Жанр: История
Введение в историю ПОСОБИЕ ДЛЯ СТУДЕНТОВ ПЕДАГОГИЧЕСКИХ ИНСТИТУТ
... саморазвивающегося
процесса.
Все эти элементы в равной степени были присущи и историософии К. Маркса. Своеобразие
же марксистского видения всемирной истории состояло в том, что подлинной основой ее
единства было признано единство материального мира, понимаемое, в первую очередь, как
единство свойственных всем народам определенных способов производства. Не повторяя
сказанного ранее, отметим лишь самое существенное в марксистской концепции всемирной
истории.
Исторический процесс, по К. Марксу, есть процесс естественно-исторической смены
общественно-экономических формаций. Естественным (т.е. объективным, закономерным) он
является потому, что в его основе лежат законы, над которыми не властна воля отдельных людей
и социальных общностей (закон соответствия производительных сил характеру
производственных отношений, закон классовой борьбы и социальных революций).
Историческим этот
46
процесс может быть назван постольку, поскольку его законы реализуются в деятельности
людей, классов, партий, сознательно ставящих определенные дели.
Те или иные общественно-экономические формации как стадии всемирной истории проходят
в своем развитии все народы, хотя в классическом, "чистом" виде эти категории не существуют.
Они проявляются в конкретном своеобразии локально-региональных вариантов развития.
Каждая формация, каждая стадия - шаг на пути от несвободы к свободе. При этом понятие
свободы мыслилось К. Марксом как состояние, достижимое только в итоге исторического
процесса, когда исчезновение, революционное преодоление частной собственности уничтожит
все формы отчуждения личности от общества, и прежде всего ее экономическое отчуждение от
средств производства. Прыжок из "царства необходимости в царство свободы" марксистское
обществознание связывало с революционным переходом к последней - коммунистической -
общественно-экономической формации. С ее утверждением подлинная история человечества
только и должна начаться. Все формации, предшествующие коммунистической,- лишь этапы
предыстории человеческого общества.
"В основе такого толкования всемирно-исторического процесса лежит концепция конечной
однонаправленности исторического процесса во всех регионально разрозненных потоках
истории... Из этой цепи всемирной истории нельзя изъять ни одного звена, чтобы она не
потеряла свой смысл, также нельзя эти звенья менять местами" (М.А. Барг).
Трудно сказать, насколько "жесткой" представлялась логика всемирной истории самому К.
Марксу. Во всяком случае именно он отмечал опасность превращения "общей историкофилософской
теории, наивысшая добродетель которой состоит в ее надысторичности", в
"универсальную отмычку" для понимания каждого локального варианта исторического
процесса. Ясно только, что пафос универсализма, органически присущий концепции К. Маркса,
в догматизированном виде восторжествовал в отечественной историографии 30-80-х гг. XX в. и
что именно этот пафос, помноженный на энтузиазм социального пророчества, вызвал "шторм
критики" (М. Гилдерхус), исходившей из констатации невозможности объять океан конкретных
фактов и направлений развития категориями следовавших одна за другой формаций.
Уязвимость "тотальных" концепций единства всемирной истории (к ним, в первую очередь,
относят историософские системы Августина, Гегеля и Маркса) всегда была достаточно
очевидна. Грандиозные построения, гармонические и уравновешенные, скрепленные
безукоризненной логикой и взаимной согласованностью элементов, увлекали (и увлекают),
убеждали (и убеждают), становились (и становятся) предметом не только научного знания, но и
веры, подчас превращались в "руководство к действию" - и в качестве такового переставали
быть наукой, перерождались в различные формы идеологии. Но их широта, блистательность
абстракций и стройность логических конструкций вступали в противоречие с прозой
исторической реальности, не желавшей с ее конкретностью и многообразием соответствовать
чистоте "поэтической" теории.
"В знании о целостности отбрасываются наибольшая масса человеческой реальности, целые
народы, эпохи и культуры, отбрасываются как не имеющие значения для истории. Они не более
чем случайность или попутное явление природного процесса" (К. Ясперс). Это наблюдение
крупнейшего философа-экзистенциалиста XX в. представляется чрезвычайно точным.
Европоцентризм, бесспорно, являлся существеннейшей характеристикой "тотальных"
интерпретаций всемирной истории (в большей степени Гегеля, в несколько меньшей - Маркса).
Популярность циклических теорий, опирающихся в своих построениях на фактическое
многообразие путей и форм исторического развития народов и отвергающих наличие
"образцовых", классических тенденций, относительно которых должна измеряться специфика
развития отклоняющихся от них обществ, в определенной мере является реакцией на увлечение
"тотальными" историософскими схемами. Первая половина XX в. дала две крупные,
построенные на этих принципах философские концепции, приобретшие известность и славу,-
концепции О. Шпенглера и А. Тойнби. Впрочем, за полвека до публикации исследования О.
Шпенглера в России увидела свет книга Н. Я. Данилевского "Россия и Европа", близкая по духу
к этой, быть может, самой сенсационной историософской системе XX столетия.
"Закат Европы" О. Шпенглера появился в Германии в 1918 г. "Невозможно спорить о
Наполеоне, не имея в виду Цезаря и Александра Македонского... Сам Наполеон был убежден в
своем сходстве с Карлом Великим. Французский революционный Конвент говорил о Карфагене,
подра
зумевая Англию, а якобинцы именовали себя Римлянами. Из этого ряда сравнений...
уподобление Флоренции Афинам, Будды - Христу, раннего христианства - современному
социализму, римских магнатов эпохи Цезаря - американским янки. Петрарка, первый археологэнтузиаст
(а разве археология как таковая не есть выражение того, что история заключается в
повторении), соотносил себя по духу с Цицероном; позже Сесил Родс, создатель Британской
Южной Африки, имевший в личной библиотеке специально для него подготовленные переводы
классических "Жизнеописаний цезарей", считал себя близким к императору Адриану. Карл XII
Шведский с юности держал при себе биографию Александра, составленную Квинтом Курцием,
мечтая быть похожим на знаменитого завоевателя,- в том была его судьба".
В сходстве "эр, эпох, ситуаций, исторических деятелей" О. Шпенглер видел все что угодно,
но только не случайность. Повторяемость событий и персонажей истории может быть понята, по
мнению философа, только при условии признания того, что всемирная история представляет
собой не линейный, преемственный и прогрессивный процесс, а ряд независимых один от
другого циклов. Каждый из таких циклов характеризует развитие замкнутых, непересекающихся,
уникальных культур.
Таких культур О. Шпенглер насчитывал восемь: индийскую, вавилонскую, китайскую,
египетскую, грекоримскую, арабо-византийскую, западноевропейскую, а также культуру майя.
Первоначало каждой культуры - единая и единственная в своем роде "душа", некий дух,
который не может быть познан рационально и выражен иначе, чем символически. Внимание
ученого было сосредоточено на анализе главным образом греко-римской, арабо-византийской и
западноевропейской культур.
Первая из них обладает "аполлоновской душой" со свойственными ей ясностью,
спокойствием, статикой, вневременностью существования.
"Магическая душа" арабо-византийской культуры, напротив, отражает глубокую
озабоченность восприятием времени и пространства, четким осознанием конечности сущего.
Западноевропейская культура воплотила "фаустовский дух" с его устремленностью в
бесконечность, напряженной динамикой, тягой к "новым рубежам".
Если символами "аполлоновской души" у О. Шпенглера служат дорическая колонна и
евклидова геометрия, то мусульманская мечеть, раннехристианские пещеры и христианская
линейная концепция истории символизируют "магическую душу" арабо-византийской культуры.
Символы "фаустовской души" - дифференциальное счисление, музей, механические часы.
Важнейшее свойство культур - непроницаемость, изолированность и замкнутость. Подобно
живым организмам, они рождаются из "безграничного и бесконечного", расцветают, заболевают
(становясь "цивилизациями" и утрачивая жизненные силы - еще одно толкование понятия
цивилизации), умирают. Эти стадии - общие для всех культур, и только поэтому они могут
изучаться сравнительно-морфологически.
Всемирной истории как таковой нет, есть параллельное существование разделенных во
времени и пространстве культур. Для О. Шпенглера идея единства всемирной истории, в
сущности, лишена всякого смысла и не отражает ничего в реальности исторических процессов,
множественных и не сливающихся в единый поток.
А. Тойнби, издавая в 1934 г. первые три тома монументального "Постижения истории", во
многих своих оценках был близок к О. Шпенглеру. "Тезис о единстве цивилизации является
ложной концепцией",- полагал он, считая, что открытые им 21 цивилизация развиваются
независимо одна от другой по общим законам, свойственным их рождению, росту, надлому,
распаду и гибели. В 1961 г., завершая издание двенадцатого тома, он был склонен придавать
большее значение взаимодействию цивилизаций в пространстве и времени. Он подчеркивал, что
развивающиеся цивилизации (их число увеличилось до более чем трех десятков) порождают на
определенном этапе - этапе надлома - универсальные государства и высшие религии.
"Подчиняясь духовной власти высших религий, человек способен преодолеть политические
барьеры местных государств и даже культурные барьеры, разделяющие разные цивилизации".
Роль цивилизаций А. Тойнби видел теперь именно в том, что они формируют высшие религии,
которые открывают путь к "духовному прозрению, признанию друг друга и созданию
внутреннего единства при сохранении многообразия".
"Единство цивилизации", таким образом, уже не отбрасывалось А. Тойнби как априорно
"ложная концепция".
Оно существует - если не как реальность, то как цель, и тогда история цивилизаций может
быть рассмотрена не только в ретроспективе многообразия их конкретных форм и путей
развития, но и в перспективе их счастливого соединения в единой цивилизации, охватывающей
все человечество.
Что существеннее в эволюции концепции? Первоначальный культ мертвых и живых
цивилизаций, уникальных и неповторимых, или все настойчивее по мере работы над книгой
звучавшая мысль о единстве человеческой истории, "об общности судьбы и предназначения
человечества"?
Парадоксально все сущее на земле! Отвергнув "тотальность" историософских концепций,
дорожащих идеей единства всемирной истории как преемственного, закономерного,
направленного процесса, осудив эти концепции за чересчур вольное обращение с фактами и
формами, не вписывающимися в схему, сторонники теорий локальных цивилизаций подверглись
резкой критике, содержащей почти те же аргументы и обвинения.
Грандиозный успех книг О. Шпенглера и А. Тойнби у широкой читающей публики
контрастировал с холодностью, которой было отмечено восприятие их идей большинством
историков. Сомнениями был встречен сам метод исследования. Сравнение событий, персонажей,
институтов, верований, обычаев, присущих разным, разделенным пространством и временем
цивилизациям, воспринималось как попытка с "извращенным удовольствием" "поваляться в
двадцати одной пустой скорлупе". Тезис о повторяемости истории, принципиально важный для
О. Шпенглера и А. Тойнби, вызвал желание напомнить восточную притчу о мудром старце,
ответившем будто бы на вопрос умирающего шаха о том, что такое история: "Государь, люди
рождаются, любят и умирают". Перечень выделенных цивилизаций и культур показался
неполным, произвольным и раздражающе-утомительным уже потому, что точно определялось их
количество и номенклатура. "Фокус удачен, трюкачу нельзя отказать в ловкости", но эти
ухищрения не заставят нас "броситься в объятия к шарлатанам и наивным и в то же время
лукавым чудотворцам" (Л.Февр). Это была - и есть - критика не частностей: она исходит из
принципиальной невозможности или несвоевременности всякого стремления к
удовлетворительному историософскому толкованию проблемы единства мировой истории.
Популярность историософских концепций, их влияние к середине XX в. заметно снизились.
Могло ли быть иначе? Вряд ли. Любая глобальная интерпретация исторического прошлого хотя
бы отчасти опирается на аксиоматические, не требующие доказательства истины, положения и
потому - в той или иной мере - предполагает если не слепую веру, то хотя бы доверие.
В историографии второй половины XX столетия такого доверия оказалось немного. Отсюда и
скепсис в отношении самого понятия "философия истории", ее попыток постигнуть
исторический процесс как определенную целостность (не важно, понимать ли эту целостность в
духе представлений о единстве, всеобщности и преемственности определенных фаз
общественного развития народов или в смысле признания многообразия локальных
культурноцивилизационных форм).
В этой связи чрезвычайно показательна позиция историков, разделяющих идеи школы
"Анналов". Недавно Ж. Ле Гофф счел необходимым вновь напомнить, что "подход, намеченный
еще Марком Блоком, предполагает создание истории, которую следует считать именно "общей",
"тотальной", а не "всеобщей". За этой констатацией - подчеркнутый отказ от каких-либо
концептуальных построений в той сфере, которая предполагает постановку вопросов о
соотношении истории цивилизаций и мировой истории. Ф. Броделем циклическое понимание
истории отдельных цивилизаций отвергалось столь же решительно, как и представления о
прогрессивной смене формаций. Специальный анализ современной французской историографии
привел М. В. Дмитриева к выводу о том, что "стремление к обобщенно-системному
моделированию исторического процесса" у историков Франции сильно, но велика и их
осторожность в "реализации этого стремления". Слово "осторожность" в данном случае,
пожалуй, слабо отражает позицию историков в отношении анализа общих вопросов теории
исторического процесса, в частности вопроса о единстве человеческой цивилизации, мировой
истории.
"Нужно ли их за это корить?" - повторим вопрос М. В. Дмитриева, во многом
риторический. Понятно, нет. Познание истории как целостности остается и сегодня задачей,
далекой от очевидных решений, более целью, идеей, чем реальностью.
И все-таки привкус горечи возникает. Именно сегодня чрезвычайно остро осознается
единство судеб человечества, человеческой цивилизации, человеческой истории. И дело здесь не
только в самоочевидном: человечество не может справиться с вызовами времени, не преодолев
разобщенность и не признав единства своего прошлого, настоящего и будущего. Суть в другом.
"...Если мы не хотим, чтобы история распалась для нас на множество ложных путей, которые
никуда не ведут, то от идеи единства истории отказаться нельзя. Вопрос заключается в том, как
постигнуть это единство" (К. Ясперс). Сам К. Ясперс связывал единство человеческой истории с
введенной им категорией "осевого времени" (середина I тыс. до н.э.) и основными ее факторами
считал "безграничную открытость будущего и краткость начала: мы только начинаем". Единство
истории - это "одновременно истоки и цель", и потому "всеобщая история стоит перед нами
как задача".
И вновь выясняется, что вопрос о единстве истории (как реальности или как идеи, все равно)
есть по существу вопрос о ее смысле и цели. Вечный вопрос, предполагающий не единственно
верный ответ, но поиск такового. "Без выхода... на точку зрения, вынесенную за пределы
истории, невозможно системное понимание, объяснение и изложение истории" (Л.И. Новикова).
В современной отечественной историографии этот поиск ведется главным образом в рамках
охарактеризованного выше цивилизационного подхода.
Но здесь мы действительно "только начинаем".
ОБ ОСНОВНЫХ ОСОБЕННОСТЯХ ДРЕВНЕЙ И НОВОЙ ИСТОРИИ РОССИИ
- Наконец-то я вернулся домой! Это моя настоящая страна! Я принадлежу ей. Это та самая
страна, которую я искал всю мою жизнь...
Клайв Стейплз Льюис "Хроники Нарнии"
"Тупики в спорах нередко возникают и по другой причине. Сравнительно-исторический
метод видят в том, что берут высказывания Маркса и Энгельса, относящиеся к истории Англии и
Франции, и в лучшем случае занимаются поисками русского своеобразия относительно этого
эталона, а в худшем - механически переносят оценки явлений и процессов на Россию. Задача
состоит не в том, чтобы выискивать в истории России черты, сближающие эту историю с
историей Запада или Востока, а в том, чтобы изучать историю нашей Родины независимо от
эталонов, такой, какой она была" (Н. И. Павленко).
Прекрасная мысль историка, высказанная почти тридцать лет тому назад,- точная, глубокая
и сильная. Многими отвергнутая. Сегодня, конечно, убеждать коголибо в том, что русская
история отмечена неповторимым своеобразием, самобытностью, отличающей ее исторический
путь от истории других народов, стран и цивилизаций, уже не нужно. Это представляется
самоочевидным.
Но увидеть Россию такой, "какой она была", "независимо от эталонов", не пытаясь
представить ее неким средостением между Западом и Востоком, не прибегая к чуть ли не
арифметическому подсчету западного и восточного влияний в ее истории,- это все еще остается
задачей, целью, мечтой. Задачей остается и стремление увидеть и понять Россию не в
противопоставлении ее внешнему миру, не в изоляции от него, не в ослепляющем увлечении
исключительностью ее исторического движения. И то и другое - крайности, равно опасные.
Первая унижает прошлое, вторая - мифологизирует и искажает его.
Итак, рассмотрим основные особенности древней и новой истории России, факторы ее
своеобразия.
Геополитические факторы. В наибольшей степени геополитическую роль России
определяли четыре обстоятельства: срединное положение страны между Востоком и Западом;
отсутствие серьезных природных преград как на западных, так и на восточных границах;
принятие ею православного варианта христианской религии; появление "русской идеи" в
различных ее модификациях и формах.
Два первых обстоятельства предоставляли Руси- России возможность с относительной
легкостью обмениваться социально-экономическими и культурно-политическими идеями,
практическими достижениями как со странами Европы, так и с народами Востока. Однако на
пути осуществления этой привлекательной возможности часто возникали непредвиденные
препятствия.
Так, в X в. Русь стала козырной картой в противоборстве мировых религий. К этому времени
христианская Европа с запада (Испания, захваченная арабами) и юга (север Африки) оказалась
окруженной мусульманскими народами. От выбора Киевом религии зависело очень многое,
может быть, и будущность остальной Европы. Принятие Русью православия облегчило
положение самых отдаленных от нее христианских народов, зримо отодвинуло от них
воспринимавшееся как угроза распространение мусульманства.
В то же время принятие восточными славянами христианства в восточном, византийском
варианте не делало их европейцами в буквальном смысле этого слова. Формального раскола
церкви еще не произошло - это случилось чуть позже, в 1054 г., когда взаимное проклятие папы
римского и константинопольского патриарха сделало реальностью давно назревавший разрыв
православной, византийской, и католической, западноевропейской, христианских церквей. Русь
переставала быть языческой, могла вести дипломатию "именем Христовым", но, с точки зрения
католического Запада, она была еретичкой, раскольницей. Сделав свой религиознополитический
выбор в пользу быстро стареющей Византии и малоавторитетной Болгарии, Русь,
в той или иной степени, оставалась изолированной от Европы и стран Востока, причем эта
изоляция до XVII в. не только не ослабевала, но и усиливалась неблагоприятными внешними
обстоятельствами.
В результате монголо-татарского нашествия и ига страна на полтора столетия была, в
сущности, изъята из той сферы международных отношений, в которой она привык
ла ощущать себя полноправным и постоянным участником. В XV в. после освобождения от
ордынского гнета, на международную арену вышла уже иная держава. В XIII-XIV столетиях
Русь крепла и развивалась в противопоставлении "поганым", завоевателям.
Позже место монголов в общественном сознании занимают "латиняне", католики Великого
княжества Литовского и Польши. Особенно усилилось самопротивопоставление Руси
остальному миру после захвата Константинополя и Балкан турками-османами
(Константинополь, "второй Рим", пал в 1453 г.). По мнению русской церкви и широких
народных масс, крушение Византийской империи произошло в результате отказа ее от истинной
православной веры. Уния с католиками рассматривалась как грех, первопричина краха Византии.
Русское национальное самосознание, формировавшееся в условиях драматической борьбы за
создание и укрепление единого Российского государства, в качестве одного из существенных
элементов включало в себя распространенное во всех слоях общества убеждение, что
единственной опорой и хранительницей истинного благочестия, настоящего православия
остается Россия, российская государственность. О рождении русской идеи возвестила
концепция, воплощенная в известном постулате о "Москве - третьем Риме". Московское
государство понималось как образец общественного устройства, прочно и твердо стоящего на
почве верности христианскому учению и церкви Христовой.
Важной частью политического и духовного развития России становится противопоставление
православной державы ее западным и восточным соседям. Дело доходит до отказа или прямого
запрета иерархами церкви читать греческие книги, заниматься европейскими науками;
утверждается настороженное отношение к иностранцам как недругам, еретикам. Трагедия
"Смутного времени" начала XVII в., сопровождавшегося массированной агрессией Польши и
Швеции, это отношение усиливала.
Возникает, однако, и другая тенденция. Затяжные войны, столкновения с Польшей и
Швецией заставили Россию иначе взглянуть на своих европейских соседей. Отставание от
европейского технического и технологического уровня, пробелы в тактике, вооружении,
организации войска вынудили страну переосмыслить сложившиеся стереотипы
пренебрежительного отношения к иностранцам и ино
странному. С этого периода крупные войны приобретают для России не только значение
вооруженных конфликтов и территориальных приобретений, но и более широкий исторический
смысл. Обычно отмечают, что сами войны, а также подготовка к ним играли двоякую роль: с
одной стороны, "информационную", с другой - "сравнительную". Расширяя географический,
политический, научный, военный горизонт (вспомним хотя бы значение Северной войны 17001721
гг.), они вместе с тем объективно выявляли сравнительные характеристики уровней
развития техники, военного дела, экономических структур, прочности социально-политического
строя. Наиболее показательны в этом отношении Отечественная война 1812 г. и Крымская война
1853-1856 гг. Они имели важное общественное, внутриполитическое значение, выступая
стимулом к реформам и переменам.
Со второй половины XVII в. начинается упорная погоня России за европейской экономикой,
бытовой и художественной культурой. Реформы, назревшие к концу столетия и решительно
проведенные Петром I в начале XVIII в., поставили Россию в принципиально новое положение
на международной арене - положение "великой европейской державы".
Россия, провозглашенная империей в последние годы правления Петра I, заставила считаться
с собой все европейские страны. Знаменитое высказывание видного царедворца Екатерины II
графа А. Безбородко: "Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без
позволения нашего выпалить не смела" блестяще иллюстрирует это новое положение. Его
показателем можно, в частности, считать и то, что вскоре после смерти Петра I по миру начала
гулять фальшивка о "завещании" императора, в котором он якобы наметил программу
завоевания мирового господства и установления военно-политической гегемонии России.
Вершиной внешнеполитического влияния России стала первая четверть XIX в., когда ей
удалось сокрушить Наполеона, получить кровью оплаченный титул "освободительницы
Европы" и стать во главе Священного союза. Позднейшие колебания ее внешнеполитического
статуса (особенно международный авторитет России упал к 1856 г.- году поражения в
Крымской войне) не затрагивали, в сущности, базисных основ ее положения как "великой
державы". Ни тогда, ни позже никто из мировых
политиков не мог не считаться с возможностями и влиянием России. С приближением
общеевропейских или мировых конфликтов все хотели видеть ее в числе союзников. Мощный
ресурсный и людской потенциал, специфика геополитического положения позволяли России
играть одну из ведущих партий в мировом оркестре. XX в. в этом смысле мало что изменил.
Географические условия и особенности экономики. Начинать изучение древней истории
России с анализа ее географического положения и особенностей территории давно уже стало
своеобразной историографической традицией, утвердившейся уже в работах Н. М. Карамзина и
С.М.Соловьева. Природно-климатические и географические факторы действительно во многом
определяли тенденции развития общества, специфику его структуры и экономического
положения.
Русь-Россия расположилась на бескрайней равнине от Приднепровья до Поволжья,
постепенно распространяясь на уральские и сибирские пространства, на Кавказ и Среднюю
Азию. Ее коренные земли отличались богатством водных путей, что, бесспорно, облегчало как
товарообмен, так и освоение новых регионов. Процесс колонизации, хозяйственного и
политического освоения обширных территорий растянулся на многие века, и вряд ли можно с
уверенностью сказать, ч
...Закладка в соц.сетях
