Жанр: История
Рассказы
...ую шубу и не
очень-то много можно было увидеть, и заговорил о "таинстве брака". Она
коротко ответила ему, что должна подумать, а он тем временем пусть передаст
ей через какого-нибудь торговца или мясника, кто ни пройдет через
Гроссайтинген, и по возможности в присутствии ее невестки, что теперь он
скоро приедет и только прихворнул по дороге.
Оттерер вяло, как и все, что он делал, кивнул ей. Он был выше ее на
голову и, разговаривая, смотрел в одну точку на ее шее, и это сильно
раздражало Анну.
Но известие не приходило, и Анна уже подумывала просто уйти с ребенком
со двора и поискать места где-нибудь дальше к югу, в Кемптене или Зонтхофе.
Если бы не то, что на дорогах пошаливали, о чем тогда много говорили, да не
середина зимы, она непременно ушла бы.
Жить в усадьбе становилось все труднее. Невестка за обедом в
присутствии всех работников задавала ей испытующие вопрос о ее муже. Когда
она однажды, глядя на ребенка, с притворным сочувствием громко сказала
"бедный крошка", Анна решила уйти. Но тут ребенок заболел. Беспокойно лежал
он в колыбели, весь горячий, как огонь, с печальными глазками, и Анна
бодрствовала над ним все ночи, переходя от отчаяния к надежде. Когда же дело
наконец пошло на поправку и он снова стал улыбаться, как-то среди дня в
дверь постучали и вошел Оттерер.
Хорошо еще, что в горнице никого не было, кроме Анны и ребенка, не то
ей нужно было бы притворяться, а при ее состоянии это вряд ли. бы ей
удалось. Они долго стояли молча, затем Оттерер сообщил, что он, со своей
стороны, все обдумал и приехал за ней. Он снова упомянул о "таинстве брака".
Анна рассердилась. Твердым, хотя и приглушенным голосом сказала она
мужу, что и не думает жить с ним; она вступила в этот брак только ради сына,
и ничего ей не надо, только чтобы он дал имя ей и ребенку.
Когда она заговорила о ребенке, Оттерер взглянул в ту сторону, где он
лежал в своей корзине и лепетал, но не подошел к нему. Это еще больше
настроило Анну против Оттерера.
Он промычал что-то невразумительное: пусть она снова все обдумает, а
ему-де приходится не сладко. Мать его может спать на кухне...
Тут вошла хозяйка, она с любопытством поздоровалась с Оттерером и
позвала его обедать. Уже сев за стол, он небрежно кивнул хозяину, не делая
вида, будто не знаком, но и не выдавая, что знает его. На вопросы хозяйки он
отвечал односложно, не поднимая глаз от тарелки. Он нашел место в Меринге, и
Анна может переехать к нему. Однако он не сказал, что это должно быть сейчас
же.
Пообедав, Оттерер уклонился от разговора с хозяином и пошел колоть
дрова за домом, чего никто от него не требовал. После ужина, за которым он
опять молчал, хозяйка сама принесла в каморку Анны перину, чтобы он мог
переночевать, но он неуклюже поднялся и пробормотал, что сегодня же вечером
должен отправиться обратно. Прежде чем уйти, он рассеянно уставился на
корзину с ребенком, но ничего не сказал и не дотронулся до него.
Этой ночью Анна заболела, у нее началась лихорадка, которая
продолжалась несколько недель. Она лежала безучастная в постели и только
иногда по утрам, когда жар немного отпускал ее, ползком добиралась до
корзины и подтыкала ребенку одеяльце.
На четвертой неделе ее болезни во двор въехал Оттерер на телеге и увез
ее и ребенка. Анна покорно приняла все это.
Очень медленно к ней стали возвращаться силы; да при жиденьких
похлебках. Какие варили в хижине бобыля, это было и неудивительно; Но как-то
утром она увидела, в какой грязи содержится ребенок, и решительно встала.
Малыш встретил ее своей милой улыбкой, которую, по словам ее брата,
унаследовал от нее. Он очень вырос и с невероятным проворством ползал по
каморке, хлопал в ладоши и, падая носом, только слегка вскрикивал. Она
выкупала его в деревянном корыте и вновь обрела привычную уверенность.
Прошло несколько дней, и ей стало невмоготу в этой убогой хижине. Она
завернула малыша и одеяло, взяла немного хлеба с сыром и убежала.
Она хотела добраться до Зонтхофа, но не далеко ушла. Ноги у нее
подкашивались от слабости, а на дороге лежал талый снег. К тому же война
озлобила народ в деревнях, люди стали скупыми и недоверчивыми.
На третий день своих странствий она провалилась в канаву и вывихнула
себе ногу. Много часов пролежала так Анна, трепеща за ребенка, пока,
наконец, ее не отнесли в какой-то двор, где ей пришлось валяться в хлеву.
Малыш ползал под ногами у коров и только смеялся, когда она то и дело
вскрикивала от страха за него. В конце концов, ей пришлось назвать людям в
усадьбе имя своего мужа, и он снова отвез ее в Меринг.
С тех пор Анна не делала больше попыток бежать и покорилась судьбе. Она
упорно работала. Трудно было выколотить что-нибудь из этого крохотного поля
и кое-как сводить концы оконцами. Однако муж не обижал ее, и ребенок был
сыт. И брат нет-нет, да и навещал их
и привозил какие-нибудь гостинцы, а однажды она даже решилась отдать
покрасить платьице малыша в красный цвет. Красный цвет пристанет сыну
красильщика, подумала она.
Со временем Анна примирилась со своим положением, тем более, что
воспитание ребенка давало ей немало радости.
Так прошло несколько лет.
Как-то раз она пошла в деревню за патокой и, вернувшись, не нашла
ребенка в хижине; муж рассказал ей, что какая-то хорошо одетая женщина
приехала в карете и увезла его. В ужасе Анна прислонилась к стене и в тот же
вечер отправилась в Аугсбург, захватив в дорогу лишь узелок, с едой.
В вольном городе она первым делом бросилась в кожемятню. Ее не
впустили, ребенка она не увидела.
Напрасно сестра и зять утешали ее. Анна побежала к властям, крича вне
себя, что у нее украли сына. Она не постеснялась намекнуть, что мальчика
украли протестанты. В ответ она услышала, что наступили новые времена, между
католиками и протестантами заключен мир. Бедная женщина так ничего и не
добилась бы, если бы не одно необыкновенно счастливое обстоятельство. Ее
дело попало к знаменитому судье, поистине необыкновенному человеку.
Судья Ирнац Доллингер славился на вето Швабию своим грубым обхождением
и своей ученостью; курфюрст баварский, чей спор о правах с вольным имперским
городом попал на решение к Доллингеру, прозвал его "ученый золотарь", но
зато простой народ воспел его в длинной балладе.
Анна предстала перед ним в сопровождении сестры и зятя. В тесной голой
каморке, окруженный кипами пергаментов, сидел коротенький, но очень толстый
старик. Он не стал ее долго слушать. Записав что-то на листке, он проворчал:
"Ступай туда, да только поживее!"-и указал своей пухлой ручкой на то место
комнаты, куда сквозь узкие окна падал свет. Несколько
минут он вглядывался в Анну, затем вздохнул и кивком отослал ее прочь.
На следующий день он прислал за ней судебного служителя и, только она
показалась на пороге, накинулся на нее:
-А ты и не заикнулась о том, что дело идет о кожемятне и богатой
усадьбе?
Запинаясь, Анна ответила, что для нее дело только в ребенке.
- Не воображай, что можешь сцапать кожемятню,- заворчал судья.- Если
этот ублюдок и впрямь твой, все владение отойдет родственникам Цингли.
Анна, не глядя на судью, кивнула. Потом она сказала:
- Ему не нужна кожемятня!
- Он твой или не твой? - заорал судья.
- Мой,- ответила она тихо.- Хоть бы он побыл со мной, пока не выучит
все слова! А он знает только семь.
Судья сердито крякнул и стал приводить в порядок документы на столе.
Затем сказал спокойнее, но все еще сердито:
- Ты держишься за этого сопляка, но и та коза в пяти шелковых юбках
держится за него. А ребенку нужна настоящая мать.
- Да,-сказала Анна и взглянула на судью.
- Убирайся,- проворчал он.- А в субботу приходи в суд.
В ту субботу на главной улице и на площади перед ратушей у Перлахской
башни было черным-черно: всем хотелось присутствовать на процессе.
Удивительный случай вызвал много шуму, в домах и харчевнях люди спорили о
том, кто настоящая мать, а кто самозванка.
К тому же старый Доллингер был широко известен своими процессами,
которые он проводил в народном духе, пересыпая свою речь солеными шутками и
мудрыми пословицами. Его разбирательства привлекали народ больше, чем
церковные проповеди. Неудивительно, что перед ратушей толпились не только
местные жители, но и немало крестьян из окрестностей. Пятница была базарным
днем, и в ожидании процесса они заночевали в городе.
Зал, где Доллингер творил суд и расправу, назывался Золотым залом. Это
был единственный на всю Германию зал такой величины, без колонн: Потолок был
подвешен на цепях к коньку крыши.
Перед кованой решеткой, вделанной в одну из стен, сидел судья Доллингер
- бесформенной грудой мяса. Простой канат отделял его от публики, он сидел
на ровном полу, и даже стола перед ним не было. Уже много лет, как судья
распорядился об этом: он придавал большое значение внешней стороне дела.
В огороженном канатом пространстве разместились фрау Цингли с
родителями, двое приехавших из Швейцарии родственников покойного Цингли -
степенные, хорошо одетые люди, судя по всему, преуспевающие купцы и Анна
Оттерер с сестрой. Рядом с собой фрау Цингли поставила няню с ребенком.
Все - и стороны и свидетели - стояли. Судья Доллингер имел обыкновение
говорить, что слушание дела проходит быстрее, когда все на ногах. Возможно,
однако, он заставлял их стоять, чтобы прятаться за ними от публики, так что
его можно было увидеть, лишь поднявшись на цыпочки и вытянув шею.
Не успели еще приступить к делу, как произошло легкое замешательство.
Когда Анна увидела ребенка, она вскрикнула и выбежала вперед, а он потянулся
к ней, забился на руках у няни и заорал благим матом. Судья велел вынести
его из зала.
Затем он вызвал фрау Цингли.
Шелестя юбками, она вышла вперед и начала рассказывать, поминутно
прикладывая платок к глазам, как королевские солдаты отняли у нее ребенка.
Той же ночью ее бывшая служанка явилась в дом к ее отцу и, рассчитывая,
очевидно, что ей заплатят, сообщила, будто ребенок еще в доме. Однако
посланная в кожемятню кухарка не нашла ребенка: надо думать, что эта особа
(тут фрау Цингли указала на Анну) завладела им, чтобы потом вымогать у них
деньги. Иона, конечно, рано или поздно занялась бы этим, если бы у нее не
отобрали ребенка.
Судья Доллингер вызвал обоих родственников умершего и спросил,
справлялись ли они в свое время о Цингли ли и что сообщила им его жена. Оба
показали, что фрау Цингли уведомила их, что муж ее убит, а ребенок в
надежных руках у ее доверенной служанки.
Они говорили о фрау Цингли с большой неприязнью, что, впрочем, было
неудивительно: проиграй она дело, имущество покойного должно было перейти к
ним.
Выслушав свидетелей, судья снова обратился к вдове и пожелал узнать, не
потеряла ли она голову тогда, при появлении солдат, и не бросила ли ребенка
на произвол судьбы.
Фрау Цингли изумленно вскинула на него свои блекло-голубые глаза и
сказала обиженно, что нет, она не бросила ребенка на произвол судьбы.
Судья Доллингер сердито крякнул, а затем поинтересовался, считает ли
она, что ни одна мать не способна бросить своего ребенка на произвол судьбы.
Да, она так считает, сказала фрау Цингли твердо. Не считает ли она в таком
случае, продолжал судья, что мать, которая это все же сделает, заслуживает,
чтобы ее отстегали по заднице, независимо от того, сколько придется задрать
юбок. Фрау Цингли ничего не ответила, и судья вызвал бывшую служанку Анну.
Она быстро вышла вперед и тихим голосом повторила все, что уже
показывала на предварительном следствии. При этом она все время
прислушивалась к чему-то и то и дело поглядывала на большую дверь, в которую
унесли ребенка, словно боялась, что он еще кричит.
Она рассказала суду, что хотя и приходила той ночью к дяде фрау Цингли,
но потом вернулась в кожемятню из страха перед королевскими солдатами, а
также потому, что тревожилась о своем внебрачном ребенке, который
воспитывался у добрых людей в соседнем местечке Лехгаузене.
Тут старый Доллингер бесцеремонно прервал ее; он очень рад слышать,
прорычал он, что хотя бы одно существо в городе чувствовало в тот день нечто
вроде страха; ибо не боится лишь тот, кто окончательно потерял рассудок.
Конечно, нехорошо со стороны свидетельницы, что она позаботилась только о
своем ребенке, но, с другой стороны, как говорится, родная кровь не водица,
и плоха та мать, которая не украдет для своего дитяти: однако красть строго
запрещено законом, ибо как ни верти, а собственность есть собственность, и
кто вор, тот и обманщик, а обманывать тоже запрещено законом. А затем он
пустился в одно из своих мудрых и забористых рассуждений, порицая
бесстыдство людей, которые позволяют, себе водить судью
за нос, и, после небольшого отступления насчет крестьян, которые
разбавляют молоко ни в чем не повинных коров, и городского магистрата,
который взимает на рынке слишком большой налог с крестьян, что уж и вовсе не
имело отношения к процессу, он довел до общего сведения, что допрос
свидетелей окончен, а суду по-прежнему ничего не ясно.
Затем он выдержал большую паузу, проявляя все признаки нерешительности
и оглядываясь по сторонам, словно в надежде, что кто-нибудь скажет ему, как
довести дело до конца.
Люди ошеломленно переглядывались, некоторые вытягивали шею, чтобы
взглянуть на растерявшегося судью. Но в зале было очень тихо, и только с
улицы доносился шум толпы.
Наконец судья со вздохом начал снова.
- Так мы и не установили, кто настоящая мать.
Поистине, жаль мальчишку. Как часто приходится слышать, что иной отец
прячется в кусты и не хочет быть папашей, негодяй этакий, а тут сразу
объявились две матери. Суд слушал их больше, чем они заслуживают, а именно
добрых пять минут каждую, и суд пришел к заключению, что обе врут как по
писаному. Однако, как уже сказано, не мешает подумать о ребенке, который
должен иметь мать. А посему, не довольствуясь пустой болтовней, надо твердо
установить, кто настоящая мать ребенка.
И он сердито позвал судебного пристава и велел принести кусок мела.
Судебный пристав пошел и принес кусок мела.
- Нарисуй мелом на полу круг, в котором могут стать трое,- велел судья.
Судебный пристав стал на- колени и начертил мелом такой круг.
- А теперь принеси ребенка,-приказал судья.
Ребенка внесли в зал. Он снова заплакал и стал тянуться к Анне. Старый
Доллингер, не обращая внимания на рев, продолжал свою речь, лишь несколько
повысив голос.
- О подобном испытания,- сказал он,- я прочитал в одной старой книге, и
оно как раз подходит. В основе его лежит мысль, что настоящая мать узнается
по ее любви к ребенку. Значит, надо подвергнуть испытанию силу этой любви.
Судебный пристав, поставь ребенка в начертанный круг.
Судебный пристав взял орущего ребенка из рук няни и поставил в круг.
Обращаясь к фрау Цингли к Анне, судья продолжал:
- Станьте и вы туда же и возьмите каждая мальчишку за руку, а когда я
скажу "пора", постарайтесь вырвать его за руку из круга. Та, что больше
любит, будет тянуть с большей силой и перетянет ребенка к себе.
В зале началось волнение. Зрители становились на цыпочки, задние ругали
передних. Как только обе женщины вошли в круг и каждая взяла ребенка за
руку, водворилась мертвая тишина.
Ребенок тоже умолк, как будто чувствовал, что решается его судьба. Его
заплаканное личико было все время обращено к Анне. Судья скомандовал:
"Пора!"
Одним сильным движением фрау Цингли вырвала малыша из мелового круга.
Растерянно и словно глазам своим не веря, смотрела Анна ему вслед. Боясь,
как бы не сделать ребенку больно, когда его станут тянуть в разные стороны,
она тотчас же выпустила ручку.
Старый Доллингер поднялся.
- Итак, теперь мы знаем,- объявил он,-кто настоящая мать. Заберите
ребенка у этой бесстыжей. Она с легким сердцем разорвала бы его пополам.
И он кивнул Анне и, быстро выйдя из зала, отправился завтракать.
И потом еще не одну неделю окрестные крестьяне - а это был все народ не
промах - рассказывали друг другу, что судья, присудив ребенка женщине из
Меринга, подмигнул залу.
-==Бертольд Брехт. Опыт==-
Перевод: Э.Львова.
Конец официальной карьеры великого Фрэнсиса Бэкона напоминает
назидательную иллюстрацию к лживому изречению: "Злом добра не наживешь".
Верховный судья государства, он был уличен во взяточничестве и заключен
в тюрьму. Годы его лорд-канцлерства, ознаменованные казнями, раздачей
пагубных монополий, противозаконными арестами, вынесением лицеприятных
приговоров, относятся к самым темным и позорным страницам английской
истории. Когда же он был изобличен в этих злодеяниях и во всем сознался, его
всемирная известность гуманиста и философа способствовала тому, что молва об
этом распространилась далеко за пределы государства.
Немощным стариком вернулся Бэкон из тюрьмы в свое имение. Здоровье его
было расшатано постоянным напряжением, в котором он жил, вечно занятый
интригами против других и страдая от интриг, которые вели противного эти
другие... Но едва приехав домой, он всецело погрузился в изучение
естественных наук. Восторжествовать над людьми ему не удалось. И теперь он
посвятил оставшиеся силы исследованию того, как человечество может наилучшим
образом восторжествовать над природой.
Его занятия, обычно посвященные предметам насущно полезным, снова и
Снова уводили его из кабинета в поля, сады и конюшни имения. Часами
беседовал он с садовником о том, как облагородить фруктовые деревья, или
давал указания служанкам, как измерять удой каждой коровы. Как-то раз он
обратил внимание на мальчика, состоявшего при конюшне. Занемогла дорогая
лошадь, паренек дважды в день являлся к философу с докладом о ее здоровье.
Его рвение и наблюдательность приводили старика в восторг.
Однажды вечером, заглянув в конюшню, он увидел подле мальчика старую
женщину и услышал, как она говорила:
- Он плохой человек, не верь ему. Хоть он и важный барин и денег у
.него куры не клюют, а все-таки он плохой человек. Он дает тебе работу и
хлеб, делай свое дело добросовестно; но помни: человек он нехороший.
Философ не слышал ответа, он быстро повернулся и ушел. Но на следующее
утро он не обнаружил в мальчике никакой перемены.
Когда лошадь поправилась, он стал брать его особой на прогулку и
доверял ему небольшие поручения. Постепенно он все больше привыкал обсуждать
с ним свои опыты. При этом отнюдь не выбирал слов, которые, как думают
взрослые, доступны пониманию ребенка, а говорил с ним, словно с образованным
человеком. Всю жизнь Бэкон общался с величайшими умами, но его редко
понимали; н не потому. Что он говорил неясно, а потому, что говорил слишком
ясно. И теперь он не старался снизойти до понимания ребенка и только
терпеливо поправлял его, когда тот, в свою очередь, пытался употреблять
слова, ему чуждые. Мальчик должен был упражняться в описании предметов,
какие он видел, и опытов, в которых он принимал участие. Философ разъяснял
ему, как много есть всяких слов и сколько их нужно для описания свойств
предмета, чтобы его можно было, хотя бы отчасти, узнать, а главное, понять,
как с ним обращаться. Были и такие слова, к которым прибегать не стоило,
потому что они по существу ничего не означали. Это слова вроде "хороший",
"дурной", "красивый" и так далее.
Мальчик скоро усвоил, что нет смысла называть жука "уродливым" и даже
сказать о нем "быстрый" тоже недостаточно. Нужно еще установить, как быстро
жук передвигается по сравнению с другими подобными тварями и какие это ему
дает преимущества. Нужно было, посадив жука на наклонную плоскость, а потом
на горизонтальную и производя шум, заставить его побежать или положить перед
ним кусочки приманки, чтобы он устремился за ними. Стоило заняться жуком
подольше, и он терял свою уродливость. Однажды мальчику пришлось описать
кусок хлеба - он держал его в руке при встрече с философом.
- Вот где ты спокойно можешь употребить слово "хороший",- сказал
старик.- Хлеб сотворен человеком для еды и, следовательно, может быть для
него хорош или плох. Другое дело-более сложные вещи, созданные природой не
на потребу человека, о назначении которых ему трудно судить,- тут было бы
глупо довольствоваться подобными словами.
Мальчик вспомнил суждение своей бабушки о милорде.
Он быстро все схватывал, потому что схватывать приходилось всегда то,
что было вполне ощутимо, что можно было схватить рукой. Лошадь выздоровела
благодаря примененным средствам, а дерево из-за примененных средств погибло.
Он понял также, что всегда следует оставлять место разумному сомнению -
действительно ли причиной изменений послужили средства, которые были
применены. Мальчик едва ли понимал, какое значение для науки имеют мысли
великого Бэкона, но явная полезность всех этих начинаний воодушевляла его.
Он понимал философа так: в мире наступило новое время. Человечество с
каждым днем увеличивает свои познания. Эти познания необходимы для счастья и
благополучия людей на земле. Во главе всего стоит .наука. Наука исследует
вселенную и все, что есть на земле: растения, животных, почву, воду, воздух,
чтобы все это служило человеку. Важно не во что мы верим, а что мы знаем.
Люди слишком многому верят и слишком мало знают. Поэтому должно все
испробовать самому, ощупать собственными руками и говорить только о том, что
сам видел и что может принести какую-то пользу.
Это было новое учение. И все больше людей обращалось к нему и,
воодушевленное им, готово было предпринять новые изыскания.
Книги играли тут большую роль, хотя немало было и плохих книг. Мальчику
стало ясно, что он должен найти путь к книгам, если он хочет стать одним из
тех, кто причастен к этим новым изысканиям. Разумеется, он никогда не бывали
библиотеке замка. Ему приходилось дожидаться милорда у конюшни. Самое
большее, на что он осмеливался, если старый господин не приходил несколько
дней кряду,- это попасться ему на глаза, когда тот гулял в парке. Тем не
менее его любопытство к кабинету ученого, где по ночам так долго горел свет,
все росло. Взобравшись на изгородь, он мог видеть за .его окнами книжные
полки.
Он решил научиться читать.
Это было, однако, совсем не просто. Священник к которому он пришел со
своей просьбой, поглядел на него, как глядят на забежавшего на скатерть
паука.
- Уж не хочешь ли ты читать евангелие господа нашего коровам? -
недовольно спросил он мальчика.
Хорошо еще, что дело обошлось без затрещин.
Значит, надо было искать других путей. В. ризнице деревенской церкви
лежал требник. Проникнуть туда можно было, вызвавшись звонить в колокол.
Хорошо бы узнать, какое место в книге поет священник, может, тогда ему
откроется связь между словами и буквами?
На всякий случай мальчик старался затвердить латинские слова, которые
пел курат во время мессы, хотя бы некоторые из них. Но священник выговаривал
слова очень неясно да и не часто служил мессу.
И все же спустя некоторое время мальчик был уже в состоянии спеть
несколько вступительных фраз мессы. Старший конюх, накрыв .его между сараями
за этим занятием и решив, что он передразнивает .священника, отколотил его.
Так дело и не обошлось без затрещин.
Мальчику все еще не удалось найти в требнике слова, которые пел
священник, когда разразилась беда, сразу же положившая конец его попыткам
научиться грамоте.
Милорд заболел и лежал при смерти. Он прихварывал всю осень, а зимой,
еще не совсем оправившись, поехал в открытых санях за несколько миль в
соседнее имение. Мальчику было разрешено сопровождать его. Он стоял на
полозе, рядом с козлами.
Визит был окончен; старик, провожаемый хозяином, тяжело ступая, пошел к
саням и вдруг увидел на дороге замерзшего воробья. Остановившись, он
.перевернул его тростью.
- Давно он здесь лежит, как вы полагаете? - услышал мальчик,
следовавший за ним с грелкой, вопрос его, обращенный к хозяину.
Тот ответил: "Может, час, а может, и неделю, если не больше".
Тщедушный старик рассеянно простился с хозяином и задумчиво пошел
дальше.
- Мясо совсем еще свежее. Дик,- сказал он, повернувшись к мальчику,
когда сани тронулись.
Назад они ехали довольно быстро; на заснеженные поля спускался вечер,
мороз крепчал. И вот на повороте при въезде в имение они задавили курицу,
по-видимому, выбежавшую из курятника.
Старик следил за тем, как кучер пытается объехать растерянно мечущуюся
курицу, и, когда это ему не удалось, дал знак остановиться.
Выбравшись из-под своих одеял и мехов и опираясь на мальчика, он вылез
из саней и, невзирая на то, что толковал ему кучер о холоде, пошел туда, где
лежала курица.
Она была мертва. Старик велел мальчику поднять курицу.
- Выпотроши ее,- приказал он.
- Не лучше ли сделать это на кухне? - спросил кучер, боясь, как бы его
ослабевшего господина не прохватило на холодном ветру.
- Нет, лучше здесь,-ответил тот.-У Дика, наверно, есть при себе нож, и
нам нужен снег. Мальчик сделал, как ему было приказано, и старик, видимо,
позабыв и свою болезнь и мороз, нагнулся и, кряхтя, набрал горсть снега.
Заботливо принялся он набивать снегом тушку птицы.
Мальчик понял. Он стал собирать снег и подавать его своему учителю,
чтобы набить тушку до отказа.
- Вот таки
Закладка в соц.сетях
