Жанр: История
Грозная дружина
...ка, и глядит на него своим детским, чистым
взором.
- Слушай, паря, - произнес словно осененный такою мыслью Мещеряк, -
пущай я злодей и вор, но с тобою больно сердцем размяк, што твоя баба
заправская... Ей Богу!.. Полюбился ты мне, паренек, пуще родного...
Впервые сердце узнал после давних пор... Бывало, рубит, бьет с плеча
Мещеряк, жизнь - копейка, грош, - задаром отдам... А ныне пожить больно
охоч я стал... Для тебя ради... Вот и мыслю, перед ночью дело будет,
слышь, судно вражье близехонько, поди, - так того, не больно-то охоч, штоб
убили... Помолись за меня, паренек... - неожиданно заключил свою речь
Матвей, опустив свои черные глаза долу.
Алеша поднял взор на юношу. Смущенное молодое лицо и почти робкие,
точно смежавшиеся глаза, сразу расположили его в свою пользу. Точно что
ущипнуло его за сердце. И невольная мысль толкнулась в мозгу:
"А може и жизнью своей я обязан юноше этому?" - и, не медля более,
Алеша спросил слабым голосом:
- Скажи, Христа ради, не ты ли вызволил меня из петли?
Ниже потупил голову Матвей.
Жаркий стыд прожег его душу.
- Тебя-то вызволил, а ближних твоих не сумел, - казалось, без слов
говорило все его смущенное лицо.
Но Алеше не надо было ответа.
Худенькая ручонка больного протянулась к разбойнику.
- Помолюсь за тебя, - произнес он тихо, - и дедушку, и Терентьича
покойного попрошу помолиться за тебя... Скажи только, как звать тебя? -
еще тише, сквозь набежавшие слезы при одной мысли о погибшем дядьке,
спросил князек.
- Матвеем, - произнесли негромко губы Мещеряка.
- Матвеем... Матюшей... - повторил больной, - храни тебя Бог,
Матюша... А вот еще... сними с меня гайтан с тельником и себе надень его
на грудь, а твой мне передай... Тельник благословенный... дедушка покойный
им меня благословил от беды, во имя Бога... - закончил с трудом Алеша.
- Побрататься хочешь? - не веря ушам, весь вспыхнув от радости,
произнес Матвей.
- Ты мне жизнь спас, - было ответом.
- Дитятко!.. Голубь мой чистый!.. Мученик мой! - прошептал Мещеряк, и
яркою влагою блеснуло что-то в самой глубине его черных очей. Потом он
осторожно раскрыл кафтан на груди Алеши и отстегнул ворот его рубахи.
Осыпанный рубинами и яхонтами тельный крест на золотом гайтане
блеснул в полутьме.
- Мое имя узнал ты, а свое не охоч сказывать... - произнес Матвей,
осторожно снимая с груди Алеши его крест и надевая свой оловянный тельник
через голову малютки. - Как звать тебя, родимый?
- Алексеем звать меня, по отцу Семенычем, а из роду я князей
Серебряных-Оболенских, - тихо проронил тот.
- Алеша, стало, будешь, Алеша, братик мой богоданный!.. - с тихим
умилением начал Матвей и вдруг разом осекся.
Месяц, точно багрово-красный шар, выплыл из-за тучи и осветил
огромное, черное судно, плывущее прямо на струги, сбившиеся в кучу посреди
реки.
- Са-а-рынь на ки-и-чку! - пронеслось в тот же миг протяжным
заунывным звуком с первой ладьи и помчалось вверх по реке.
- На ве-ес-ла! - прогремела новая команда в тишине ночи.
И, точно встрепенувшиеся птицы, быстрыми лебедями заскользили струги
по глади вод.
Месяц алым заревом облил Каму. Багрово-красною стала река...
Гребцы с каким-то тихим остервенением налегали на весла. Лодки
неслись теперь вперед со стремительной быстротой. Черное судно тоже
выдвинулось заметно вперед, приготовляясь, в свою очередь, к отпору. На
палубе его замелькали темные силуэты людей.
- Са-а-рынь на ки-и-чку! - еще раз прокатилось над Камой.
Почти одновременно с борта судна грянул выстрел, блеснул огонь, и с
грохотом и свистом тяжело плюхнуло свинцовое ядро в воду.
- Ой, тетка, молода больно!.. Кашу заварила, сала не поклала, сгорела
каша без сала, сама с голодным брюхом осталась! - послышался с очередного
струга веселый голос есаула.
Хохот разбойников покрыл его. И тотчас же могучими звуками прозвучал
в темноте вопрос Ермака:
- Все ли живы, ребятушки?
- Все живехоньки, атаман! - весело откликнулись с лодок.
Черное судно было теперь всего в десяти саженях от передней лодки.
- Готовься, робя! За честь и свободу славной вольницы казацкой! -
снова зычным кликом прорезал тишину сильный голос Ермака. - Вперед!
- Во славу атамана-батьки, Ермака Тимофеича! - хором гаркнула
дружина.
И все разом устремилось по золотой глади вод.
Точно стая исполинских чаек окружила вмиг целая фаланга лодок
неуклюжее, медленно подвигающееся судно.
- Эй, вы, ночные ратники, сдавайся, што ли, не то в воду, рыбам да к
ракам на дно пойдете!.. Палить из ручниц, робя! А тамо приставляй
лестницы, да с Богом в рукопашный бой! - отчетливо гремело над затихшей
рекою.
Быстро вскинулись к плечу пищали, щелкнули курки.
- Стой! Кто в Бога верует, стой, православные! - понеслись испуганные
крики с палубы барки.
- Никак сама Ермакова дружина? - прозвучал вместе оттуда же чей-то
взволнованный вопрос.
- Верно, приятель. Атамановы люди к тебе в гости идем. Плохо нас
угощаешь, Потчуешь только, хозяинька не тароватый, - отвечал есаул Кольцо.
- Голубчики! Не признали! Палить было в вас зачали, - кричал,
надрываясь, с палубы судна тот же голос. - А не к кому другому, как к его
милости, Ермаку Тимофеичу который день по Каме плывем.
- Ой ли? Больно хитро надумано! Штой-то несуразно будто: до нас
плывете, а в нас же из пушчонки своей палить зачали... Небось, не
проведешь... Старый волк шкуру овечью надел - овцой прикинулся... Пали в
мою голову, робя! - неожиданно заключил свою речь Ермак.
- Пожди, ради Христа, малость, атаман, выслушай... Мы из пушки палили
потому, что за других приняли... Мы не вояки-стрельцы, мы люди тихие,
купецкие, именитых Строгановых гонцы... К твоей милости, атаман, с
грамоткой плыли, - звучало с палубы барки.
- От Строгановых? Из Сольвычегодска, што ли? От пермских гостей? -
изумленно спрашивал Ермак.
- Во-во... От их самых... Полну барку гостинцев тебе везем... Да и
грамоту в придачу, Василь Тимофеич, батюшка.
- Мне грамоту?.. Да ты знаешь ли кто я, купецкий посол? - все более и
более изумлялся Ермак.
- Как не знать!.. Гроза ты Поволжья, славный атаман казацкий...
Гремит про тебя слава по всей Руси...
- Вольный казак я, разбойничек удалый, человече. Голова моя оценена
на вес золота... Плаха испокон времен дожидает меня... Бабы на Москве
робят мной пугают... Ведомо ль тебе то, гонец? - ронял Ермак.
- Ведомо, все ведомо, атаман-батюшка... К твоей милости хозяева Семен
Аникич Строганов с племянниками Максимом Яковлевичем, да Никитой
Григорьевичем грамоту шлют... Челом тебе бьют на просьбишке, удалой
атаман!
- Ничего не разумею! Час от часа не легче... Не на том ли челом бьют,
што я без счета караванов загубил купецких с моими робятами? Може
откупиться от прочих разбоев ладят, штоб не трогали впредь мои молодцы
Строгановских судов? - шутил атаман.
- Прочти грамоту - все узнаешь, батюшка... Не побрезгай на палубу
подняться... Там говорить сподручнее, - предложил гонец.
- И то... Выкидывай лестницу! - смело крикнул Ермак.
- Ой, берегись, атаман!.. Не случилось бы лиха! - неожиданно подплыв
на своем струге к Ермаковой лодке шепотом молвил Никита Пан. - Не обманную
ли речь держит посланец?.. Може заманить ладит, а тамо...
- Эх, Микитушка, волков бояться - в лес не ходить, - рассмеялся
Ермак. - Любопытно больно на какой такой просьбишке солевары-купцы челом
бьют нам.
- Возьми меня с собой, атаман, - не унимался Никита.
- Ладно, ты и здеся пригодишься... Коли што случится со мной, Иван
Иваныч, ты с Волком да Мещерей судно вдребезги и помилования никому, -
приказал Ермак, сверкнув глазами во тьме.
Затем в одну минуту, по спущенной с черного судна веревочной
лестнице, Ермак ловко взобрался на палубу.
С низкими поклонами встретили его находившиеся там люди. Их было до
пятидесяти человек. Впереди всех стоял почтенного вида старик с седой
бородою. Он держал в руке грамоту.
Мигом высекли огня, и палуба осветилась. При мерцании лучины прочел
поданную грамоту Ермак.
"Могучему атаману Василию [настоящее имя Ермака - Василий; Ермаком
его прозвали в первые годы его молодости, во время того, когда он был
кашеваром в артели; Ермак - значит артельный таган, на котором варится
каша] Тимофеевичу челом бьем. Прослышаны мы про дела твои велии, от коих
слава гремит про тебя от моря до моря по всей Руси. Прослышали еще и о
том, что больно прогневал ты царя-батюшку сими делами молодецкими, не во
гнев тебе буди сказано, разбойными. И што присудил тебя великий государь,
Иван Васильевич, всея Руси, смертью лютой казнити. И наряжена погоня за
тобой. По всему по волжскому берегу стали царские рати, и на реке самой
суда наряжены за тобой. И негде укрыться тебе с дружиной твоей. А посему,
не погневись, удалый казаче, коли мы, гости-купцы Сольвычегодские, тебя
милостию просим с дружиной твоей на наши места. Положим тебе и людям твоим
жалование, да землицы, да харчи и домы, и живите на здравие, а за это
службой нашей не побрезгайте. От остяков, да вогуличей, да от татарвы из
земли соседской Югорской житья нам нет. Городишкам нашим и посадам грозят
югры да самоедь, поселы жгут, людишек полонят да разоряют. Так коли охота
будет у тебя с дружиной твоей, не побрезгай от тех югорских племен наши
земли, самим государем пожалованные, уберечь и набеги ихние отражать. А
коли не противна тебе сия грамота призывная, поспешай к нам,
батюшка-атаман, с дружиною своей.
Писал именитый купец Сольвычегодский и Угрских пограничных землиц
Семен, сын Аникиев Строганов с племянниками Максимом да Никитой".
Внимательно прочел грамоту Ермак.
Тысяча мыслей вихрем закружилась в голове атамана-разбойника.
Это было более нежели выгодное предложение.
Строгановы писали правду. Все Поволжье кишело царскими войсками,
высланными для поимки казаков. Не сегодня-завтра нужно ждать непрошенных
гостей и на самую Каму. Не рассчитал он - Ермак. Думал, берегом лишь идут
государевы дружины, а оказывается и рекою плывут они в погоню за ним. Куда
спастись? Куда скрыться? А тут именитые купцы, прославившиеся своими
богатствами по всей России, предлагают жалование и приют со всею дружиной
в своей земле.
Задумался атаман. С одной стороны, - прости-прощай привольная
разбойничья жизнь; с другой - спасенье от плахи и петли его и всех буйных,
вверенных ему самой судьбой, удальцов.
Что выбрать? Что предпочесть?
Недолго боролся Ермак.
- Спасибо за честь твоим господам, старина! - обратился он к
Строгановскому посланцу. - А только ведомо ль тебе, что по нашим станичным
обычаям должон я "круг" собрать и дело со своими молодцами решить
полюбовно? Пожди малость - ночь минует! На восходе, как пристанем к
берегу, дело обсудим, тогда тебе и ответ дам, старина.
- Благодарим покорно, - низко поклонился посол. - На мехах и парче не
побрезгай, удалый казаче!
- Спасибо на том! Вели людишкам твоим добро в струги наши сложить, а
покедова прощенья просим.
И не без достоинства поклонившись старому Елизару Васильевичу,
дворецкому Строгановых, так же быстро и ловко спустился Ермак с палубы
судна.
- Ишь ты, ровно Бова-королевич... И ни алчности в нем, ни душегубства
не видать, собой молодец, - с изумлением рассуждали люди Строгановых,
глядя вслед удаляющемуся атаману.
В ту ночь пристали к берегу разбойничьи струги. Отдохнули под тенью
Прикамских дерев молодцы, а с восходом солнца забил рукоятками ножей о дно
артельного котла младший подъесаул, и по этому звуку со всех ног кинулись
к сборному месту вольные казаки.
Ермак уже был на кругу. Мощно и сильно зазвучала его горячая речь. Он
разъяснил своей дружине всю пользу строгановского предложения плыть в
Сольвычегодск, укрыться там пока гроза минует, отвести душу победами над
кочевниками югорскими, а там далее, что Господь подаст, можно и на Волгу
опять вернуться, - говорил он вольной дружине своей.
Внимательно слушала своего атамана дружина и когда замолк звучный
голос Ермака, громким криком огласились ближайшие Прикамские леса и степи:
- Веди нас к Строгановым! Всюду пойдем за тобою!.. И в огонь, и в
воду, батька-атаман!
7. ЮГРА И ИМЕНИТЫЕ КУПЦЫ СТРОГАНОВЫ
В самый рассвет Иоанова царствования было покорено Казанское царство.
Следом за ним, почти без кровопролития, присоединен и Астраханский юрт к
короне Московской. За ними и многие Прикавказские князьки подчинились
Иоану.
В 1555 году прибыли в Москву послы от сибирского князя Едигера.
Сибирь, называвшаяся тогда Южной или Югорской землей, лежала по ту сторону
великого каменного пояса Угрских (ныне Уральских) гор, по рекам Тоболу,
Иртышу и Оби. Ее население составляли мелкие коренные племена вогулов,
остяков, самоедов, бурят и позднейших пришельцев-татар, киргиз-кайсак,
монголов, перекочевавших сюда из Азии через Алтайские горы.
Узнав о покорении главнейших татарских юртов, сибирский князь
испугался за участь своей земли. О могуществе и силе соседа - московского
царя - уже облетела крылатая весть все ханские владения. Вот почему послы
Едигера поздравили царя с завоеванием Казани и Астрахани и били челом
Иоану, прося его принять землю Югорскую (Сибирскую) под свою могучую
власть, а за это обещали платить ясак (дань) московскому государю шкурами
белок и соболей. За свою покорность просили только помогать хану в борьбе
с враждебными ему племенами. Царь принял челобитье и назначил ясак. Но
дань платилась неаккуратно. Напугавший сначала своим могуществом, опасный
сосед перестал казаться опасным Едигеру. Да при том Москва отстояла более
трех тысяч верст от Сибири и трудно было, в случае нападения врага,
рассчитывать на помощь русского царя. Вскоре постигло несчастье Едигера:
на него напал хан Киргиз-Кайсацкой орды, Кучум, происходивший из бухарской
ханской династии Шейбанитов, завоевал его царство, самого Едигера и брата
его Бекбулата убил и прочно водворил свою власть над всеми сибирскими
племенами. Кучуму дружба с русским царем не улыбалась.
- Москва далеко, - когда-когда еще надумают заглянуть сюда. Убью
царского посла, что приедет за данью и не будут мои народы платить русским
ясак, - решил Кучум и, действительно, убил посла московского, явившегося
за данью.
Порвав мирную связь с русским царем, Кучум не препятствовал
подчиненным ему диким кочевым племенам остяков, вогуличей и татар нападать
на порубежные владения русских поселенцев.
Первые поселенцы начали заселять этот Пермский край еще в XI веке.
Это были сыны сильной Новгородской вольницы. Еще в 1472 г., при великом
князе Иоане III, воевода Пермский завоевал Соликамский край, расположенный
по эту сторону Каменного Пояса и названный Великой Пермью (теперешняя
Пермская губерния). В середине XVI века здесь поселились
купцы-промышленники, Строгановы, родом из Ростовской земли.
Испокон веков Строгановы славились своими богатствами. В XV веке они
были настолько богаты, что выкупили великого князя русского, Василия
Темного, из татарского плена, за что были пожалованы огромными землями на
северо-востоке России, в Устюжском уезде и Вондакурской волости. А при
Иоане IV они перевели свою промышленность дальше на Каму. Старший тогда из
Строгановых, Григорий Аникиевич, бил челом царю в 1558 г., прося его
разрешения населять земли по реке Перми и Каме до реки Чусовой.
В своей челобитной грамоте он говорил так об этих местах: "В
восьмидесяти восьми верстах от Великой Перми, по реке Каме, по обе ее
стороны, до реки Чусовой, лежат места пустые, леса черные, реки и озера
дикие и острова и наволоки пустые, а всего пустого леса здесь сорок шесть
верст. До сих пор на этом месте пашни не паханы, дворы не стаивали и в
царскую казну пошлина никакая не бывала, и теперь эти земли не отданы
никому, в писцовых книгах, в купчих и правежных не записаны ни у кого".
При этом Строганов заявлял, что хочет на этом месте городок поставить,
снабдить его пушками и пищалями, пушкарей, пищалочников, воротников
прибрать для береженья от ногайских людей и иных орд; по речкам до самых
вершин и по озерам лес рубить, расчищая место, пашню пахать, дворы
ставить, людей созывать не письменных и не тяглых, рассолу искать, а где
найдется рассол - варницы ставить и соль варить.
Царь разрешил Строгановым населять этот край, позволил ставить
соляные варницы, городки, крепости укреплять и торговать беспошлинно ровно
20 лет. Разрешил Строгановым и судить поселившихся там людей, не обращаясь
к наместникам и судьям Пермского края. Таким образом Строгановы являлись
своего рода владетельными князьями нового края.
Они основали городок, укрепили его и назвали Канкором. За ним
выстроился и второй городок Керсадан со стенами в 30 сажень в окружности.
В 1568 г. новой челобитной Строгановы просили разрешить им продолжить
их владения еще на 20 верст, где они обязывались построить на свой счет
новые городки и крепости. И это их прошение было уважено Иоаном IV.
В 1573 г. воевода Пермского края писал царю, что возмутившиеся
черемисы с остяками и башкирами сделали набег на Каму и перебили около
сотни мирных пермяков.
Тогда Иоан послал грамоту Строгановым, в которой наказывал им собрать
охочих казаков [охотников-добровольцев из вольных людей], выбрать доброго
голову [начальника] и отправить войною на возмутившихся вогуличей и
остяков, а мирных дикарей поселить у себя в городках и острогах
[крепостях]. Строгановы поспешили исполнить царский указ. Устроившись по
эту сторону Каменного Пояса, они обратили взоры и на земли, лежащие по ту
сторону Уральских гор, которые изобиловали пушными зверями в лесах,
богатой рыбною живностью в реках и озерах, а пуще всего металлической
рудою в недрах гор. Сказочные богатства этой страны не могли не привлечь
внимания предприимчивых промышленников.
Между тем набеги дикарей все тревожили Прикамских поселенцев, мешая
им заниматься земледелием и соляными промыслами. В 1573 г. родственник
салтана Кучума, царевич Шаметькул прокладывал дорогу к самой Перми и к
Строгановским острогам, чтобы сжечь и уничтожить их. Пяти верст только не
дошел он до городков, спалил окрестные поселки, а жителей частью перебил,
частью увел с собою в плен. Тогда братья Григорий и Яков Строгановы
обратились с новой просьбой к царю разрешить им укрепляться по реке Тоболу
и впадающим в него рекам, строить там крепости, нанимать стражников и
держать огненный наряд, то есть пушки и порох, а также искать там железную
руду и пахать землю.
Иоан IV не только ответил полным согласием на Строгановское
челобитье, но и разрешил Строгановым вести войну - посылать наемных охочих
людей на самого салтана Сибирского.
В это время умерли старшие братья Строгановы, Григорий и Яков.
Остался младший брат Семен с племянниками: Максимом, сыном Григория, и
Никитой, сыном Якова. Получив разрешение царя, Семен Аникиевич
призадумался невольно. Согласие государя воевать Югорскую землю у него
было, а рати нет. Откуда набрать рать для ведения задуманной войны? И вот
услышал он, что царские дружины повсюду ищут славного разбойничьего
атамана, немало погулявшего по всему Поволжью - Ермака Тимофеевича.
К этому-то атаману, спасавшемуся теперь от Московских воевод, и
отправил грамоту Семен Аникиевич, приглашая его поступить к нему на службу
вместе со всею удалой дружиной своей.
8. ПЛЕННИЦА И ГОСПОЖА. - ГОРЕЛКИ. - НАПАСТЬ
Ой, да и прыткая же ты, боярышня...
Ишь, ноженьки-то резвые у тебя! Николи не нагнать... Который раз
горю, и Дуняшу, и Машеньку, и Домашу, всех догнала, а тебе не в мочь....
Ровно белка ты лесная бегаешь, - говорил Григорьевна, миловидная, со
вздернутым носиком девушка, отделяясь из толпы бегавших в горелки подруг.
- То-то прыткая... Небось, у самой Алызги-полонянки бегать-то
научилась, - засмеялась красивая, белокурая, свеженькая, как спелое
яблоко, румяная девочка, лет 14, с длинной, до пояса, русой косой, с
ясными, как весеннее небо, голубыми глазами.
- У Алызги, говоришь. Да нешто бегает она когда, Алызга наша? Небось,
крот-кротом сидит у себя в углу. Николи ее в сад не вытянешь.
- Ты не вытянешь, а я вытяну хоть сейчас! - засмеялась веселым смехом
девочка и, сделав знак своей собеседнице, приложила руку ко рту и громко,
протяжно крикнула:
- А-а-лы-з-га! А-а-лызга!.. Где ты?
- Никак боярышня наша полонянку кличет? - крикнул кто-то из толпы
девушек, и в одну минуту они со всех ног кинулись к белокурому
подростку-девочке, которую почтительно называла боярышней ее черненькая
подруга.
- А-а-лызга! - еще раз крикнула блондинка и, не медля ни минуты,
зорко вглядывалась в окружающие их садовые кусты.
Притихла, замерла вместе с нею и шутливая толпа девушек. Тишина
воцарилась в большом Строгановском саду, находившемся в центре окруженного
толстою стеною с бойницами городка-острога на берегу реки Вычегды.
Грозным и недосягаемым казался острог этот. Из отверстий бойниц
выглядывали жерла пушек. От ворот через ров был перекинут подъемный мост.
Ближе к стенам шли заметы и насыпи. У тесовых ворот стояли пушки.
Вооруженные пищалями воротники [стража] прохаживались по валу, зорко
поглядывая, не мелькнет ли где подозрительная фигура дикаря-югорца,
злейшего врага Строгановских поселков и городков.
Мелким кустарником поросла кругом степь. А на дальнем краю ее, на
горизонте, тянулись высокие Уральские хребты. Ближе к острогу ютились
селенья, золотились поля и нивы, сверкали тесом крепко сбитые, еще
новенькие избы поселенцев. И все это было отгорожено высоким тыном и
укреплено пушками, из опасения набегов тех же кочевников, что без удержки
хозяйничали в степи.
С такими же предосторожностями были обставлены и соляные варницы, где
гнали соль промышлявшие ею купцы. Словом, Строгановские городки и поселки
представляли из себя ряд хорошо вооруженных и недоступных по виду
крепостей. Тесовые крепкие стены, постройки, высокие и крепкие, из толстых
деревьев, служили хорошей защитой. Безбоязненно могла резвиться и играть в
густо разросшемся саду острога веселая шумная молодежь.
В этот теплый июньский вечер было как-то скучно сидеть в душных, хотя
и просторных, горницах обширных Строгановских хором.
И Танюше Строгановой, племяннице и крестнице дяди Семена Аникиевича,
родной сестре Максима Григорьевича, особенно не сидится у себя в светлице.
Веселая, подвижная как ртуть, девочка не выносит никаких рукоделий,
которые составляли обычное времяпрепровождение русских женщин прежнего
времени. Таня не боярышня-белоручка, хотя и называют ее боярышней холопы
да сенные девушки. "Наш де Семен Аникич всех бояр знатных почище будет...
Он гость [купец] именитый, самим царем пожалованный и отличенный, так
неужто их кралечку боярышней не называть?" - говорят они на все замечания
хозяев не величать "не по чину" своих господ.
На свободе Прикамских степей выросла Таня. Еще при дедушке Аникие
поселились они здесь.
Здесь она и родилась, и осиротела с братом Максимом. Здесь, на
вольном северном воздухе, расцвела она, не в душных Московских теремах, а
на воле степной, где все так и дышит свободой. И свободной, вольной
выросла здесь Таня, даром что крепкие стены Строгановских острогов с
детства окружали девочку. И обращение с нею девушек такое же вольное,
свободное, точно она не госпожа их, а любимая подруга.
Вот и сейчас, замкнутая тесным кругом девиц-сверстниц, чувствует она
себя равной им, даром что не одну тысячу дает за ней в приданое дядя.
- Ан похвасталась, Татьяна Григорьевна, вишь, не слушается и тебя
Алызга... А еще хвалилась сейчас! - усмехаясь заметила черненькая Агаша,
та самая, что только что жаловалась на не в меру резвые ноги своей
госпожи.
- А вот поглядим, - задорно крикнула Таня и, прежде чем кто-либо из
девушек успел остановить ее, стрелой кинулась из сада.
Вся веселая толпа ринулась за нею; но недаром сетовала черненькая
Агаша на Таню Строганову - трудно было догнать девочку. Вихрем пролетев
широкую аллею сада, она миновала высокие хоромы, обогнула их и в несколько
минут очутилась у калитки. Воротник-сторож почтительно посторонился, давая
дорогу хозяйской племяннице. Он не посмел остановить ее, зная, как часто
девочка прогуливается с нянькой или сенными девушками по берегу реки.
Между тем Таня одним духом пробежала мост, перекинутый над глубоким
рвом, и очутилась в небольшой рощице или, вернее, заросшем невысокою
осокою местечке, на берегу реки.
Здесь она остановилась, перевела дыхание и, поправив сбившийся на
затылок алый чельник [головной убор], унизанный жемчугом, крикнула звонко
во весь голос:
- Алызга! Ты здеся? А?
Осока зашевелилась и чья-то крупная голова просунулась в зелени
ветвей.
- Ты здеся? Я так и мыслила, так и ждала, - радостно проговорила
Таня, бросаясь в чащу.
Из кустов выскользнуло странное небольшое существо, не то женщина, не
то ребенок.
Смуглое темное лицо, скуластые щеки, широкий, чуть приплюснутый нос,
маленькие карие глазки и коренастая, но сильная, почти детская по росту,
фигура, зашитая в оленью шкуру как в мешок, несмотря на палящий зной
июньского полдня. На ней была широкая оленья куртка без застежек,
одевающаяся через голову, и юбка из какой-то
...Закладка в соц.сетях
