждый из
которых
включал в себя одно утреннее и одно вечернее представление. Антракт нередко
бывал очень
коротким, если судить об этом по одной из формулировок, к которым прибегали для
того,
чтобы объявить перерыв:
Все те, кто находится здесь внутри
И желает подкрепиться,
Пусть сделают это без промедления
В течение получаса.
В конце вечернего представления зрителям рассказывали содержание следующего
эпизода:
Завтра мы покажем, каким образом
Иерусалим был осажден
И полностью разрушен.
Приходите и не опаздывайте.
Масштаб зрелища и количество зрителей лишь в исключительных случаях
позволяли
давать представления в замкнутом пространстве (тем не менее "Братство Страстей"
в
Париже использовало госпиталь при церкви Троицы). Подмостки, на которых
устраивалась
сцена и галереи, где размещались наиболее знатные зрители, строились под
открытым
небом; позади галерей были скамьи для прочей публики.
Декорации включали в себя сразу несколько "мест" или "mansions"
(помещений), в
которых происходили главные эпизоды спектакля; рай и ад в мистериях были
расположены в
противоположных концах сцены, между ними размещались "mansions", изображавшие
Назарет, Иерусалим, гору Фавор и т. д. Тем не менее число их все-таки было
меньше числа
сменявшихся мест действия, и потому одна и та же декорация изображала различные
места,
а для того, чтобы зритель не запутался, вывешивались таблички.
Постановщики изо всех сил старались оживить эти достаточно примитивные
декорации
и произвести впечатление на зрителей. Театральные механизмы позволяли делать
полную
перемену декораций на глазах у зрителя: превращения, подъемы, появления; для
того чтобы
изобразить море или показать, как прибывают воды Потопа, использовались большие
резервуары; фейерверки озаряли рдеющее устье ада, откуда вырывались серные пары.
В
мистерии Воскресения (середина XV в.) декорация ада включала в себя укрепленную
башню, колодец (куда Иисус сбрасывал Сатану) и вход в виде пасти, которая
распахивалась
и захлопывалась. Когда Христос устремлялся к вратам ада, чтобы разбить их, "все
черти, за
исключением Сатаны, собирались у входа в ад, а там должны были знаками
показывать ужас
и изумление, выставляя для защиты кулеврины, арбалеты и пушки". Перемена "при
поднятом занавесе" производилась в ту минуту, когда Христос разбивал врата;
черная
завеса, скрывавшая лимб, раздергивалась, и зрители видели находившиеся за ней
"души",
окутанные прозрачной тканью.
Намеренный анахронизм, состоявший в использовании артиллерии в мистериях,
проявлялся и в костюмах актеров, в которых, за редчайшими исключениями, не было
и
намека на местный колорит. Зато, когда речь шла, к примеру, о представлении сцен
мученичества, исполнители были предельно реалистичны; в самом деле, для того
чтобы
задеть чувства публики, привыкшей к суровой жизни в ту эпоху и в том обществе,
где
царило насилие, никакие эффекты не казались слишком грубыми. И иногда такой
реализм
приводил к самым неприятным для актеров последствиям. В 1437 г. в Меце кюре
Николь,
исполнявший в Мистерии Страстей роль Христа, "едва не умер на кресте, потому что
сердце
у него не выдержало, и он умер бы, если бы ему не оказали помощь... И в той же
игре был
еще другой священник, по имени сеньор Жан де Миссей, исполнявший роль Иуды; изза
того что слишком долго оставался повешенным, он также оцепенел и едва не умер,
потому
что сердце у него не выдержало, и его поспешили вынуть из петли и унесли в
другое место
неподалеку, чтобы там растереть уксусом и другими средствами и тем самым
привести в
чувство". А после того как зритель с содроганием смотрел на пытки или трепетал,
глядя на
муки ада, спектакль завершался веселой сценкой, успокаивающей умы. Затем толпа
расходилась, обсуждая представление, насмехаясь над актерами, сошедшими со сцены
в
реальную жизнь, и отпуская грубые шутки насчет тех самых эпизодов, которые всего
каких-то несколько минут назад так его трогали и волновали. Повседневная жизнь
входила в
свое русло...
Романтизм с удовольствием и подробно изображал жизнь "дворов чудес", чья
отталкивающая живописность в нашем представлении неотделима от городской жизни
конца
Средневековья. С другой стороны, необычная судьба Франсуа Вийона придала некий
ореол
низам современного ему общества и надолго привлекла внимание эрудитов к темному
миру
оборванцев, бродяг и сутенеров, с которым он был связан и чьи жаргоном
пользовался в
своих сочинениях.
Тем не менее существование таких "опасных классов" не является чертой,
свойственной лишь той эпохе: бродяжничество, попрошайничество и разбой были
незаживающей язвой средневекового общества, и сама частота, с которой появлялись
королевские указы, направленные на то, чтобы пресечь злоупотребления в этой
области,
указывает на неспособность государственной власти покончить со всем этим злом. И
все же
представляется несомненным, что война и различные смуты, тревожившие Францию в
течение более чем столетия, способствовали увеличению числа темных личностей.
Перемирия, на время приостанавливавшие войны, "выбрасывали на улицу" людей,
привыкших к суровой жизни и не склонных, да и не способных заново привыкнуть к
размеренному существованию. "Некие люди, пришедшие с войны, - пишет Матье
Эскуши, -
исполненные злой воли и намерений, отправились на рынки в различных местах
Франции и
Нормандии, с фальшивыми лицами (это означает, что они были в масках), чтобы
нельзя
было их узнать, и там множество раз грабили и обирали торговцев". Преступниками
делались и те, кого война разорила, выгнала из дома, сделала изгоями. Наибольшая
часть
этих людей, живущих вне законов и обычаев общества, стекалась в города. Средства
к
существованию они - по крайней мере, так считалось - добывали попрошайничеством,
которое воспринималось не как порок, а едва ли не как нормальный образ жизни,
поскольку
давало возможность другим проявить христианское милосердие, заняться
благотворительностью. Стремясь подчеркнуть роскошь и великолепие Парижа начала
XV в.,
Гильберт Мецский не преминул сообщить, что там было восемьдесят тысяч нищих.
Если это
число и является непомерным преувеличением, оно тем не менее указывает на то,
каким
значительным был "класс нищих", немаловажный элемент городского населения.
Но чаще всего попрошайничество лишь прикрывало еще более заслуживающую
порицания деятельность, а во многих случаях и само по себе являлось
систематической
эксплуатацией доверия людей. В текстах того времени мы можем найти множество
рассказов о фальшивых нищих, выставляющих напоказ поддельные увечья и поддельные
раны. В королевском указе Карла VII, направленном против "caimans ou belistres"
(жуликов),
перечислены кое-какие ухищрения, к которым прибегали "мошенники и мошенницы",
"притворявшиеся, будто не могут двигать членами, без надобности опиравшиеся на
палку и
прикидывавшиеся дряхлыми и немощными, изображавшие кровавые раны, паршу,
коросту,
чесотку, опухоли у детей, налепляя для этого тряпки, разрисовывая кожу шафраном,
мукой,
кровью и прочими лживыми красками; а также с цепями на руках, обвязанными
головами и в
грязных, липких, мерзких лохмотьях являвшиеся даже в церковь, и в таком виде они
валялись посреди самой большой и людной улицы или на пути у самой большой
компании
или общества, какие только удавалось найти, например у процессии, и пускали изо
рта и
ноздрей кровь, сделанную из ягод или киновари, и все это делалось для того,
чтобы
неправедным образом выманить подаяние, которое причитается истинным Божьим
беднякам". Среди всех, притворявшихся нищими, была одна особенно опасная
разновидность - "кайманы": их боялись, потому что они крали детей, уродовали их
и
калечили, с тем чтобы вернее разжалобить прохожих.
То уважение, каким окружены были паломники, побуждало многих попрошаек
взять
посох и нашить на одежду ракушки, эмблему Св. Иоанна. Поэтому слово "coquillard"
(от
"coquille" - ракушка) с начала XV в. приняло уничижительный оттенок, и в конце
концов
"кокийярами" стали называть организованные шайки преступников. "Египтяне",
которые
прошли через Францию в 1430 г., уверяли, будто совершают долгое паломничество,
предписанное им папой в наказание за то, что прежде они отступились от
христианской
веры. Некоторые паломники не только попрошайничали, но и торговали драгоценными
реликвиями, которые, по их словам, приносили из далеких краев - соломой из
Вифлеемских
яслей, перьями из крыла архангела Михаила - и о подлинности которых нечего и
говорить.
Для того чтобы вернее привлечь покупателя и надежнее убедить его в подлинности
реликвий, "они оправляли в золото или серебро, или другие металлы, кости, какие
им
заблагорассудится, и рассказывали людям всякие небылицы, чтобы получать и
требовать
деньги и другое имущество".
Несмотря на страшные кары, угрожавшие фальшивомонетчикам (их бросали в
кипящую воду или масло), огромное разнообразие монет, которые в те времена были
в ходу,
подталкивало к изготовлению фальшивых денег. Поддельные деньги или предметы
(фальшивые слитки, золотые цепочки или пояса) сбывались по искусно
разработанному
плану: в трактире появлялся "baladeur" (гуляка), который сообщал, что потерял
очень
дорогую цепь, и горько жаловался на свое невезение; через некоторое время после
его ухода
появлялся сообщник: он говорил, что нашел золотую цепь и готов дешево ее
продать,
запрашивая при этом намного меньше ее предполагаемой стоимости. На дне общества
существовало и множество других разновидностей "специалистов", перечисленных в
королевских указах: взломщики, при помощи отмычки "rossignol" ("соловей")
вскрывавшие
замки и церковные кассы; шулера, игравшие в тавернах в кости из "твердого воска"
("forte
cire") или поддельные карты; "triacleurs" - шарлатаны, которые торговали
чудодейственными мазями, никого ни от чего не вылечившими; "ribbleurs" -
преступники,
старавшиеся ускользнуть от королевского правосудия, для чего выбривали тонзуру и
утверждали, будто подлежат церковному суду. Дело в том, что церковные власти
непримиримо требовали выдавать им худших злодеев, если только те ссылались на
свое
право быть судимыми церковным судом; речь шла не о том, чтобы избавить их от
заслуженной кары, но о том, чтобы избежать всякого посягательства на права
Церкви.
Студенты, "дурные школяры", которых их звание приравнивало в юридическом
отношении
к духовенству, не преминули этим воспользоваться. В указе Карла VII о пресечении
разбоя
этим "ribbleurs" посвящен отдельный параграф: "Кроме того, и поскольку в
университете,
под прикрытием учебы, творятся злые дела, и занимаются этим задиры, называющие
себя
студентами, беспутные люди, которые только дерутся и развратничают, для
прекращения
этого всем студентам запрещено иметь при себе оружие или палки, и если таковые
обнаружатся, они будут наказаны как миряне. Кроме того, поскольку многие
называют себя
студентами, не являясь ими, было решено, что все студенты должны иметь
письменное
подтверждение руководителя колледжа, в котором они учатся, а если они покинут
его и
перейдут в другой, они должны будут взять у вышеназванного руководителя
свидетельство о
том, как они учились и сколько времени, иначе такой человек не будет
пользоваться
привилегиями студента, и, если будет на чем-нибудь пойман, то понесет обычное
наказание".
На дне общества, как и в других социальных группах, существовали свои
объединения,
своя иерархия и свои законы. Нищие "Двора чудес" составляли "Королевство
оборванцев" и
подчинялись власти своего короля. Наиболее типичный пример организации подобного
рода
- знаменитая шайка "Кокияйров", которая орудовала в Бургундии и соседних с ней
провинциях в середине XV в. и в которую входили не только обычные
злоумышленники, но
и молодые люди из хороших семей, священники-расстриги и даже почтенные торговцы,
скупавшие краденое. Шайка была организована наподобие ремесленного цеха, в ней
существовала иерархия мастеров, подмастерьев и учеников, и переход с одной
ступени на
другую происходил после ряда испытаний, чья трудность постепенно возрастала, а в
конце
следовало "создать шедевр": срезать по всем правилам кошелек у женщины,
преклонившей
колени в церкви; обчистить карманы у манекена, обвешанного бубенчиками, так,
чтобы ни
один не зазвенел... У "кокийяров" был собственный язык, "жаргон", едва ли не
возведенный
в литературное достоинство Вийоном в нескольких его балладах - образный язык, на
котором вор, срезающий кошельки, именуется "сборщиком винограда", священник с
тонзурой - "бритым", а страшные слова заменяются другими: hallegrup вместо
"gibet"
(виселица), emboureux вместо "bourreau" (палач).
Что касается "девиц для утех", число которых пропорционально ко всему
городскому
населению представляется достаточно высоким, то они подчинялись правилам и
запретам,
исходившим от городской или королевской власти. Как правило, они должны были
располагаться на определенных улицах, покидать которые им воспрещалось. Но
частые
жалобы горожан на несоблюдение этих правил достаточно ясно показывают, что за
применением их обычно следили не слишком строго: в 1425 г. прихожане Сен-Мерри
жаловались на постоянное присутствие в месте, называвшемся Байбу, "женщин,
ведущих
дурную и беспутную жизнь", что стесняло идущих в церковь "почтенных, уважаемых и
добропорядочных людей". И королевский прево, "решив, что в нашем городе есть
множество других мест и площадей, для этого предназначенных, приказал им
перебраться на
улицу Кур-Робер". "Публичные девки" также подвергались определенным запретам,
касающимся одежды. Они не имели права носить одежду или украшения, из-за которых
их
могли бы принять за честных горожанок; драгоценности, позолоченные пояса,
широкие
юбки, меховые воротники им носить не полагалось. Но и здесь запреты нарушались,
а
искушение уподобиться "даме" было сильнее страха перед любым наказанием. В 1427
г.
Маленькая Жаннетта предстала перед Парижским Шатле, и там, на глазах у
собравшейся
толпы, срезали ее "отвернутый" воротник, сняли подбитые беличьим мехом рукава и
укоротили шлейф ее упланда; серебряный пояс, который она носила "с излишеством
тканей
и мехов", был с благотворительными целями передан в госпиталь Отель-Дьё.
Напрасные старания: несколько лет спустя снова пришлось объявлять по всему
Парижу, что "развратницы больше не будут носить серебряных поясов, а также
отложных
воротников и беличьего меха на платье, и будут жить в публичных домах, как в
прежние
времена...".
ГЛАВА IV. МИР ТРУДА
Ремесленники: свободный труд и цехи. Ученичество и шедевр. Товарищества. Условия
труда. Забастовки и объединения. Экономическая полиция. Ремесла в городской
жизни.
Братства. Крупная промышленность: рудники, производство сукна. Крупная торговля
"Те, кто молится, те, кто сражается, те, кто трудится": старинное
разделение,
отражавшее иерархию, самим Богом установленную для своих творений, по-прежнему
жило
в умах, хотя и не вполне отвечало земной реальности. "Переходя к третьему члену,
дополняющему королевство, - пишет в своей хронике Шатлен (происходивший из
семьи
мелкой знати), - скажем, что это население добрых городов, торговцы и
землепашцы, о
которых не подобает говорить так же пространн
...Закладка в соц.сетях
