Жанр: История
Княжна Тараканова
...атуринец! - живо подхватил граф. - Ну-ка,
что же тебе говорила бабка?
Я сообщил о Дарагановке и о жившем там в оны годы таинственном дитяти.
- Так вот откуда эта Таракановка, - сказал граф, - верно, верно! И я
некогда что-то слышал о тьмутараканской принцессе.
Он встал со скамьи. Волнение, видимо, охватило его мысли. Заложа руки
за спину и понурившись, он медленно опять стал прохаживаться по тропинкам
сада. Я почтительно следовал за ним.
- Концов, ты не мальчик! - вдруг сказал Алексей Григорьевич, обратя ко
мне свои проницательные, соколиные глаза. - Дело великой, государственной
важности. Будь осторожен, и не только в действиях или словах, в самих
помыслах. Клянешься ли, что будешь обо всем молчать?
- Клянусь, ваше сиятельство.
- Так слушай же, помни... За все ответишь мне головой.
Граф помедлил и, устремив на меня задумчивый, в самую глубь души
глядевший взор, прибавил:
- Не забывай же, меня ты знаешь... головой...
Мы прошли в конец сада, сели на другую, более уединенную скамью.
- Недолго поймать всклепавшую на себя, - сказал граф, - мало ли,
всячески можно изловчиться, если приказывают. Да честно ли, слушай,
обманом-то, тайком? а? притом с женщиной... ведь жалко было бы? правда?
- Как не жалко, - ответил я в простоте, - врагов следует побеждать, но
открыто... иначе всяк назвал бы предателем, низким душегубцем.
Граф как-то живо при этом мигнул, точно в глазах его что-то пробежало.
- Ну да, милый, уж так-то подло... и мы с тобой не палачи! - произнес
он. - А из Петербурга все-таки даром не напишут, и притом, как на нас там
смотрят, еще вилами писано по воде... Да что! откровенно тебе скажу:
оттуда уже дважды являлись ко мне тайные послы, соблазняя и склоняя против
всех вверенных мне дел... Ожидал ли ты этого? Не обидно ли, после всех
моих заслуг? а?
Откровенность графа поразила меня и вместе сильно мне польстила.
"Вот положение сильных мира!" - думал я, искренне жалея графа.
Действительное падение фавора его семьи мне уже было известно.
Алексей Григорьевич задал мне еще несколько вопросов о княжне и
окружающих ее, сказал, что берет меня в свой ближний штаб, и отпустил, с
приказом остаться в Болонье и ждать его зова. Я поблагодарил за внимание и
откланялся.
На другой день граф уехал в Ливорно, к эскадре, и возвратился не ближе
недели. Меня к нему не звали. Будучи без денег, я сильно во всем нуждался,
да и скучал. Писать в Россию было некому. Прошло еще несколько дней. За
мной явились.
Граф принял меня в рабочем кабинете.
- Угадываешь ли. Концов, что я тебе скажу? - спросил он, перебирая
бумаги.
- Как знать мысли вашего сиятельства?
- Вот записка; получишь у казначея деньги и прежде всего уплати долги,
пошли своим заимодавцам-французам... ты обезденежел на службе... а завтра
едешь в Рим...
Я поклонился и ждал дальнейших повелений.
- Знаешь, зачем? - спросил граф.
- Не могу угадать.
- Пока ты странствовал и хворал, таинственная княжна, покинутая
ветрогоном Радзивиллом, - сказал граф, - оставила Рагузу. Сперва она, с
неаполитанским паспортом, навестила Барлетту, пожила там, а теперь под
видом знатной польской дамы появилась в Риме. Понимаешь?
Я снова поклонился.
- Так вот что, - заключил граф. - Я давно перед нею виноват, не отвечал
ей на два письма... да и как было, среди всяких соглядатаев, отвечать?
Пытался было к ней послать эти дни доверенного человека, твоего же
сослуживца по флоту, но она его не приняла. Жаль бедную, неопытна, молода
и всеми брошена, без средств. Ты сумеешь увидеть ее и начнешь с нею
переговоры. Я ее приглашаю сюда... Там, слышно, есть кое-кто из русских.
Разузнай-ка, да главное - обереги ее от врагов и всяких влияний. Пусть
доверится нам одним; мы ей окажем помощь. А насчет совести, будь спокоен,
все будет исполнено от сердца и по законам справедливости.
10
Я был ошеломлен, поражен.
"Неужели граф затевает измену? - мелькнуло у меня в мыслях. - Быть не
может! Знатный патриот, герой достопамятного переворота и главный пособник
Екатерины не замыслит этого! Но что же у него в уме?"
Волнуемый сомнениями, я возымел смелое, дерзкое намерение - выведать
сокровенные мысли графа.
В те дни, надо сказать, вдруг пошло кем-то пущенное шептанье, будто с
севера прислан тайный указ, что графа отзывают, заменяя его в команде
флота другим, и все его при этом поистине жалели.
- Простите, ваше сиятельство, - сказал я графу, - завтра же я еду в
Рим; вы мне поручаете дело высшей важности. Если княжна согласится на наши
кондиции и примет ваш зов, осмеливаюсь спросить, что может от того
произойти?
- Вот ты брандер какой, водяной вьюн, - усмехнулся Алексей Григорьевич,
- и все вы, моряки, таковы - все вынь да положь. А мы, дипломаты, не любим
лишней болтовни. Поживешь, сам увидишь... дело покажет себя. А я верный и
преданный слуга нашей государыни Екатерины Алексеевны.
- Простите, граф, великодушно, - продолжал я, - мне дается не морское,
а дипломатическое дело. Я в таковых не вращался и сильно сомневаюсь... Ну,
как эта особа и впрямь объявит свои права?
- О том-то я и думаю, - ответил граф. - Легко может статься, что она
истинный царский отпрыск, нашей матушки Елисаветы кровь! На все надо быть
готовым. Старайся, Концов: не забудутся твои услуги... И прежде всего
помни, надо княжне, как женщине, помочь деньгами, вывести ее из
угнетенного положения... Почем знать? И для ее величества, государыни,
авось это будет приятно перед обществом. У нашей царствующей монархини
сердце, ой, порою... хоть и каменное... да и она, может, сжалится,
смягчится впоследствии.
Граф более и более меня поражал.
"Вот, - мыслил я, - удостоился чести, кого к себе расположил! Теперь
ясно - граф не изменяет, хоть человеколюбие и увлекло его до смелого
ропота и некоих сильных укоризн! Влияние Орловых пало; граф, очевидно,
задумал уговорить претендентку отказаться от ее прав".
Путь, указанный графом, стал мне понятен. Я собрался и уехал, с
искренним увлечением в точности исполнить порученное мне дело.
Это было в начале февраля текущего, 1775 года. Кажется, так недавно, а
сколько испытано, пережито.
Достигнув Рима, я отыскал графского посланца, явившегося туда ранее
меня. То был лейтенант нашей же службы, как говорят, грек, а скорее
полунемец, полуеврей, Иван Моисеевич Христенек. Я ему отдал порученные мне
бумаги и стал его расспрашивать о предмете нашей миссии. Черный, как жук,
невысокий, юркий и препротивный человек, Христенек все улыбался и говорил
так вкрадчиво, а глаза чисто воровские, разом глядят и в душу, и в карман.
Я узнал от Христенека, что княжна занимала в Риме на Марсовом поле
несколько комнат в нижнем ярусе дома Жуяни. Здесь она проживала в большой
скрытности и недостатках во всем; за квартиру платила пятьдесят цехинов в
месяц и имела всего три прислуги, ходила лишь в церковь и, кроме друга,
аббата-иезуита, да, по своей хворобе, врача, не допускала к себе никого.
Христенек, присланный графом, переодетый нищим, тщетно бродил более
двух недель возле двора Жуяни, ища свидания с его уединенной жилицей. Ему
не доверяли и, как он ни бился и ни упрашивал прислугу, к ней не
допускали. Он повел меня на Марсово поле.
Дом Жуяни стоял уединенно и особняком, в глубине двора, прикрытый
спереди небольшим тенистым садом. Я подошел к двери и тихо ударил скобой.
Из окна, увитого виноградными лозами, выглянула сперва не знакомая мне
горничная княжны, дочь прусского капитана, Франциска Мешеде, потом
видевшийся со мной в Рагузе секретарь княжны, Чарномский.
- От кого? - спросил он, с робким недоверием, оглядывая меня из-за
полураскрытой двери.
Я его едва узнал; куда делась его щеголеватость и самоуверенность!
Наряд на нем был приношенный, волосы не завиты, щеки без румянца, а в ушах
простенькие, недорогие серьги.
- От графа Орлова, - ответил я.
- Есть письмо?
- Да вы пустите меня.
- Есть письмо? - повторил, уже принимая нахальный вид, секретарь
княжны.
- Собственной графской руки, - ответил я, подавая пакет.
Чарномский схватил письмо, бегло взглянул на его немецкую надпись, как
бы растерявшись, несколько помедлил и скрылся. Прошло две или три минуты.
Дверь быстро отворилась. Я был впущен.
- Ах, извините, извините! - сказал, отвешивая поклоны, Чарномский. -
Представьте, ведь я вас не узнал в мундире: вы так изменились; пожалуйте,
милости просим... желанный гость!
Он до того изгибался и юлил, что мне показался смешным и жалким.
Княжна приняла меня в небольшой горенке, выходившей окнами в задворный,
еще более уединенный сад. Здесь уже не было ни дорогих штофных обоев и
бронз, как в Рагузе, ни золоченых мебелей, ни всей недавней роскоши. Сама
всероссийская княжна Елисавета Тараканова, принцесса Владимирская, dame
d'Azov и пленительница персидского шаха и немецких князей, лежала теперь
больная на кожаной софе, прикрытая теплой, голубого бархата мантильей, и в
туфлях на куньем меху. В комнате было холодно и сыро. Тощее пламя чуть
мигало в камине.
Я не узнал княжны. Ее истомленное, заострившееся лицо, с ярким румянцем
на щеках, было еще обворожительно. Глаза улыбались, но они уже были не те:
они напоминали взор красивой, дикой, смертельно раненной серны, избегшей
погони, но понимающей свой близкий конец.
- А, наконец и вы! - робко сказала она, улыбаясь. - Вы привезли ответ
графа на мое письмо... я прочла... благодарю вас... что скажете еще?
- Граф ваш покорный слуга и преданный раб, - ответил я, повторяя
порученные мне слова. - Он весь к вашим услугам и у ваших ног.
Княжна привстала. Оправив пышные волны светлых без пудры волос, она,
осиливая смущение, дружески протянула мне руку, которую я почтительно
решился поцеловать.
- Меня все, за исключением двух близких лиц, бросили, - произнесла она,
сильно и судорожно кашляя в прижимаемый к губам платок, - притом я
несколько некстати и приболела... это, впрочем, пустяки!.. не будем об
этом говорить... Но я, право, без всяких средств... Князь Радзивилл, его
друзья и помогавшие мне французы, верите ли? все меня оставила,
скрылись... И все это сделалось так неожиданно, скоро... Едва ваша армия
заключила мир с Турцией, услужливые магнаты-поляки бросили меня. Я им это
вспомню. А теперь скажу откровенно, - прибавила она, улыбаясь, - ну, я
совсем, как есть, без денег, ни байока... нечем платить доктору, за
провизию; кредиторы осаждают, грозит полиция, ведь это ужас, нечем жить.
Проговорив это, княжна опять немилосердно закашлялась и устремила на
меня растерянный, молящий взгляд. Прежней уверенности в нем не было и
следа.
- Ваша светлость, - сказал я, выполняя данную мне инструкцию, - вот
небольшая помощь, предлагаемая вам графом. Сколько здесь, я не знаю, но
граф предлагает это искренне, от души.
Я вынул и подал княжне запечатанный шифром графа его кредитив на имя
римского банкира Дженкинса. Она прочла бумагу, провела рукой по глазам,
взглянула на меня и опять закашлялась.
- Как! - вскрикнула она, с блаженной улыбкой прижимая к груди бумагу. -
И это истина, не шутка?
- Столь важный и высокий сановник, как его сиятельство граф Орлов, -
ответил я, - в таких делах не шутит.
Княжна стремительно вскочила с софы, захлопала в ладоши, как дитя, со
смехом и слезами, быстро меня обняла, вскрикнула что-то и выбежала в
смежную комнату. Там послышался ее крик: "Безграничный кредит!" - и вслед
за тем ее громкое, истерическое рыдание. Прислуга засуетилась. Вошел
бледный, взволнованный Чарномский.
- Ее высочество так вам благодарна! - сказал он, с чувством пожимая мне
руку. - Вы первый помогли, не изменили данному слову... Это так редко;
княжна, впрочем, недаром колебалась - ее столько обманывали. И наши,
неблагодарные, поманили ее и бросили... Граф ее приглашает в Болонью,
согласится ли она, не знаю, но надо надеяться, что она решится и последует
на зов графа... Она бесстрашна, предприимчива, смела, как рыцарь, и для
дорогого ей дела, верьте, не побоится ничего.
- Могу ли я это сообщить графу? - спросил я.
- Подождите некоторое время... в ее положении... притом она, как
видите, больна, - ответил Чарномский, - зайдите через день, через два, вам
дадут знать. А пока все держите в величайшей тайне.
- Но здесь есть другие русские, - сказал я. - Они вхожи к княжне, могут
ей повредить; кто они?
Чарномский, покраснев и смешавшись, искоса взглянул на меня и ответил,
что об этом не знает ничего. Я удалился. Прошло несколько дней; известий о
княжне не было. Мы с Христенеком бессменно сторожили в соседних австериях,
поглядывая, кто посещает княжну и что будет далее. Первые дни вкруг дома
Жуяни все было тихо, пустынно. Несколько раз подъезжал врач, проходила в
дом какая-то женщина в черном, с черною вуалью на голове, по-видимому,
монахиня. Она подолгу оставалась у княжны. Раз, под вечер, слуга к ограде
дома подвел красивую, наемную карету. Из ворот, укутанная голубою
мантильей, пошатываясь, вышла и села в карету женщина.
- Княжна! - сказал я Христенеку. - Надо выследить, куда поедет.
Мы крикнули извозчика и поехали следом. Карета с опущенными занавесками
быстро понеслась переулками, выехала на корсо и остановилась у банкирской
конторы Дженкинса. Было ясно: магический ключ графского кредитива отпирал
доступ к доверчивой, смелой красавице.
Прошла еще неделя. От княжны не было известий. Я несколько простудился
и сидел дома; ходивший же наблюдать Христенек объявил с досадой, что чуть
ли нас преважно не провели: княжна не думала собираться в Болонью.
Она, как узнал соглядатай, расплатилась с долгами. Кредиторы и полиция,
грозившие ей арестом, успокоились и более ее не осаждали. Дом Жуяни на
диво преобразился. У его ворот, днем и по вечерам, толпились экипажи. Штат
княжны снова увеличился. Она заняла оба яруса обширного дома Жуяни,
накупила нарядов, по-прежнему выезжала, посещала гулянья, галереи картин и
редкостей, принимала гостей и держала открытый стол. Кстати, в это время
Рим был особенно оживлен: в нем происходили выборы нового папы, на место
умершего Климента XIV.
Салон княжны по вечерам навещали известные живописцы, музыканты,
писатели и духовная знать. Незнакомка в черном платье в это время почти не
показывалась. Я однажды только видел ее у ворот дома Жуяни. Встретясь со
мной, она отвернулась с досадой и, как мне померещилось, произнесла как бы
что-то по-русски. Я рассмотрел только ее золотистые, с сильною проседью
волосы и гневом пылавшие, серые, еще красивые глаза.
Из окон княжны слышались по временам звуки арфы, на которой она весьма
искусно играла; толпа уличных зевак и оделяемых щедрою милостынею нищих до
поздней ночи стояла у сквозной ограды ее дома, глазея во двор и оглашая
криком и рукоплесканиями пышные, с кавалькадами, выезды княжны.
Я выздоровел и лично видел, как снова, то в красивых экипажах, то
верхом на бешеных скакунах, она носилась по площадям и улицам, по-прежнему
беспечна, нарядна и весела. Я невольно радовался за бедную, которой, как
женщине, через меня была оказана такая поддержка. Одно было досадно:
приставленный мне в помощь Христенек начинал намекать как бы на недоверие
графа ко мне.
Рим заговорил о красивой гостье, как о ней говорили Венеция и
изменившая, под конец даже ей враждебная, Рагуза. Христенек проведал, что
банкир Дженкинс отсчитал ей, от имени графа Орлова, десять тысяч
червонцев. Ожившая красавица мотала полученные деньги с безумною
расточительностью, не помышляя, что им когда-нибудь настанет конец.
Однажды и я был приглашен на ее вечер. Княжна казалась пышным солнцем
среди окружающих ее звезд. Она играла на арфе с таким чувством, что я был
глубоко тронут. Об отъезде, однако, не объяснила, а лишь мимоходом
сказала:
- Будьте покойны, все устроится.
По совету Христенека, дня через два, я письменно напомнил княжне о
графе. Ответа долго не было. Мы терялись в догадках; но вот однажды мне
подали от нее записку с приглашением на свидание в церковь
Санта-Мария-делли-Анджели.
Был вечер. Я тихо вошел в полуосвещенную, пропитанную запахом ладана
церковь. Свечи у икон кое-где мерцали. Таинственная тишина наполняла
пустынный сумрак колонн и молелен. В наиболее уединенном месте, скрытая
выступом боковой молельни, с книжкой в руке, стояла в бархатной, модной
накидке, под вуалью, стройная, худощавая особа. Я узнал княжну.
- Желание добра и всех благ моему отечеству, России, и всем моим
будущим подданным, - сказала она, склоняясь над молитвенником, - во мне
так сильно, что я решилась и принимаю приглашение графа. Прежде он меня
пугал, я ему не верила, теперь верю. Видите, я сдержала слово: моим
друзьям я объявила, что покидаю свет и навсегда уезжаю в отдаленный
монастырь, где постригусь... Вам скажу другое.
Она помедлила, как бы собираясь с силами.
- Завтра я еду, - произнесла она с некоторою торжественностью, - только
не в монастырь, а с вами к графу Орлову. Вы не предадите меня, не измените
мне?
Я молча поклонился. Что я мог ей ответить - я, верный слуга государыни?
Взор княжны пылал восторгом, надеждами; в нем не было колебаний и
сомнений: передо мной стояла глубоко убежденная женщина, жалость к которой
невольно охватывала меня.
- Итак, до завтра! в путь...
"Ну, слава богу! - подумал я. - Граф теперь ее отговорит, устроит ее".
Она крепко сжала мне руку, хотела еще что-то сказать и быстро вышла. Я
также направился к порогу церкви. От урны с святой водой отделилась другая
женщина. Она преградила мне дорогу. Я узнал в ней особу в черном, ходившую
в дом Жуяни.
- Концов! - шепнула она с негодованием, по-русски, отталкивая меня в
сторону, за колонны. - Вы... вы предатель?
- Как можете вы так говорить? Кто вы? - спросил я. - Если вы русская,
назовите себя.
- Вам дела нет до моего имени; но вы в заговоре против этой особы...
уговорили ее ехать... ее тянут в западню, - шептала, по-русски, в волнении
незнакомка, сжимая мне руку. - Клянитесь... или вы изверг, такой же
злодей, как те, что научили погубить другого, такого же неповинного... в
Шлиссельбурге...
Мне вспомнились рассказы бабушки о кровавой драме Мировича.
- Успокойтесь, - сказал я, - перед вами честный человек, офицер... я
исполняю свой долг и убежден, что княжну ожидает только улучшение ее
судьбы.
Незнакомка молча указала мне на образ богоматери.
- Повторяю, - прошептал я, - княжна в безопасности; ее доля переменится
к лучшему.
Она выпустила мою руку, склонилась и тихо вышла из церкви.
Я долго следил за нею глазами, стараясь угадать, кто она и почему
принимает такое участие в княжне.
Было двенадцатое февраля. День стоял особенно сиверкий и прохладный,
хотя светлый. Княжна поместилась со свитой и слугами в несколько экипажей.
У церкви Сан-Карло она раздала нищим богатую милостыню и, провожаемая
толпой артистов и знати, среди гама и криков народа, бежавшего за нею и
махавшего шляпами, направилась к выезду из Рима. Прописавшись в городских
воротах под именем графини Селинской, она выехала на Флорентийскую дорогу.
Я поскакал вперед, Христенек следом за нею.
Шестнадцатого февраля княжна приехала в Болонью. Графа не было в этом
городе; он ее ожидал в своем, более уединенном, пизанском палаццо. Шумный
поезд и толпа слуг княжны, в несколько десятков человек, озадачили графа.
Он, впрочем, принял гостью отменно ласково и почтительно, отвел ей невдали
от себя приличное помещение, окружив ее всеми удобствами и относясь к ней
точно верноподданный, при посторонних перед нею даже не садился.
Наступили дивные дела. О чем граф говорил с княжной и какие повел
относительно нее негоции, про то никому не было известно. Мы угадали
только, и весьма скоро, что тут оказалась азартная игра в любовь.
И действительно, княжна вскорости поселилась в графской квартире; ее
свита и слуги остались в ближних домах. Христенек, с приездом княжны,
стал, видимо, меня оттирать и, точно вся удача была делом его рук,
выдвигался вперед. Я этим с гордостью и презрением пренебрег, так как граф
не мог не видеть, что лишь моему влиянию был обязан приездом сюда княжны.
Разнесся слух, что Алексей Григорьевич подарил княжне разные вещи, в
том числе медальон со своим миниатюрным, на кости портретом, осыпанный
дорогими камнями, и что с ее появлением даже покинул свою любимую дотоле
фаворитку, красивейшую и премилую госпожу, жену богача Александра Львовича
Давыдова, урожденную также Орлову.
Сомнения не было - новая очаровательница полонила сердце графа, нашего
исполина. Лев влюбился в легкокрылую бабочку. Ослепленный ею, граф даже не
стеснялся: ездил с нею открыто везде - на гулянье, в оперу, в церковь.
Княжна удостоила призывать и меня; расспрашивала о том, о сем и
подтвердила, что доверяет мне больше всех. Граф меня осыпал любезностями.
Христенек, видя снова мое предпочтение, пустился на хитрости. Хитрый грек
стал жаловаться, что княжна его обидела невниманием в Риме, что он с этим
не может помириться, и она, с позволения графа, поднесла ему патент на
полковничий чин. Меня обошли. Я снес и эту выходку, видя довольство мною
графа и княжны, чему вскоре увидел доказательство.
- Ну, Концов, - сказал мне однажды граф, - честь тебе и хвала, что ты
дал мне случай угодить такой особе. Надо ей и на будущее устроить
спокойное и безбедное житье. Не правда ли, что за прелесть! какой живой,
обворожительный ум! Скажу откровенно, хоть бы жениться, бросить холостой
удел...
- Что же, ваше графское сиятельство, - отвечал я, - за чем дело стало?
- Упирается, братец, говорит - соглашусь, когда буду на своем месте.
- То есть, как, извините, на своем?
- Не понимаешь?.. Когда будет в России, дома - ну, когда государыня
смилуется и удостоит признать ее права.
- И в том есть надежда?
Орлов задумался.
- Полагаю, - сказал он, - дело возможное, только не повредили бы ей
здешние друзья... Сильно следят тут за нею эти поляки и всякое иезуитство;
еще, пожалуй, окормят нас, застрелят или попадешь где в переулке под
наемный кинжал. Нужная для их смут особа...
Глаза графа смотрели тревожно; его открытое, смелое и умное лицо,
видимо, было смущено. Сердечная страсть, как бы против его воли, ясно
сказывалась в дрожании голоса и в каждом его слове.
Прошел день. Граф не расставался с гостьей.
- Вот беда, ума не приложу, - сказал он как-то, позвав меня, - бьюсь,
бьюсь, не слушает... Если бы нашелся пособник, если бы кто ее уговорил...
- В чем? - спросил я.
- Тайно обвенчаться и бежать.
- С кем?
- Со мной...
- Что вы, ваше сиятельство? Куда?
- Хоть на край света... Да, кстати, уговори ее не носить при себе
пистолетов; она чуть на днях в запальчивости не убила свою служанку
Франциску...
Произнеся такое признание, атлетический, красивейший из смертных
богатырь граф стоял с краской в лице и с опущенными, как у влюбленного
юноши, глазами, робко ожидая моего приговора. Что было ответить? Я в
смущении промолчал, но и здесь, как и во всем и всегда, решил остаться его
преданным и покорнейшим слугою. Дело шло о свадьбе, что же тут дурного?
Женясь на ней, граф шел на зов сердца, а вместе выигрывал и в положении:
роднясь с царскою кровью, обращал претендентку в скромную графиню Орлову.
...Прерываю рассказ, обращаясь к действительности, к бедному нашему
фрегату. Боже, что за ужас! Истерзанный бурею "Северный орел" пять суток
уносился течением неизвестно куда. Тщетно производили вычисления, промеры.
Сегодня, с рассветом, мы прошли за Испанией, невдали от африканских
берегов, мимо каких-то диких каменистых островов. Давали знаки. В тумане
нас никто не заметил. Днем я, отбыв свою очередь, стоял на вахте.
Нестерпимый, знойный береговой ветер и безбрежная ширь взволнованного,
рокочущего между скал моря, корабль без мачт и руля, общее отчаяние и ни
малейшей надежды спастись - вот что было перед глазами. Первый подводный
камень - и все мы идем ко дну.
Ирен, далекая, ненаглядная изменница! Видишь ли ты мучения отверженного
тобой, бесславно гибнущего изгнанника?
...Ночь. Снова тишина. Я опять в каюте. Господь-вседержитель! дай силы
пережить хотя бы еще сутки, дописать начатое.
Истомленная команда уснула. Бодрствуют одни часовые да я.
Приступаю к изложению тягчайшего испытания жизни. Оно-то, это
испытание, и составляет главнейший предлог настоящей исповеди, - да
прочтутся эти строки тою, по чьей вине я скитаюсь на чужбине, а через то
невольно помог совершиться деянию, назначенному мне быть в вечный суд и
укор.
Это было в Болонье, куда переехал граф.
Княжна пожелала меня видеть, ласково попросила сесть и села сама. Вижу
- опять у нее на щеках багровые пятна, глаза горят и вся она как бы вне
себя.
- Лейтенант, я вам по тайности сообщу одно дело, - сказала она,
оглядываясь.
- Слушаю, ваша светлость, можете во всем на меня положиться, - ответил
я.
- Граф уезжает завтра утром в Ливорно. Слышали вы это?
- Знаю, - ответил я.
- Там, видите ли, произошла ссора и драка англичан-матросов с русскими,
и графа туда приглашает его приятель, английский консул Дик.
- Что же, - произнес я, - дело пустое, скоро уладится, и граф
возвратится.
- Он меня зовет с собой... Что если я не соглашусь и с ним не поеду? -
спросила княжна. - Как вы думаете? он
...Закладка в соц.сетях
