Жанр: История
Король гарольд
...пустошением саксонских границ. Кроме того он
предал огню даже одно из укреплений Гарольда.
Между тем с другой стороны надвигалось другое войско. Лучи солнца
преломлялись о блестящие щиты его, так что глазам было больно смотреть на них,
послышались звуки труб и литавров... Мятежники с напряженным вниманием смотрели
на приближающееся огненное море, пока не рассмотрели двух знамен, которые, где
они ни показывались, предвещали везде победу: одно из них принадлежало королю
Эдуарду, а другое - Гарольду. Тогда вожди удалились на высоты и начали
совещаться. Молодые графы должны были соглашаться с мнением выбравших их старых
вождей, которые решили послать к Гарольду переговорщиков с предложением мира.
- Граф, - сказал Гамель Бьерн, глава восстания, - человек справедливый,
который скорее пожертвовал бы своей собственной жизнью, чем кровью англичан: он
поступит по справедливости.
- Неужели же ты думаешь, что он пойдет против брата? - воскликнул Эдвин.
Ну да, и против брата, как только мы объясним ему суть дела, - ответил
Гамель Бьерн невозмутимо.
Товарищи его подтвердили его слова наклоном головы. Глаза Карадока метали
искры, но он молчал, играл золотым обручем.
Авангард королевского войска прошел почти мимо лагеря и смелые лазутчики
сообщили Моркару, что они видели Гарольда в первом ряду войска, без панциря. Это
обстоятельство было сочтено вождями восставших хорошим предзнаменованием, и
двадцать из благороднейших танов Нортумбрии отправились, в качестве
переговорщиков, к неприятелю.
Рядом с Гарольдом гарцевал на статном коне Тостиг, лицо которого было
закрыто громадным забралом. Он по дороге присоединился к брату с пятью или
шестью десятками вооруженных сеорлей - больше он не мог отыскать себе в помощь.
Казалось, будто братья не ладили друг с другом: лицо Гарольда пылало и голос его
звучал резко и строго, когда он произнес:
- Брани меня, как хочешь, Тостиг, но не могу же я, подобно хищному зверю,
напасть на своих земляков, не переговорив с ними предварительно - по мудрому
обычаю наших предков.
- Черт возьми! - воскликнул Тостиг. - Да ведь это просто срам и позор -
переговариваться с бунтовщиками и разбойниками!.. С какой же целью двинулся ты
против них со всей армией? Я думал, что ты хочешь смирить, проучить их.
- Нет - творить правосудие. Я задался единственно этой мыслью, Тостиг.
Тостиг не успел ответить, потому что к ним приближались нортумбрийские
послы под предводительством старейшего из танов.
- Клянусь кровавым рыцарским мечом, к нам подходят изменники - Гамель
Бьерн и Глонейон! - воскликнул Тостиг. - Ты, конечно, не выслушаешь их? А если
сделаешь это, то я удалюсь... подобным наглецам я отвечаю только ударом секиры.
- Тостиг, Тостиг, ведь это самые знаменитые вожди твоего графства!.. Будь
же благоразумнее: вели отпереть городские ворота - я намерен выслушать послов в
городе.
- Берегись же, если ты решишь дело не в пользу брата! - прошипел Тостиг и
поскакал в город к воротам Нортемптона.
В воротах Гарольд соскочил с коня, стал под знаменем короля и собрал
вокруг себя знатнейших из вождей. Нортумбрийцы почтительно подошли к нему.
Первым заговорил Гамель Бьерн. Хотя Гарольд заранее был уверен, что Тостиг
подал повод к восстанию, но рассказ Гамеля Бьерна превзошел все его ожидания:
Тостиг не только взимал противозаконную дань, но и совершал возмутительные
убийства. Между прочим, он пригласил к себе в гости некоторых высокородных
танов, которые противились его требованиями, и велел своим слугам умертвить их.
Вообще его злодейства были настолько страшны, что кровь буквально стыла в
жилах Гарольда, когда ему передали перечень их.
- Можешь ли ты теперь осудить нас за то, что мера нашего терпения
переполнилась? - спросил Гамель Бьерн, окончив свою жалобу. - Сначала
возмутилось только двести человек, но потом к нам присоединился весь народ. Даже
в других графствах нашлись сочувствующие нам: друзья стекаются к нам отовсюду.
Прими к сведению, что тебе придется вступить в бой с половиной Англии, а не с
горстью мятежников, как ты, можешь быть, предполагал.
- Но вы, таны, - начал Гарольд, - выступили уж не против вашего графа,
Тостига, а угрожаете королю и закону. Несите ваши жалобы государю и Витану.
Предоставьте им рассудить вас с графом и будьте уверены, что виновного накажут,
правого же оправдают.
- Так как ты, благородный граф, вернулся снова к нам, то мы готовы стать
перед королем и Витаном, - ответил Гамель Бьерн выразительно. — Пока же тебя не
было, мы могли надеяться только на свое оружие.
- Я благодарен вам за ваше доверие ко мне, - произнес растроганный
Гарольд, - но должен заметить, что вы слишком несправедливо относитесь к королю
и к Витану, если сомневаетесь в их беспристрастности. Вы думали, что достаточно
доказать вину Тостига, если прибегли к оружию, но этого мало. Я верю, что граф
Тостиг преступил границы своей власти и нарушил ваши права, верю, что он
чересчур увлекся, но вы не должны забывать, что едва ли вам удастся найти
другого вождя, который обладал бы таким бесстрашным сердцем и такой твердой
рукой, как Тостиг, и был бы так способен защитить вас от страшных набегов
морских королей. Он сын датчанки - помните это и простите ему, как
одноплеменнику. Если вы опять примете его в качестве вашего графа, то я,
Гарольд, обещаюсь его именем, что он больше никогда не будет забываться против
вас и ваших законов.
- Лучше и не говори об этом! - воскликнули таны. - Мы люди свободные и не
хотим иметь гордых и своевольных вождей - наша свобода для нас дороже жизни!
Гарольд заметил по лицам своих танов, что они одобряют эти слова и что
ему, как он ни любим и ни уважаем, трудно было бы принудить их поднять оружие на
своих земляков, которых они, вдобавок, считали полностью правыми. Но сдаться на
доводы Гамеля Бьерна и прекратить сразу дело, решив его в пользу бунтовщиков, он
тоже не мог, так как от Тостига можно было ожидать всего самого худшего, если бы
Гарольд восстановил его против себя. Вследствие этого он пригласил вождей прийти
к нему через несколько дней и за это время обдумать их требования, чтобы их
можно было представить королю.
Невозможно описать, в какую ярость пришел Тостиг, когда Гарольд повторил
ему все взведенные на него обвинения и предложил оправдаться. Строптивый граф
считал нужным оправдываться не словами - а исключительно оружием, придерживаясь
убеждения, что сильный не бывает никогда виноват.
Гарольд, не желал быть единственным судьей брата, уговорил его передать
свое дело на обсуждение танов, стоявших под знаменем короля.
Тостиг явился перед этим собранием разряженным как женщина - в красной
бархатной мантии, вышитой золотом, завитым, раздушенным. Внешний блеск имел
такое громадное значение в то время, что судьи при виде прекрасного, статного
обвиненного готовы были забыть половину его возмутительных поступков, но как
только он заговорил, то мгновенно восстановил всех против себя своей наглостью и
грубостью. И чем дальше он говорил, тем делался нахальнее, так что таны,
выведенные из терпения, даже не пожелали дослушать до конца.
- Довольно! - воскликнул Вебба, - из твоей же речи делается очевидным, что
ни королю, ни Витану нельзя вернуть тебе прежнюю власть... Замолчи ради Воденна!
Не рассказывай больше о своих злодеяниях? Они так отвратительны, что мы сами
прогнали бы тебя, если бы нортумбрийцы не догадались сделать это ранее нас!
- Возьми свое золото, свои корабли и ступай во Фландрию, к графу Балдуину,
- сказал Гарольд, могущественный англодатчанин из Линкольншира. - Здесь даже имя
Гарольда будет не в состоянии спасти тебя от изгнания.
Тостиг окинул взглядом блестящие собрание, но прочел на всех лицах одно
негодование.
- Это все твои холопы, Гарольд! - процедил он сквозь зубы и, круто
отвернувшись, гордо вышел из залы.
Вечером того же дня он поскакал к Эдуарду, чтобы просить его защиты. На
следующие утро Гарольд снова принял нортумбрийских вождей, которые согласились
ждать решения короля и Витана. До тех же пор оба войска должны были остаться под
оружием. Король же, побуждаемый Альредом, прибыл в Оксфорд, куда к нему
немедленно отправился Гарольд.
ГЛАВА VI
Витан был наскоро созван, и перед ним явились, между прочим, Моркар и
Эдвин. Карадок же, предвидя, что дело не дойдет до войны, отправился с досадой
обратно в Валлис.
На этот раз собрание было гораздо многолюднее, чем во время суда над
обвиненным Свеном, потому что границы прав гласности были разрушены в виду
важности обсуждаемого предмета: дело шло не только о Тостиге и возмутившихся
против него подданных, но и о престолонаследии.
Понятно, что мысли всех были устремлены на Гарольда. Король, очевидно, был
близок к могиле, а с ним вместе прекращался род Сердика, так как об Эдгаре
Этелинге не могло быть и речи, при его неспособности занять английский трон. Не
будь, конечно, этого, его быть может, и выбрали бы, не смотря на его малолетство
и на то, что по букве саксонского закона запрещалось избрание на царствование
сына некоронованного отца. Беспорядки, происходившие в государстве, старые,
почти забытые предсказания, теперь снова восставшие из мрака, предчувствия
Эдуарда, что Англии грозит великая опасность, слухи о происках Вильгельма
норманнского, подтвержденные Гаконом, - одним словом все указывало на
необходимость выбрать самого опытного полководца и государственного деятеля, и
им был, разумеется, только один Гарольд.
Больше всех других стояли за Гарольда жители Эссекса и Кента, которые
были, так сказать, ядром всего английского народонаселения и имели влияние
одинаковое с англодатчанами. Кроме того, желали его избрания таны Ост-Англии,
Кембриджа, Гунтингдона, Норфолька, вся интеллигентная часть Лондона, торговцы и
главное - войско.
Даже многие сановники забыли свою ненависть к роду Готвина, потому что
Гарольд, во время своих многочисленных походов, ни разу не оттягивал ничего из
принадлежавшего им земельного имущества, как делал даже Леофрик. Против него
были только приверженцы Моркара и Эдвина. Эта партия была велика: к ней
принадлежали все чтившие память Леофрика и Сиварда, таны Нортумбрии, Мерции,
Валлиса, часть населения восточной Англии, но в конце концов оказалось, что даже
партия была готова присоединиться к друзьям Гарольда - она только ждала
поощрения с его стороны.
Гарольд решил не подавать голоса в деле Тостига. Это значило бы поощрять
насилие и своеволие, да и против Тостига не хотелось тоже высказываться, тем
более что ему было неприятно видеть, как Нортумбрия переходит в руки соперников
его власти.
Баловню судьбы не нужно делать почти никаких усилий для достижения цели:
как только плод созреет, то сам свалится к его ногам. Так и Гарольду корона была
предназначена судьбой и он получил бы ее, вовсе ее не добиваясь.
Тостиг, поселившись отдельно от Гарольда, в крепости близ оксфордских
ворот, заботился очень мало о примирении с врагами или о приобретении новых
друзей. Он сильно надеялся на заступничество Эдуарда, который не был расположен
к семейству Альгара. Понятно, что хитрый граф постарался уверить короля, что он
унизит свою власть, если решит дело в пользу мятежников.
До открытия Витана оставалось всего три дня. Гарольд сидел у окна дома, в
котором жил и смотрел на улицу, где двигались взад и вперед таны, друиды и
студенты, которым, по распоряжению Эдуарда, был снова открыт Оксфордский
университет, разоренный было Канутом, когда вошел Гакон с уведомлением, что
Гарольда желают видеть несколько танов и достойный Альред.
- Знаешь ты, что привело их ко мне? - спросил Гарольд.
Юноша побледнел больше обыкновенного и сказал почти шепотом:
- Исполняются предсказания Хильды.
Граф вздрогнул, и глаза его вспыхнули огнем радости, под влиянием снова
проснувшегося честолюбия, но он овладел собой и попросил Гакона ввести к нему
посетителей.
Они вошли по парно: их было такое множество, что обширная приемная едва
могла вместить всех. Гарольд узнал в них важнейших сановников государства и
удивился, замечая, что рядом с преданнейшими его друзьями шли люди, которые
прежде были расположены враждебно. Все остановились перед возвышением, на
котором стоял Гарольд, и Альред отклонил его предложение взойти на эту эстраду.
Тогда достойный старец произнес глубоко прочувственную речь, в которой
описал бедственное положение страны, коснулся близкой кончины Эдуарда, которой
прекращалась линия Сердика, признался откровенно, что имел намерение повлиять на
Батан в пользу Эдгарда Этелинга, несмотря на его несовершеннолетие, но что
теперь это намерение оставлено им, с одобрения всех.
- А потому, - продолжал он, - все, которых ты теперь видишь перед собой,
граф, явились к тебе после серьезного совещания. Мы предлагаем тебе свои услуги,
чтобы возвести тебя после смерти Эдуарда, на трон и утвердить тебя на нем так,
как будто ты происходишь по прямой линии от Сердика. Мы знаем, что ты вполне
достоин править Англией, что ты будешь сохранять ее законы в неприкосновенности
и защитишь ее от всех врагов... Моими устами говорит весь народ.
Гарольд слушал с потупленной головой и волнение его можно было угадать
только потому, как сильно вздымалась его грудь под бархатной мантией. Когда
восклицания одобрения, которыми была принята речь Альреда, умолкли, граф поднял
голову и сказал:
- Достойнейший Альред и вы, таны и товарищи по оружию! Если бы вы теперь
могли заглянуть в мое сердце, то увидели бы, что в нем заключается не радость
честолюбивого человека, достигшего исполнения своих желаний, а искренняя
благодарность к вам за вашу любовь и доверие и, вместе с тем, опасение, что я,
быть может, недостоин назваться вашим королем. Не думайте, чтобы я завидовал
участи того, кому предназначено править этой прекрасной страной! Мне просто
нужно, прежде, чем я дам вам решительный ответ, обдумать хорошенько ваше
предложение, чтобы узнать, в силах ли я буду нести возлагаемую на меня
ответственность. У меня есть кое-что на душе, что я могу высказать лишь самым
избранным из вас: надеюсь, что они не откажутся дать мне совет, которому я
заранее обещаю последовать, - скажут ли они мне, что я должен приготовиться
нести на себе тяжесть короны, или же согласятся избрать другого, на которого я
укажу, им и повелят мне служить ему верой и правдой, как я служил Эдуарду
Исповеднику.
В кротких глазах Альреда, обращенных на графа, выразились участие и
одобрение.
- Ты избрал верный путь, - проговорил он, - мы сейчас же удалимся, чтобы
избрать из своей среды тех, которым ты можешь открыться и целиком довериться.
Все собрание вышло из комнаты.
- Неужели ты хочешь сознаться в клятве, данной тобой Вильгельму
норманнскому, дядя? - спросил Гакон.
- Да, это мое намерение, - ответил сухо Гарольд. Гакон хотел отговорить
его от этого намерения, но граф сказал решительно:
- Если я обманул против воли норманна, то не хочу сознательно обманывать
англичан... Оставь меня, Гакон. Твое присутствие действует на меня, как
загадочность Хильды, оно вводит меня невольно в заблуждение... Иди, дорогой
мой... я не виню тебя, а сознаю, что во всем виновата фантазия человека,
поддавшегося нехотя глупому суеверию... Позови ко мне Гурта: он мне нужнее всех
в эту торжественную минуту, когда в моей судьбе настанет перелом.
Гакон молча удалился, и через несколько минут в комнату вошел Гурт.
Немного спустя вернулся и Альред с шестью старшими танами, отличившимися
умом, знаниями и опытностью.
- Ближе, Гурт, ко мне, - шепнул Гарольд. - Мое признание нелегко! Одна
твоя близость поддержит мое мужество.
Он оперся рукой на плечо брата и в красноречивых словах рассказал танам,
слушавшим его с величайшим вниманием, что произошло с ним в Нормандии.
Различны были ощущения, вызванные словами Гарольда в слушателях, но больше
всего преобладал испуг.
Для танов произнесение ложной клятвы не имело существенного значения.
Самая большая ошибка саксонского законодательства состояла в том, что их при
малейшем поводе заставили произносить такую массу клятв, что они, так сказать,
обратились в привычку. Да кроме того клятва, какую произнес против желания граф,
бывала постоянно нарушаема всеми мятежными вассалами, и даже сам Вильгельм
нарушал ее то и дело против Филиппа французского.
Танов смущало только, что подобная клятва была произнесена над костями
умерших. Они переглянулись с недоумением, когда Гарольд окончил свою повесть, и
отнеслись с негодованием к желанию Вильгельма принудить графа силой к измене
против отечества.
- Я очистил свою совесть перед вами, - продолжал Гарольд, - и объяснил
единственную причину, которая удерживала меня принять ваше предложение.
Достойнейший наш Альред освободил меня от клятвы, вынужденной у меня хитростью.
Буду ли я королем или останусь подданным - я заглажу свою вину добросовестным
исполнением своих обязанностей. Теперь вы должны решить: можете ли вы, принимая
к сведению то, что вы сейчас узнали, настаивать на своем прежнем желании видеть
меня королем или вы обратите свой выбор на другого!
Гарольд сошел с эстрады и удалился с Гуртом в соседнюю молельню.
Взгляды танов обратились на Альреда, и он начал излагать им, какое
различие между произнесением вынужденной клятвы и исполнением ее, и доказал, что
первое может быть прощено, второе же - никогда. Он сознался при этом, что именно
данное обстоятельство и пробудило его подумать об избрании Этелинга, который
между тем оказался вовсе не способным управлять государством даже в
обыкновенное, мирное время, не только что охранять его от вторжения норманнов.
- Если же, - добавил он, - найдется человек, не уступающий Гарольду ни в
каком отношении, то предпочтем его.
- Гарольд незаменим! - воскликнули все таны, и старейший добавил:
- Если Гарольд придумал всю эту историю, чтобы добиться трона, то он
рассчитал даже очень недурно... Мы теперь уж зная, что Вильгельм точит на нас
зубы, не можем отказаться от единственного человека, который в состоянии
избавить нас от норманнского ига... Гарольд произнес клятву?.. Кто же из нас не
произносил такого же рода клятвы и потом не отказывался от ее исполнения,
очистив свою совесть богатым вкладом в храм? Избирая Гарольда королем, мы
избавляем его от всякой возможности поддаться искушению сдержать свою присягу.
Это убедит герцога, что король Эдуард не имел вовсе права обещать ему трон.
Эта речь успокоила окончательно танов. Совещание скоро кончилось, и Альред
пошел за Гарольдом. Братья горячо молились, и старик умилился, увидев их
смирение именно в ту минуту, когда над домом их уж почти сияла английская
корона. По приглашению Альреда, они вышли к собранию. Гарольд выслушал
сообщение, что совещание кончилось в его пользу, и ответил спокойно:
- Да будет ваша воля! Если вы уверены, что я в качестве короля принесу
больше пользы родине, чем оставаясь подданным, то я согласен принять на себя эту
тяжелую обязанность. Так как вы теперь знаете мою тайну, то прошу вас навсегда
остаться моими советниками. Одному мне не под силу будет нести всю
ответственность, и я постоянно буду слушаться вас: итак, я принимаю предлагаемый
мне венец.
Таны протянули Гарольду руки и согласились остаться его советниками.
- Теперь необходимо прекратить раздоры, происходящие в нашем государстве,
- сказал старый тан. - Надо примирить с нами Мерцию и Нортумбрию, чтобы вместе
быть готовым встретить норманна, если он вздумает припожаловать к нам. Ты,
Гарольд, поступил умно, отказавшись от всякого вмешательства в дело Тостига, и
мы надеемся, что ты предоставишь нам восстановить мир и согласие между нашими
храбрецами.
- И ты согласен будешь с нашим решением - какого бы свойства оно ни было?
- спросил Альред задумчиво.
- Буду согласен, если оно послужит на пользу Англии, - ответил искренно
граф.
Альред улыбнулся загадочной улыбкой.
Гакон всеми силами старался действовать на вождей в пользу Гарольда. Его
слушались не только как чрезвычайно глубокомыслящего человека, имевшего какую-то
особенную способность проникать в суть дела, но и как сына первородного сына
Годвина. Выросши при норманнском дворе, он рано научился всем тонкостям политики
и применял теперь свои знания на практике. Он был уверен, что проживет недолго,
что слава которой должно было закончиться его короткое земное поприще, будет
зависеть исключительно от возвышения Гарольда, и потому он, честолюбивый от
природы, употреблял все свое влияние для того, чтобы Гарольду был предоставлен
престол. Гарольд был единственной привязанностью его мрачной и безотрадной
жизни. Понятно, что он жил, чувствовал и мыслил для одного его.
Все особы, влиявшие на карьеру Гарольда, как будто олицетворяли какуюнибудь
идею: Юдифь - правды, Гурт - долга, Хильда - поэзии, а Гакон был
олицетворение человеческой предусмотрительности, которая проглядывала во всех
его действиях. Он устранял все препятствия, встречавшиеся на пути Гарольда, - то
совещаясь с друзьями дяди и Альреда, то переговариваясь с Эдвином и Моркаром, то
шепчась с больным королем. Он твердой рукой уравнивал неровности, приводил все в
гармонию. Особенно занимался он одной особой, сердце которой сильно билось,
когда он передавал ей свои планы и цели.
На другой день после посещения танов Гарольд получил письмо от Альдиты.
Она жила, с своей дочерью, при одном из оксфордских храмов, куда и приглашала
его прийти. Граф принял приглашение, обрадовавшись случаю порассеяться от своих
бесчисленных забот.
Она сняла уже траур по Гриффиту и в своем роскошном наряде казалась
Гарольду и моложе прежнего. У ног ее сидела дочь, которая была потом в числе
предков Стюартов, так как вышла замуж за Фленса, с которым нас знакомит Шекспир
в одном из своих гениальных творений. Рядом с ней сидел Гакон.
Как ни горда была Альдита, но при виде Гарольда волнение пересилило ее
самообладание. Понемногу она разговорилась с ним о том, что она выстрадала в
супружестве с Гриффитом, замечая при этом, что жалела о нем только как о короле,
потерявшем жизнь при таких ужасных обстоятельствах, а не как о муже. Она слегка
коснулась известной распри Тостига с ее братьями и тонко намекнула, что
последние добиваются теперь благосклонности Гарольда.
В это время Эдвин и Моркар, как будто невзначай, вошли в комнату и
раскланялись с графом не без сознания собственного достоинства, хотя и с
почтительным видом. Они были настолько деликатны, что ни одним словом не
упомянули о собрании в Витане, где должен был решиться вопрос: останутся ли они
при своих графствах или будут осуждены на изгнание.
Гарольду они очень понравились, и он принял в них особенное участие, когда
вспомнил трогательную сцену, происходившую между ним и их дедом Леофриком у
трупа Годвина. Он не мог не сознаться, глядя на их молодые, красивые лица и
статные фигуры и слыша их здравые суждения, что нортумбрейцы и мерцийцы умели
избирать себе достойных предводителей. Но когда беседа прекратилась, Гарольд
распростился со всеми, и братья пошли провожать его к выходу.
- Что же вы не хотите протянуть дяде руку? - спросил у них Гакон, причем
губы его нервно подергивались, как будто он старался, но не мог улыбнуться.
- Почему не хотеть, - ответил Эдвин, младший из братьев, обладавший весьма
поэтичной натурой, - почему не сочувствовать достоинствам соперника, если граф
согласится принять руки людей, которые надеются, что их не доведут до того,
чтобы поднять знамя против Англии!
Гарольд протянул им руки, что было в то время равносильно прямому уверению
в дружбе.
- Ты напрасно заставил меня протянуть руку Эдвину и Моркару, Гакон, -
сказал Гарольд, когда они прошли уже несколько далее, - ты позабыл мои отношения
к ним?
- Да, но дело-то заранее уже решено в их пользу, - ответил Гакон, - а тебе
необходимо вступить с ними в союз.
Гарольд не отвечал: тон юноши задел его, но потом он подумал, что Гакон
мог бы быть теперь на его месте, если бы проступки Свена не закрыли ему всех
путей к возвышению.
Вечером того же дня к Гарольду явился гонец из римской виллы. Он передал
ему два письма, из которых одно было от Хильды, другое от Юдифи.
"Тебе снова угрожает опасность в образе добра, - писала первая. - Берегись
зла, являющегося под маской дружбы!"
Письмо Юдифи дышало беспредельной любовью к нему и заставило его позабыть
предостережение валы. Мысль о том, что он скоро достигнет власти, которая даст
ему наконец возможность соединиться брачными узами со своей возлюбленной,
оттеснила заботы, и сон графа в ту ночь был исполнен заманчивых и светлых
видений.
На другой день происходило открытие Витана. Прения оказались менее
бурными, чем можно было ожидать, потому что большинство членов приняло решение
заранее, а факты, обвинявшие Тостига, были так многочисленны, что мнения на его
счет почти вовсе не разделялись. Даже король, на которого Тостиг особенно
надеялся, восстал против него, благодаря стараниям Альреда и Гакона.
Враждебные партии обязались письменно не доходить относительно Тостига до
крайних мер, а только отнять у него графское достоинство, не подвергая его
изгнанию. Эдвина же и Моркара утвердили общей подачей голосов в звании графов
Мерции и Нортумбрии.
После объявления этого решения, которое было встречено всеобщим
одобрением, Тостиг выехал со всем своим домашним штатом из Оксфорда. Он заехал к
Гите за своей высокомерной женой и, после долгих совещаний с матерью, отправился
во Фландрию.
Было далеко за полночь. Гурт с Гарольдом вели весьма оживленную беседу,
когда к ним вошел Альред. Гарольд при первом же взгляде заметил, что старик
пришел к нему по делу.
- Гарольд, - начал Альред,- настал час доказать, что ты действительно
намерен принести своей родине любую жертву, которая от тебя потребуется, и готов
слушаться советов тех, которые видят в тебе надежду государства.
- Продолжай, отец Альред, - проговорил Гарольд, побледневший при этом
торжественном вступлении, - я даже готов, если угодно советникам, остаться
только
...Закладка в соц.сетях
