Жанр: История
Король гарольд
...тя быть может призрачная, но все-таки надежда.
- То, что тебе угодно, будет угодно и мне! - ответила Юдифь спокойно и
покорно. - Распоряжайся участью моей по своему желанию.
Не смея полагаться на силу своей воли, чувствуя, что рыдания теснят ей
грудь, она быстро ушла, оставив Гарольда одного у кургана.
ГЛАВА V
Когда Гарольд на следующее утро вошел в вестминстерский дворец с
намерением повидаться с королевой, он нечаянно встретился со своим отцом,
который, взяв его под руку, серьезно сказал:
- Сын мой, я имею многое на душе, касающееся тебя и всего нашего дома, о
чем бы я и хотел поговорить с тобой.
- Позволь мне после прийти к тебе, - возразил молодой граф, - мне сейчас
необходимо видеть сестру, пока она еще не занята своими просителями, жрецами.
- Успеешь еще, - заметил отрывисто старик. - Юдифь теперь в молельне, и мы
успеем обсудить наши светские дела, прежде, чем она будет в состоянии принять
тебя, чтобы рассказать тебе последнее сновидение короля, который был бы великим
человеком, если бы деятельность его, проявляющаяся постоянно во сне, проявилась
бы и наяву... Идем!
Не желая раздражать отказом отца, Гарольд со вздохом последовал за ним в
ближайший покой.
- Гарольд, - начал Годвин, тщательно заперев дверь, - ты не должен
допускать, чтобы король дольше удерживал тебя здесь ради своих капризов: твое
присутствие необходимо в подвластном тебе графстве. Тебе ведь известно, что эти
ост-англы, как мы их называем, состоят большей частью из датчан и норвежцев -
упрямого, своевольного народа, который сочувствует более норманнам, чем
саксонцам. Моя власть основана не только на том, что я одного происхождения со
свободным народом Эссекса, но и на том обстоятельстве, что я старался всеми
способами утвердить свое влияние над датчанами. Скажу тебе, Гарольд, что тот,
кто не сумеет смирить англо-датчан, не будет в силах поддержать власть, которую
я приобрел над саксонцами.
- Это я знаю, батюшка, - ответил Гарольд, - и я вижу с удовольствием, что
эти храбрые пришельцы, смешавшись с более кроткими саксонцами, действуют на них
благотворным образом в том отношении, что передают им свои более здравые
взгляды, между тем как сами постепенно утрачивают свою дикость.
Годвин одобрительно улыбнулся; но потом лицо его стало опять серьезно.
- Это так, но подумал ли ты, что Сивард омрачает славу нашего рода,
овладевая умами народонаселения берегов Гомбера, между тем как ты бездействуешь
в этих палатах. Подумал ли ты хоть раз, что вся Мерция находится в руках нашего
соперника Леофрика и что сын его Альгар, управляющий во время моего отсутствия
Эссексом, сделался очень популярен в этой местности?.. Если б я вернулся годом
позже, то все голоса были бы в пользу Альгара, но не в мою... Чернь
легкомысленна!.. Помоги же мне, Гарольд! Сердце мое полно тоски, и я не могу
один работать... Я никому не говорил еще, как трудно мне было лишиться Свена.
Старик замолк; губы его судорожно подергивались. - Один ты, Гарольд, -
продолжал он после минутной паузы, - благородный юноша, не постыдился стать на
его сторону перед Витаном... Да, один... и как горячо я благословлял тебя в ту
минуту. Но вернемся опять к нашему делу: помоги мне, Гарольд, докончить начатое
мной! Власть упрочивается единственно поддержкой сильных союзников! Что стало бы
со мной, если б я не нашел себе жену в доме Канута Великого? Ведь это-то
обстоятельство и дает моим сыновьям полное право надеяться на любовь датчан.
Английский трон перешел потом, благодаря мне, снова к саксонской линия, и я
поверг на холодное ложе короля Эдуарда свою прекрасную Юдифь. Если бы от этого
брака были дети, то внук Годвина, происходящий из двух королевских домов, был бы
наследником английской короны. Я ошибся в расчете и теперь должен начать дело
сначала. Твои брат, Тостиг, женившись на дочери графа Балдуина, придал нашему
дому больше блеска, чем силы: иностранец не имеет почти никакого значения в
Англии... Ты, Гарольд, должен дать новые опоры нашему роду... Я лучше желаю
видеть тебя женатым на дочери одного из наших опасных соперников, чем на какойнибудь
иностранной принцессе. У Стиварда нет дочерей-девушек, но зато у Альгара
есть очаровательная дочь; сделай ей предложение, чтобы превратить врага в друга.
Посредством этого союза мы подчиним себе Мерцию а чего доброго, покорим и
непокорных валлийцев, что весьма возможно, так как Альгар породнился с
валлийским королевским домом. С помощью Альгара ты будешь иметь возможность
покорить Марков, которые так плохо защищаются Рольфом, норманном. Альгар сообщил
мне на днях, когда я встретился с ним, что он намерен выдать свою дочь за
Гриффита, мятежного короля, вассала Северного Валлиса. Поэтому я советую тебе не
упускать драгоценного случая, а свататься скорее. Не думаю, чтобы Гарольд со
своим красноречием получил отказ, - добавил Годвин с улыбкой.
- Батюшка, - ответил Гарольд, предвидевший, к чему клонится речь отца и
призвавший на помощь все свое самообладание, чтобы скрыть овладевшее им
волнение, - я чрезвычайно обязан тебе за твои заботы о моей будущности и надеюсь
извлечь пользу из твоих мудрых советов: я попрошу короля отпустить меня к моим
ост-англам. Я соберу там народное собрание, буду проповедовать о народных
правах, разберу все недоразумения и постараюсь угодить не только танам, но и
сеорлям... А Альдита, дочь Альгара, никогда не будет моей женой!
- Почему? - спросил Годвин спокойно, пытливо устремив на Гарольда свои
ясные глаза.
- Потому что она не нравится мне, несмотря на всю свою красоту, и никогда
не смогла бы привлечь меня к себе; потому еще, что мы с Альгаром постоянно были
соперниками, как на поле брани, так и в Совете, а я не принадлежу к тем людям,
которые способны продать свою любовь, хотя и умею сдерживать свою ненависть.
Граф Гарольд сумеет и без помощи брака .привлечь к себе войска и создать
несокрушимую власть...
- Ты сильно ошибаешься, - возразил Годвин холодно. - Я знаю, что тебе
нетрудно было бы простить Альгару все причиненные тебе неприятности и назвать
его своим тестем, если бы ты чувствовал к Альдите то, что великие люди называют
глупостью.
- Разве любовь - глупость, батюшка?
- Непременно, - ответил старый граф не без грусти. - Любовь есть безумие,
в особенности для тех, кто убедился, что жизнь состоит из забот и вечной
борьбы... Неужели ты думаешь, что я любил свою первую жену, надменную сестру
Канута? А Юдифь, твоя сестра, любила ли Эдуарда, когда он предложил ей разделить
с ней престол?
- Ну так пусть Юдифь и будет единственной жертвой нашего честолюбия.
- Для нашего "честолюбия", пожалуй, и действительно достаточно ее, но не
для безопасности Англии... - проговорил невозмутимый старик. - Подумай-ка,
Гарольд, - твои лета, твоя слава, твое общественное положение делают тебя
свободным от всякого контроля со стороны отца, но от опеки родины ты избавишься
только тогда, когда будешь лежать в могиле... Не упускай этого из виду,
Гарольд!.. Не забудь, что после моей смерти ты будешь обязан укрепить свою
власть для пользы Англии, и спроси себя по совести: каким еще способом притянешь
ты на свою сторону Мерцию и что может быть для тебя опаснее ненависти Альгара?
Не будет ли для тебя этот враг вечным препятствием на пути к достижению полного
величия - ответь же на это хоть самому себе, положа руку на сердце.
Спокойное лицо Гарольда омрачилось: он начал понимать теперь, что отец
прав, и не нашел, что возразить ему. Старик видел, что победа осталась за ним,
но счел благоразумным не выказывать этого. Он закутался в свой длинный меховой
плащ и направился к двери; только на пороге ее обернулся и проговорил:
- Старость дальновидна, потому что богата опытом, и я, старик, советую
тебе не пренебрегать представляющимся удобным случаем, если ты не желаешь
раскаяться впоследствии. Если ты не будешь владеть Мерцией, то все будешь
находиться на краю глубокой бездны, хотя бы ты и занял самое высокое положение в
обществе... Ты теперь, как я подозреваю, любишь другую, которая служит преградой
твоему честолюбию; если ты не откажешься от нее, то или разобьешь ей сердце, или
же всю жизнь будешь мучиться угрызением совести. Любовь умирает, как скоро
удовлетворится; честолюбию же нет пределов: его ничем не удовлетворишь.
- Я не обладаю подобным ненасытным честолюбием, батюшка, - ответил Гарольд
серьезно, - мне не знакома эта безграничная любовь к власти, которая кажется
вполне естественной у тебя... Я не имею...
- Семидесяти лет! - перебил старик, договаривая мысль сына. - В семьдесят
лет каждый человек, познакомившийся с прелестью власти, будет говорить так, как
говорю я, а верно каждый испытал на своем веку и любовь? Ты не честолюбив.
Гарольд... ты еще не знаешь самого себя, или не имеешь ни малейшего понятия о
честолюбии... Я предвижу впереди необходимую награду, ожидающую тебя, но не
дерзаю, не могу назвать ее... Когда время положит эту награду на конник твоего
меча, тогда скажи: "Я не честолюбив!"... Подумай и решайся.
Гарольд долго думал и соображал, но решил не так, как хотел старый граф.
Он не имел еще семидесяти лет, а награда была еще сокрыта в глубине гор, хотя
гномы уже занимались ковкой золотого венца на своих подземных наковальнях.
Пока Гарольд обдумывал слова старого графа, Юдифь сидела на низкой
скамейке у ног английской королевы* и слушала почтительно, но с тоской в душе,
ее увещевания.
Спальня королевы, так же как и кабинет короля, примыкала с одной стороны к
молельне, а с другой к обширной прихожей; нижняя часть стен была оклеена обоями;
пурпурный свет, проходящий через цветные стекла высокого и узкого окна в виде
саксонской арки, озарял наклоненную голову королевы и разливал по ее бледным
щекам яркий румянец. В данную минуту она вполне могла служить изображением
молодой красоты, увядающей в расцвете.
----------------------------------------------------------
* Супруга первых английских королей не носили титулов королев, а
назывались Ladies of England, то есть госпожами; супругу короля Эдуарда нельзя
было в свое время величать иначе, как Ediht the lady.
----------------------------------------------------------
Королева говорила своей юной любимице:
- Отчего ты колеблешься? Или ты воображаешь, что свет даст тебе счастье?
Увы! Оно живет только одной надеждой и угасает с ней!
Юдифь только вздохнула и склонила печально свою прекрасную головку.
- А жизнь жрицы - надежда! - продолжала королева. - Жрица в этой надежде
не знает настоящего, а живет в одном будущем, и ей слышится пение невидимых
духов, какое слышал Дунстан при рождении Эдгара. Душа ее возносится высоко над
землей к обителям Ведена.
- А где носится сердце ее? - воскликнула Юдифь с глубокой тоской.
Королева умолкла и положила с нежностью свою бледную руку на грудь молодой
девушки.
- Дитя! Оно не бьется суетными надеждами и мирскими желаниями, точно так,
как мое, - сказала королева. - Мы вольны заключить всю нашу жизнь в душе и не
слушаться сердца; тогда горе и радость исчезают для нас... Мы смотрим равнодушно
на все земные бури... Знай, милая Юдифь: я сама испытала величие и падение; я
проснулась в чертогах английской королевой, а солнце не успело закатиться за
горы, как король уже сослал меня без всякого почета, без слова утешения во мрак
вервельского храма. Отец мой, мать и братья были внезапно изгнаны, и горькие
слезы мои лились не на грудь мужа.
- Тогда, королева, - подхватила Юдифь, покраснев от гнева, - тогда, верно,
в тебе заговорило сердце?
- О, да, - произнесла невольно королева, сжимая руку девушки, - но душа
взяла верх и подсказала мне:
"Счастливы страждущие!", и я тогда обрадовалась этому испытанию, так как
Воден испытывает только тех, кого любит.
- Но все твои достойные и изгнанные родственники, эти храбрые витязи,
которые возвели короля на престол? - Я утешилась мыслью, - ответила на это
королева, - что моления мои за них будут угоднее Водену, долетая к нему не из
царских чертогов... Да, дитя мое, я испытала почет и унижения и научила сердце
смиряться безразлично в обеих этих крайностях.
- Тебе дана нечеловеческая сила! - воскликнула Юдифь. - Я слышала, что ты
с молодых своих лет была такой же кроткой и чуждой земных желаний и скорбей?
Королева невольно взглянула на Юдифь. В глазах ее явилось сходство с ее
отцом, признак души, привыкшей владеть своими чувствами. Более опытный
наблюдатель, чем молодая девушка, задумался бы невольно над взглядом королевы и
задался бы вопросом: не скрывалась ли под всем этим спокойствием затаенная
страсть?
- Юдифь, - проговорила королева с чуть заметной улыбкой, - есть мгновения,
когда все то, что дышит, подчиняется общим стремлениям жизни человечества. В
моей суетной молодости и я читала, размышляла и мечтала только об одних
знаниях... Я бросила потом эти ребяческие мечты и призраки и если вспоминаю их,
то только для того, чтобы озадачить школьника головоломными загадками науки...
Но ведь я не за тем послала за тобой, дорогая Юдифь; еще раз умоляю тебя
повиноваться воле нашего властелина и обречь свою молодость на служение храму.
- Не могу и не смею... Это мне не по силам! - прошептала Юдифь, закрыв
лицо руками.
Королева взяла эти нежные руки ее и, посмотрев на бледное встревоженное
личико, спросила печально:
- Так ты не хочешь, милая? Сердце твое привязано к суетным мирским благам?
И к мечтам о любви?
- Вовсе нет, - отвечала уклончиво Юдифь, - но я дала уж слово не быть
никогда жрицей.
- Ты дала его Хильде?
- Хильда, - отвечала ей с живостью Юдифь, - не дозволит мне этого! Ты
знаешь ее твердость и ненависть...
- К законам нашей веры? Да, это-то заставило меня приложить все старания,
чтобы оградить тебя от этого влияния... Но ты дала, конечно, обещание Хильде?
Юдифь не отвечала.
- Кому ж ты обещала: женщине или мужчине? - пристала королева.
Но прежде, чем Юдифь успела ей ответить, дверь прихожей отворилась: в нее
вошел Гарольд. Быстрым спокойным взглядом окинул он двух женщин, и Юдифь
вскочила с места; прекрасные глаза ее засверкали от радости.
- Добрый день, сестра! - сказал граф королеве. - Я пришел к тебе в роли
непрошеного гостя! Нищие и друиды не дают тебе времени беседовать с братом.
- Это упрек, Гарольд?
- Нет! - ответил он дружески, посмотрев на сестру с видимым состраданием.
- Ты одна только искренна посреди лицемеров, окружающих трон, но ты и я
расходимся в способах поклонения Создателю вселенной: я чту его по-своему!
- По-своему, Гарольд? - спросила королева, качая головой, голосом,
отзывавшимся гордостью и нежностью.
- Да, как я научился от тебя же, Юдифь, когда я стал благоговеть перед
делами греков и доблестных римлян и решил в душе поступать, как они.
- Правда, правда! - созналась печально королева. - Я совратила душу,
которая, быть может, нашла бы себе иные предметы подражания... Не улыбайся так
недоверчиво, брат; поверь мне, что в житии убогого и смиренного нищего кроется
больше мужества, чем в победах Цезаря и поражении Брута!
- Все это может быть, - ответил ей Гарольд, - но из одного дуба
вытачивается и дротик и костыль, и руки, недостойные владеть первым из них,
владеют другим. Каждому предназначен его жизненный путь, и мой - давно уж
избран... Но довольно об этом! Сообщи мне, сестра, о чем ты говорила с
прекрасной Юдифью, что она так бледна и, видимо, встревожена? Берегись, сестра,
превращать ее в жрицу! Если жрицу Альгиву отдали бы за Свена, он не скитался бы
теперь, всеми отвергнутый, на далекой чужбине.
- Гарольд, Гарольд! - воскликнула королева, пораженная его выходкой.
- Но, - продолжал граф голосом, звучавшим красноречием взволнованной души,
- мы не рвем свежих листьев для своих очагов, а жжем в них сухие. Незачем губить
юность; пусть она мирно слушает звонкое пение птичек. Пар исходит от сочной
зеленеющей ветки, брошенной в огонь; жгучие сожаления овладевают сердцем,
отрезанным от мира в полном расцвете молодости.
Королева ходила в волнении по комнате. Через некоторое время она указала
Юдифи на молельню и проговорила с принужденным спокойствием:
- Поди туда и стань смиренно на колени; умоли Водена, чтобы он просветил
твой рассудок и дал тебе спокойствие... Я хочу на свободе поговорить с
Гарольдом.
Юдифь вошла в молельню. Королева смотрела с нежной лаской на девушку,
склонявшую свою головку для усердной молитвы. Притворив плотно дверь, она
подошла к брату и спросила его тихим, но ясным голосом:
- Ты любишь эту девочку?
- Сестра, - ответил ей задумчиво Гарольд, - я люблю ее, как мужчина
способен любить женщину, то есть больше себя, но меньше тех целей, для которых
дана нам наша земная жизнь!
- О, свет, ничтожный свет! - воскликнула королева в сильном негодовании. -
Ты вечно жаждешь счастья, но при первом внушении твоего честолюбия попираешь
ногами дарованное счастье!.. Вы говорили мне, что я, ради величия и могущества
вашего, должна быть женой короля Эдуарда... и обрекли меня жить вечно с
человеком, который ненавидит меня от всей души...
Королева замолкла и затем продолжала совершенно спокойно, как будто в ней
соединялись два резко противоположных друг другу существа:
- Я уже получила награду за покорность. Конечно, не от мира. Так и ты,
Гарольд, сын Годвина, любишь эту девушку, и она тебя любит; вы могли бы быть
счастливы, если бы счастье было возможно на земле; но, хотя Юдифь и высокого
рода, у нее нет обширных и богатых поместий, нет родни, чтобы пополнить ею твои
дружины!.. Она не может быть ступенью к достижению твоих тщеславных планов, и
потому ты любишь ее только так, как мужчина способен любить женщину - менее
своих целей!
- Сестра, - ответил граф, - ты говоришь так же, как говорила со мной в
былые годы, как женщина с душой, а не кукла, покрытая власяницей жрицы. Если ты
будешь поддерживать меня, я женюсь на Юдифи, я отгорожу ее от суеверий Хильды и
от могилы, в которую ее сведут живой!
- Но отец наш... отец... с его железной волей?
- Я не боюсь отца, а только - твоих друидов. Ты разве забыла, что Юдифь и
я состоим в отдаленном родстве, при котором брак запрещается церковью?
- Да, правда, - отвечала с испугом королева. - Прочь же и мысль об этом!
Заклинаю тебя: вытесни эту мысль поскорее из сердца!..
Королева поцеловала его ласково в лоб.
- Опять исчезла женщина и появилась кукла! - проговорил Гарольд с глубокой
досадой. - Ничего не поделаешь, я покоряюсь судьбе... Но наступит же день, когда
представитель английского престола не будет раболепствовать перед упорными
друидами, и тогда я, в награду за все мои услуги, упрошу короля, у которого
будет биться живое сердце, испросить мне разрешение на мой брачный союз. Оставь
же мне, сестра, хоть эту надежду и не губи Юдифь в расцвете ее жизни!
Королева молчала, и Гарольд, считая это не совсем добрым знаком, пошел
прямо к молельне и отворил ее дверь; но он невольно остановился в благоговении
перед невинной девушкой, стоящей еще на коленях. Когда она привстала, он мог
только сказать:
- Сестра не будет более настаивать, Юдифь!
- Я еще не давала этого обещания, - заметила ему поспешно королева.
- А если бы и так, - добавил граф Гарольд, - то не забудь, Юдифь, что ты
дала мне слово под ясным сводом неба, в самом древнем из храмов нашего
милосердного всеобщего Отца!
Сделав это внушение, он ушел торопливо из спальни королевы.
Гарольд вышел в прихожую. Ожидавшее тут собрание было немногочисленно по
сравнению с толпой, которую мы встретим в приемной короля, так как сюда ходили
исключительно избранные, просвещенные люди, а число их, конечно, не могло быть
значительно в это далекое время. Сюда не приходили обманщики, стекавшиеся толпой
к королю для того, чтобы воспользоваться его легковерием и расточительностью.
Пять или шесть друидов, печальная вдова, скромное дарование и немощное горе -
вот и все, что являлось в покои королевы.
Взгляды всех обратились с любопытством на графа, когда он только вышел из
спальни королевы; все дивились его пылающим щекам и суровому взгляду. Но всем,
приходившим к королеве Юдифи, был дорог граф Гарольд; просвещенные люди уважали
его за ум и за ученость, несмотря на его мнимое пренебрежение к некоторым
достоинствам, а вдовы и сироты знали его за непримиримого врага всякой
несправедливости.
Среди этого мирного собрания в Гарольде пробудилась врожденная доброта его
сердца, и он остановился, чтобы сказать мимоходом сочувственное слово каждому из
присутствующих.
Сойдя по наружной лестнице, - в эту эпоху даже в королевских дворцах все
главные лестницы возводились снаружи, - Гарольд вышел в обширный двор, где
сновало значительное число телохранителей. Войдя вновь во дворец, он пошел к
особым покоям короля, окружающим зал, называемый иначе расписанной палатой и
служивший Эдуарду опочивальней при торжественных случаях.
Толпа уже наводнила обширную прихожую короля. Во всех углах сидели жрецы и
пилигримы. Считая бесполезным терять время на этих ненавистных людей, граф
прошел через толпу и был без замедления допущен к королю. Проводив его злобными
завистливыми взглядами, жрецы стали шептаться.
- Норманнские любимцы короля чтили, по крайней мере, наших богов!..
- Да, - ответил на это замечание друид, - и если бы не разные важные
обстоятельства, то я предпочел бы норманнов саксонцам.
- Какие обстоятельства? - спросил молодой, честолюбивый друид.
- Во-первых, - ответил с ударением друид, - норманны не умеют говорить на
понятном для нас языке и, кажется, не любят духовного сословия. Другая же
причина, - продолжал он лукаво, - заключается в том, что они люди скрытные и не
любят вина! Прошу держать в руках человека, который не склонен к болтовне.
- Да, это мудрено, - подтвердил коренастый друид с лоснящимся лицом.
- Как может человек открыть свои погрешности, если не облегчить ему
подобное сознание, - продолжал первый жрец. - Я успокоил многих за фляжкой вина,
и не одно пожертвование досталось в пользу храма за приятельской пирушкой
сметливого друида с заблудшими овцами. Это что? - обратился он к человеку,
вошедшему в это время в прихожую, за которым мальчик нес легкий сундучок,
накрытый полотном.
- Отец, - ответил тот, - это просто сокровище, и казначей Гюголайн
способен целый год коситься на меня: не любит он, злодей, выпускать из рук
золото короля!
При этом простодушном замечании мирянина друиды и присутствующие злобно
взглянули на него, исподлобья, так как у всех и каждого было немало замыслов
против кассы Гюголайна.
- Сын Мамона! - воскликнул с озлоблением друид, - не думаешь ли ты, что
наш добрый король дорожит побрякушками, уборами и прочим. Отправляйся-ка ты со
своим вздорным товаром к Балдуину Фландрскому или к щеголю Тостигу, сыну
Годвина.
- Как бы не так! - сказал насмешливо торговец. - Что даст мне за сокровище
неверующий Балдуин или тщеславный Тостиг!.. Да не смотрите же так сурово, отцы,
а лучше постарайтесь приобрести эту редкость - это древнейшее изображение
Ведена! Один почтенный друид купил его для меня в Висби за три тысячи фунтов
серебра; а я прошу сверх их только пятьсот за хлопоты. Все окружили с завистью
сундучок и торговца. Почти в ту же минуту раздался гневный голос, и рослый тан
влетел в эту толпу жрецов, как сокол в стаю воронов.
- Не думаешь ли ты, - кричал тан на наречии, обличавшем датчанина, - что
король будет тратить такой громадный куш, когда крепость, построенная Канутом
при устье Гомбера, почти совсем в развалинах и нет в ней даже ратника, чтобы
наблюдать за действиями норвежских кораблей?
- Мой почтенный министр, - возразил торговец с приметной иронией, - эти
почтенные отцы объяснят тебе, что изображение Ведена лучше защитит от норвежцев,
чем каменные крепости.
- Защитит устье Гомбера лучше сильного войска?! - проговорил тан в
раздумье.
- Разумеется, - сказал друид, вступаясь за торговца. - Да ты разве не
помнишь, что на достопамятном соборе тысяча четырнадцатого года поведено было
положить оружие против твоих соотечественников и положиться на защиту Ведена?
Стыдись, ты не достоин звания вождя королевских полков. Покайся же, сын мой, а
иначе король узнает обо всем...
- Волки в овечьей шкуре! - бормотал датчанин, отступая назад.
Торговец улыбнулся.
Но нам пора последовать за Гарольдом, ушедшим в кабинет короля.
Войдя в этот покой, граф тотчас же увидел человека еще цветущей молодости,
богато одетого, в вышитой гонне и с богато вызолоченным ятаганом; широкое и
длинное платье, длинные усы и проколотые на коде знаки и ело показывали, что он
был из числа ревнителей саксонской старины. Глаза графа сверкнули: он узнал в
посетителе отца Альдиты, графа Альгара, сына Леофрика. Два вождя очень холодно
раскланялись друг с другом.
Противоположность между ними была разительна. Датское племя было вообще
рослее саксонского, и хотя Гарольд во всех отношениях был чистый саксонец, но
наследовал, как и все его братья, рост и железное сложение своих предков по
матери, древних морских королей. Альгар же был невысок и казался тщедушным в
сравнении с Гарольдом. Голубые глаза его были очень блестящи; губы всегда в
движении; его длинные волосы имели очень яркий золотистый отлив, и его густые
непокорные кудри противились прическе, бывшей в то время в моде; живость его
движений, несколько резкий голос и торопливая речь были в резком контрасте с
внешностью Гарольда, с его спокойным взглядом, кроткой величественной осанкой, с
пышными волосами, спадавшими до плеч роскошной волной. Природа наделила того и
другого умом и силой воли, но и в них проявлялась та же резкая разница.
- Добро пожаловать, Гарольд, - проговорил король без привычной сонливости,
взглянув на графа, будто на избавителя. - Почтенный наш Альгар обратился к нам с
просьбой, которая потребует, конечно, размышления, хотя она проникнута
стремлением к земным благам, чуждым его отцу, который раздает все свое достояние
на пользу святых храмов, за что ему и будет заплачено сторицей.
- Все это так, король мой, - заметил Альгар, - но нельзя
...Закладка в соц.сетях
