Жанр: История
Плащ еретика
Бертольд Брехт.
Аугсбургский меловой круг
Опыт
Перевод: Э.Львова.
Джордано Бруно родом из Нолы, которого римская инквизиция в 1600 году
приговорила к сожжению на костре как еретика, почитается всеми великим
человеком не только за его смелые, впоследствии подтвердившиеся гипотезы о
движении небесных тел, но и за его мужественный отпор судьям инквизиции,
которым он сказал: "Вы с большим страхом произносите мне приговор, чем я его
выслушиваю". Достаточно прочесть книги Бруно и познакомиться с рассказами о
его выступлениях на ученых диспутах, чтобы понять, сколь заслуженно его
называют великим; но сохранилось одно предание, которое, быть может, заставит
нас уважать его еще больше.
Это история о его плаще.
Расскажем о том, как Бруно попал в руки инквизиции.
Некий Мочениго, венецианский патриций, пригласил ученого к себе в дом,
чтобы тот посвятил его в тайны физики и мнемоники. Несколько месяцев Бруно
жил и кормился у него, давая взамен уроки, но вместо искусства черной магии,
которым Мочениго надеялся овладеть, он преподавал ему только физику.
Мочениго был весьма недоволен, так как не видел в этих занятиях никакого
проку. Ему досаждала мысль о том, что он зря потратился на своего гостя.
Неоднократно призывал он его поделиться наконец теми знаниями, тайными и
прибыльными, коими должен был, несомненно, обладать человек, столь
знаменитый. Когда же это не помогло, он донес на Бруно инквизиции. Он
написал, что этот недостойный, неблагодарный человек хулил в его присутствии
Христа, называл монахов ослами, говорилчто они дурачат народ, а кроме того,
утверждал, будто есть не одно солнце, как сказано в библии, а бесконечное
множество солнц и так далее и так далее.
А посему он, Мочениго, запер этого человека у себя на чердаке и просит
как можно скорее прислать за ним стражу, чтобы увести его.
И действительно, в ночь с воскресенья на понедельник явилась стража и
отвела ученого в тюрьму инквизиции.
Это случилось в понедельник 25 мая 1592 года, в три часа утра. И с того
дня и до 17 февраля 1600 года, когда он взошел на костер; ноланец оставался
в заточении.
Восемь лет тянулся ужасный процесс, и Бруно мужественно боролся за свою
жизнь, однако самой отчаянной была борьба, которую он вел первый год в
Венеции против выдачи его Риму.
На это время и приходится история с его плащом.
Зимой 1592 года, еще живя в гостинице, он сшил себе у портного Габриэля
Цунто теплый плащ. Когда Бруно арестовали, он не успел еще расплатиться за
него.
При известии об аресте своего заказчика портной бросился к дому
господина Мочениго в приходе св. Самуила, чтобы предъявить свой счет. Но
было уже поздно. Слуга Мочениго указал ему на дверь.
- Мы достаточно потратились на этого обманщика,-орал он, стоя на
пороге, да так громко, что прохожие начали оборачиваться. -Ступайте-ка в
священный трибунал и расскажите там, что у вас были дела .с этим еретиком.
Портной стоял ни жив ни мертв. Привлеченная криком толпа уличных
мальчишек окружила его, и какой-то изукрашенный болячками оборвыш запустил в
него камнем. И хотя из соседнего дома выбежала бедно одетая женщина и
наградила мальчишку оплеухой, однако старик сразу же понял, как опасно
оказаться тем, у кого "были дела с этим еретиком". Пугливо оглядываясь, он
свернул за угол и побежал задами к себе домой. Жене он ничего не сказал о
своей неудаче, и она всю неделю дивилась его подавленному виду.
Однако первого июня, выписывая счета, она обнаружила, что один плащ не
оплачен--и как раз тем человеком, чье имя было у всех на устах, ибо о
ноланце говорил весь город. Повсюду передавались самые ужасающие слухи.
Он-де не только в своих книгах поносил таинство брака, но и самого Христа
обзывал шарлатаном и невесть что говорил о солнце.
Неудивительно, что такой- человек не заплатил за плащ. Однако добрая
женщина не хотела терпеть убытки.
Поскандалив с мужем, семидесятилетняя старуха облачилась в праздничное
платье и отправилась в священный трибунал, где сердито потребовала, чтобы ей
вернули тридцать, два скудо, которые задолжал им арестованный еретик.
—иновник, с которым она говорила, записал ее жалобу и обещал
разобраться. Вскоре Цунто получил вызов и, трясясь от страха, отправился в
это ужасное место. К его изумлению, его не стали допрашивать, а лишь
уведомили, что, когда займутся денежными делами заключенного, будет принято
во внимание и это требование. Впрочем, чиновник дал ему понять, что вряд ли
можно рассчитывать на значительную сумму.
Старик был счастлив, что легко отделался, и только униженно благодарил.
Однако жена его не унималась.
—тобы покрыть убыток, недостаточно ее мужу отказывать себе в вечернем
стаканчике вина и просиживать за работой до глубокой ночи. Они задолжали за
сукно, а торговец не станет ждать. Старуха кричала в кухне и на дворе, что
просто стыд и срам сажать преступника в тюрьму прежде, чем он расплатился с
долгами. —тобы получить свои тридцать два скудо, она, если потребуется, и до
святейшего отца В Риме дойдет. "На костре еретику плащ не понадобится",-
кричала она.
Она рассказала про их беду своему исповеднику. Исповедник советовал ей
потребовать, чтобы им по крайней мере возвратили плащ. Обрадовавшись, что
даже церковь вынуждена признать справедливость ее притязаний, старуха
заявила, что не удовольствуется плащом, он, верно, уже надеван, а кроме
того, сшит по мерке. Она хочет получить наличными. Но так как в своем рвении
она повысила голос, священник попросту прогнал ее. Это немного вразумило
старуху, и на несколько недель она угомонилась.
Между тем из стен инквизиции никаких новых слухов о деле арестованного
еретика больше не просачивалось. Однако повсюду шептались о том, что на
допросах открылись ужасающие преступления. Старуха жадно прислушивалась к
этим сплетням. Для нее было пыткой узнавать, что дела еретика обстоят так
плохо. Никогда он не выйдет на свободу и не расплатится с долгами. Она
потеряла сон, ив августе, когда жара окончательно доконала ее нервы, весьма
красноречиво стала изливать свои горести в лавках, где делала покупки, а
также заказчикам на примерке.
Старуха намекала, что святые отцы совершают грех, столь равнодушно
отклоняя справедливые требования мелкого ремесленника. И это при нынешних
налогах и когда хлеб опять подорожал.
Однажды в полдень страж инквизиции отвел ее в священный трибунал. Здесь
ей настоятельно посоветовали прекратить вредную болтовню. Не стыдно ли,
сказали ей, из-за каких-то несчастных скудо вести безответственные речи о
таком важном процессе. Вместе с тем ей дали понять, что она рискует нажить
себе немало неприятностей.
На некоторое время предостережение помогло, хотя при мысли о
"несчастных скудо", которыми попрекнул ее этот раскормленный монах, вся
кровь бросалась ей в голову.
Но в сентябре заговорили о том, что Великий инквизитор в Риме требует
выдачи ноланца и что с Синьорией ведутся переговоры. Горожане оживленно
обсуждали требование о выдаче, и все были возмущены. Цехи не желали
покориться римскому суду.
Старуха была вне себя. Неужто еретика отпустят в Рим прежде, чем он
уплатит свои долги? Этого еще не хватало! Едва она услышала эту невероятную
весть, как тотчас же, не дав себе даже времени надеть юбку получше,
помчалась в здание священного трибунала.
На этот раз она была принята чиновником поважнее и, как ни странно,
более предупредительным, чем все, с кем она имела дело раньше. Он был почти
ее ровесник и выслушал ее жалобы спокойно и внимательно. Когда она кончила,
он после небольшой паузы спросил, не хочет ли она поговорить с Бруно.
Она тотчас же согласилась. Свидание было назначено на следующий день.
Назавтра в тесной камере с решетками на окнах ее встретил маленький
худой человек с реденькой темной бородкой и вежливо спросил что ей угодно.
Она видела его раньше на примерке и все время помнила, но сейчас не
узнала. Очевидно, это допросы так изменили его.
Она сказала торопливо:
- Плащ. Вы же не заплатили за него.
Несколько секунд он смотрел на нее с удивлением. Потом вспомнил и
спросил тихим голосом:
- Сколько я вам должен?
- Тридцать два скудо,- сказала она,- ведь вы получили счет.
Он повернулся к высокому толстому чиновнику, присутствовавшему при
свидании, и спросил, известно ли ему, какие деньги были сданы в священное
судилище вместе с его вещами. Тот не знал, но обещал выяснить.
- Как поживает ваш муж?-спросил узник, снова обращаясь к старухе, как
будто дело уже улажено и теперь вступают в силу нормальные отношения хозяина
с гостьей.
Старуха, смущенная приветливостью этого тщедушного человека,
пробормотала, что все в порядке. Муж здоров, сказала она и даже добавила
что-то про его ревматизм.
Считая, что учтивость требует дать заказчику время для выяснения
вопроса, она только два дня спустя снова отправилась в священный трибунал.
И действительно, ей еще раз было разрешено поговорить с Бруно. Она
прождала его в маленькой комнатке с решетчатыми окнами более часу, так как
он был на допросе.
Он пришел и казался очень измученным. Так как в комнате не было стула,
он слегка прислонился к стене. Тем не менее, он сейчас же заговорил о деле.
Он сказал ей очень слабым голосом, что, к сожалению, не может заплатить
за плащ. Среди его вещей денег не оказалось. Но не все еще потеряно:
подумав, он вспомнил, что с одного человека, который издавал его книги в
городе Франкфурте, ему еще причитаются деньги. Он напишет во Франкфурт, если
только ему разрешат. Он будет завтра же просить об этом. Сегодня во время
допроса настроение показалось ему не слишком благоприятным, и он не хотел
просить, чтобы не испортить дело.
Пока он говорил, старуха смотрела на него острыми, пронизывающими
глазами. Ей были знакомы уловки и отговорки неаккуратных должников. Они нив
грош не ставят свои обязательства, а когда их прижмешь, делают вид, будто
готовы перевернуть небо и землю.
- Зачем же вы заказывали плащ, если вам нечем за него заплатить? -
спросила она резко.
Узник кивнул в знак того, что он понял ее мысль. Он ответил:
- Я всегда зарабатывал достаточно писанием книг и преподаванием и
думал, что буду зарабатывать и дальше. А плащ был мне нужен, я ведь не
собирался садиться в тюрьму.- Он сказал это без капли горечи, просто чтобы
ответить ей.
Старуха смерила его с ног до головы разгневанным взглядом, но что-то
удержало ее от новых выпадов.
Не говоря ни слова, она выбежала из камеры.
- Кто же станет посылать деньги человеку, которого преследует
инквизиция? - сердито сказала она мужу вечером, лежа в постели.
А он, не опасаясь больше неприятностей со стороны духовных властей, все
же не одобрял настойчивых попыток жены получить деньги.
- У него сейчас другие заботы,-заметил он.
Она ничего не сказала.
Следующие месяцы не внесли ничего нового в это неприятное дело. В
начале января стало известно, что Синьория склоняется исполнить желание папы
и выдать еретика. И тогда чета Цунто получила новое приглашение в здание
священного судилища.
Так как точного времени не было указано, старуха Цунто направилась туда
однажды на склоне дня. Она пришла некстати. Узник ожидал прокурора
республики, которому Синьория поручила подготовить заключение по вопросу о
его выдаче Риму.
Ее принял тот самый важный чиновник, который разрешил ей первое
свидание с ноланцем. Старик сказал, что заключенный выразил желание
поговорить с ней, но не лучше ли отложить свидание на другое время?
Заключенному сейчас предстоит в высшей степени важная беседа.
Она ответила коротко, что об этом лучше спросить его самого.
Один из служителей ушел и вернулся с заключенным. Разговор состоялся в
присутствии важного чиновника. Прежде чем ноланец, который уже в "дверях
улыбнулся ей, успел что-либо сказать, старуха воскликнула:
- Если вы не собирались садиться в тюрьму, зачем же вы так вели себя?
Одно мгновение маленький человек казался озадаченным. За эти три месяца
он отвечал на столько вопросов, что конец его последнего разговора с женой
портного едва ли сохранился в его памяти.
- Я не получил денег,- сказал он наконец,- я дважды писал, но не
получил денег. Я думал, не возьмете ли вы обратно плащ?
-Так я и знала, что этим кончится,- сказала она презрительно.- Плащ
сделан по вашей мерке и будет для другого слишком мал.
Ноланец посмотрел на старую женщину страдальческим взглядом.
- Об этом я не подумал,-сказал он и повернулся к монаху.
- Нельзя ли продать мое имущество и отдать деньги этим людям?
- Это невозможно.- вмешался в разговор чиновник, который его привел,
высокий толстяк.-На ваше имущество притязает синьор Мочениго. Вы долго жили
на его средства.
- Я жил у него по его приглашению,-ответил ноланец устало.
Старик поднял руку.
- Это к делу не относится. Я полагаю, что плащ нужно .вернуть.
- А на что он нам сдался? -упрямо сказала старуха.
Лицо старика слегка покраснело. Он медленно сказал:
- Милая женщина, немного христианской снисходительности вам право бы не
помешало. Обвиняемому предстоит разговор, который означает для него жизнь
или смерть. Едва ли вы вправе требовать, чтобы он особенно интересовался
вашим плащом.
Старуха неуверенно посмотрела на него. Она вдруг вспомнила, где
находится. Она уже подумала, не лучше ли ей уйти, как вдруг услышала позади
тихий голос заключенного:
- Я считаю, что она вправе этого требовать.- И когда она обернулась к
нему, он добавил: - Вы должны меня извинить за все, что случилось. Не
думайте, что мне безразличен ваш убыток. Я заявлю об этом в ходе процесса.
Высокий толстяк по знаку старика покинул комнату. Теперь он вернулся и,
разводя руками, сказал:
- Плащ вообще не был нам доставлен. Мочениго, должно быть, задержал
его.
Было заметно, что ноланец испугался, затем он сказал решительно:
- Это несправедливо. Я буду жаловаться.
Старик покачал головой.
- Подумайте лучше о разговоре, который вам предстоит через несколько
минут. Я не могу больше допускать, чтобы здесь препирались из-за каких-то
несчастных скудо.
Кровь бросилась старухе в голову.
Пока говорил ноланец, она молчала и, жуя губами, смотрела в угол
комнаты. Но теперь она снова потеряла терпение.
- Несчастных скудо! - Крикнула она.- Это наш месячный заработок? Легко
вам быть снисходительным. Вы-то ничего не теряете. В эту минуту на пороге
показался монах высокого роста.
- Прокурор приехал,- сказал он вполголоса, с удивлением глядя на
кричащую старуху.
Толстяк взял ноланца за рукав и увел его из комнаты. Пока заключенный
шел к порогу, он все время оглядывался через узкое плечо на женщину. Худое
лицо его было очень бледно.
Растерянно спускалась старуха по каменной лестнице. Она не знала, что и
думать. В конце концов этот человек сделал все, что мог.
Она не вошла в мастерскую, когда неделю спустя толстый монах принес им
плащ. Но она стояла у двери и слышала, как он сказал:
- Заключенный и в самом деле все последнее время волновался из-за
плаща. Дважды между допросами и переговорами, которые вели с ним городские
власти, он делал заявление и все добивался беседы с нунцием. И он настоял на
своем. Мочениго пришлось отдать плащ. Хотя, по правде сказать, плащ очень бы
пригодился теперь самому узнику: вопрос о выдаче решен и еще на этой неделе
его повезут в Рим.
И в самом деле, стоял конец января.
--===Бертольд Брехт. Аугсбургский меловой круг===--
Перевод: Э.Львова.
Во время Тридцатилетней войны некий швейцарский протестант по имени
Цингли владел в вольном имперском городе Аугсбурге на Лехе большой
кожемятней и кожевенной лавкой. Он был женат на уроженке этого города, и у
них родился ребенок. Когда к Аугсбургу подошли католики, друзья посоветовали
ему немедленно бежать, но то ли он не хотел разлучаться со своей маленькой
семьей, то ли боялся бросить на произвол судьбы свою кожемятню, только он
своевременно не уехал. И вот случилось, что он был еще в городе, когда
нагрянули королевские войска. Вечером, как только начались грабежи, Цингли
спрятался у себя во дворе, в яме, где хранились краски. Его жена с ребенком
должна была перебраться к родственникам в предместье, но она до тех пор
собирала свои вещи-платья, украшения и постели,-пока не увидела вдруг в окно
первого этажа королевских солдат, ворвавшихся во двор. Вне себя от страха,
она бросила все как было и убежала из дому через заднюю калитку.
Ребенок остался в доме один.
Он лежал в колыбели, стоявшей в большой горнице, и играл деревянным
шаром, который свисал на шнуре с потолка. В доме осталась только молодая
служанка. Она возилась в кухне с медной посудой и вдруг услыхала шум на
улице. Кинувшись к окну, она увидела, как солдаты, забравшиеся в дом
напротив, выбрасывали на улицу из окон первого этажа Награбленное добро. Она
побежала в горницу и только хотела взять ребенка из колыбели, как услышала
тяжелые удары в дубовую дверь. В великом страхе бросилась она вверх по
лестнице.
Горница наполнилась пьяными солдатами. Они знали, что это дом
протестанта; и перерыли и разграбили все до основания; Анне только чудом
удалось спрятаться от них. Но вот вся эта орава ушла, и Анна, выйдя из
шкафа, где она простояла все время, спустилась в горницу к ребенку, который
тоже остался невредим. Она схватила его и прокралась во двор. Между тем
настала ночь, но багровое зарево горевшего поблизости дома освещало двор, и
она с ужасом увидела изувеченный труп своего хозяина. Солдаты вытащили его
из ямы и убили.
Лишь теперь стало ясно служанке, какая опасность ей грозит, если ее
схватят на улице с ребенком протестанта. С тяжелым сердцем положила она его
обратно в колыбель, напоила молоком, укачала и отправилась в ту часть
города, где жила ее замужняя сестра.
Было уже около десяти часов вечера, когда она в сопровождении зятя
пробиралась сквозь толпы пирующих победителей, чтобы разыскать в предместье
фрау Цингли - мать ребенка.
Анна постучала в дверь большого дома. После долгого ожидания дверь
слегка приоткрылась, и маленький старичок, дядя фрау Цингли, высунул голову
наружу.
Анна, задыхаясь, сообщила ему, что господин Цингли убит, а ребенок
невредим и остался в доме. Старик посмотрел на нее холодными рыбьими глазами
и сказал, что племянницы его здесь нет, а сам он не желает связываться с
протестантским отродьем. Сказав это, он снова захлопнул дверь. Уходя, зять
Анны заметил, как на одном окне шевельнулась занавеска, и догадался, что
фрау Цингли там. Видно, она не постыдилась отречься от своего ребенка.
Некоторое время Анна и ее зять шли молча. Наконец Анна сказала, что
хочет вернуться в кожемятню и забрать ребенка. Зять, спокойный, степенный
человек, пришел в ужас и пытался отговорить ее от опасной затеи. Какое ей
дело до этих людей? Ведь они даже не обра-
щались с ней по-человечески.
Анна молча выслушала его и обещала быть благоразумной. Но все же ей
хотелось бы на минуточку заглянуть в кожемятню, посмотреть, не нужно ли чего
ребенку. Она предпочитала пойти одна.
И она сумела настоять на своем.
Посреди разоренной горницы ребенок спокойно спал в колыбели. Анна
устало опустилась рядом и долго смотрела на него. Она не посмела зажечь
свет, но дом поблизости все еще горел, и при этом свете она хорошо видела
ребенка. На шейке у него было небольшое родимое пятнышко.
После того как служанка некоторое время, может быть час, смотрела, как
малютка дышит, как он сосет свой крошечный кулачок, она поняла, что слишком
долго сидела и слишком много видела, чтобы уйти без ребенка. Она тяжело
поднялась, медленно завернула его в льняное покрывало, взяла на руки и,
робко оглядываясь, будто у нее совесть нечиста, как воровка, покинула с ним
этот дом.
Спустя две недели, после долгих обсуждений с сестрой и зятем, она
увезла ребенка в деревню Гроссайтинген, где крестьянствовал ее старший брат.
Все хозяйство принадлежало его жене, он был взят в дом. Было решено, что
Анна только брату, откроет, откуда этот ребенок; никто в семье еще в глаза
не видел молодую крестьянку. кто знает, как она примет такого опасного
маленького гостя.
Анна пришла в деревню около полудня. Брат, его жена и работники как раз
обедали. Приняли Анну неплохо, но достаточно было ей взглянуть на новую
невестку, как она сразу же решила выдать ребенка за своего. И только когда
она рассказала, что ее муж работает на мельнице в одной дальней деревне и
ждет ее с малышом через недельку-другую, крестьянка оттаяла и стала, как и
подобает, восхищаться ребенком.
После обеда Анна пошла с братом в рощу набрать хворосту. Они присели на
пенек, и она рассказала брату всю правду. Она заметила, что ему это известие
не слишком пришлось по душе. Его положение в доме не было еще достаточно
прочным, и он похвалил Анну за то, что Она ничего не сказала невестке. Видно
было, что он не ждет от своей молодой жены особого великодушия по отношению
к ребенку протестанта. Он предложил сестре и впредь от нее таиться.
Однако долго держать это в секрете было не так-то просто.
Анна работала в поле, но каждую свободную минуту, пока остальные
отдыхали, убегала к "своему" ребенку. Малыш рос и поправлялся. Он радовался,
завидев Анну, и подымал головку на крепенькой шейке. Но когда пришла зима,
невестка начала снова справляться о муже Анны.
В сущности, Анна могла бы остаться в усадьбе, где для нее всегда
нашлось бы дело. Но плохо было то, что соседи не переставали дивиться отцу,
который так ни разу и не приехал проведать сынишку. Если она не покажет
людям отца ребенка, обо всей семье пойдут пересуды. В одно воскресное утро
крестьянин запряг лошадей и, громко окликнув Анну, предложил ей поехать в
соседнюю деревню за теленком. Покуда они тряслись в телеге, он сообщил ей,
что искал и нашел для нее мужа. Это был тяжело больной бедняк, такой
изможденный, что он едва мог поднять голову с засаленной подушки, когда
гости вошли в его низкую хижину.
Он согласился взять Анну в жены. У изголовья постели стояла желтолицая
старуха-его мать. Она должна была получить деньги за услугу. Дело было
слажено в десять минут, и Анне с братом можно было ехать дальше покупать
теленка.
В конце недели их обвенчали. Пока священник бормотал слова обряда,
больной ни разу не повернул к Анне остекленелых глаз. Ее брат ждал, что со
дня на день должно прийти свидетельство о смерти. Тогда можно будет
объявить, что муж Анны и отец ребенка умер в пути, в деревушке под
Аугсбургом, и никто не удивится, если вдова останется в доме у брата.
Счастливая возвратилась Анна со своей странной свадьбы, на которой не
было ни колокольного звона, ни духового оркестра, ни подружек, ни гостей.
Вместо свадебного угощения она подкрепилась в кладовке куском хлеба с салом
и подошла вместе с братом к корзине, где лежал ребенок, у которого теперь
было имя. Она поправила его простынку и улыбнулась брату.
Однако свидетельство о смерти заставляло себя ждать.
Ни на следующей неделе, ни неделю спустя известие от старухи не
приходило. Анна уже рассказала всем, что ждет на днях мужа. Теперь, если ее
спрашивали, она отвечала, что глубокий снег, очевидно, задержал его в пути.
Так прошло три недели, и, наконец встревоженный брат поехал в деревушку под
Аугсбургом.
Он вернулся поздно ночью. Анна еще не спала и, услышав скрип телеги во
дворе, бросилась к двери. Она смотрела, как брат, не торопясь, распрягал
лошадей, и сердце у нее сжалось.
Он привез плохие вести.
Войдя в хижину бобыля, он увидел, что приговоренный к смерти сидит за
столом в одном жилете и уписывает за обе щеки свой ужин. Он был совершенно
здоров.
Рассказывая дальше, крестьянин избегал смотреть Анне в глаза.
Бобыль - кстати, его звали. Оттерер - и его мать были, казалось, не
меньше его изумлены поворотом событий и еще не решили, что делать дальше.
Оттерер произвел на гостя скорее приятное впечатление. Он говорил мало, но,
когда его мать начала жаловаться, что теперь у него на шее нежеланная жена и
чужой ребенок, он велел ей замолчать. Во время беседы он продолжал задумчиво
есть свой сыр, и, когда крестьянин уходил, он все еще ел.
В последующие дни Анна места себе не находила от огорчения. Отрываясь
от домашней работы, она учила мальчика ходить. Когда он выпускал прялку и с
вытянутыми вперед ручонками ковылял к ней. Она, подавляя беззвучное рыдание,
подхватывала его и крепко прижимала к себе.
Как-то раз она спросила брата, что за человек Оттерер. Она видела его
только на смертном одре, да и то вечером, при свете слабой свечи. Теперь она
узнала, что ее муж - вымотанный работой пятидесятилетний человек, словом,
бобыль бобылем.
Скоро она его увидела.
Какой-то разносчик весьма таинственно сообщил ей, что "один известный
ей человек" просит ее в такой-то день и час прийти в такую-то деревню, туда,
где пешеходная дорога сворачивает на Ландсберг. Так встретились супруги
между своими селениями, подобно древним полководцам, которые сходятся между
своими полками, на открытой равнине, занесенной снегом.
Муж не понравился Анне. У него были мелкие нечистые зубы. Он окинул
Анну взглядом с головы до ног, хотя она была закутана в овчинную шу
...Закладка в соц.сетях
