Жанр: История
Марфа-посадница
...ила кувшин. Пил воду,
глядя неотрывно в лицо Григория Киприянова. Прохрипел, дергая шеей:
- Пятьдесят рублев с тебя, жаба московская! Отца опозорил! Мы Киприяна,
как Бога, слушали! - завопил он, возвышая голос.
- Отца не тронь! Подметок его не стоишь! - взревел Григорий Арзубьев.
Оба, вскочив, вцепились в бороды и воротники друг другу, затрещала
добротная ткань, пошли кругом по горнице, расшвыривая столы, тяжелые скамьи.
Хрустела под ногами дорогая восточная глазурь.
- Предатель, Иуда! - хрипел Ревшин, выдирая бороду из сведенных пальцев
Арзубьева.
- Отец... отец... голову... голову за вас, подлецов! - бормотал Арзубьев,
стараясь схватить Ревшина за горло.
Чьи-то руки дергали, рвали их друг от друга, били, почти не разбирая.
Наконец Арзубьева, окровавленного, оторвали от Ревшина, руки скрутили за
спиной. Женское лицо моталось в толпе.
- Дай им, Татьяна, - просипел Арзубьев, сплевывая кровь, - дай, псам,
пятьдесят рублев с меня. Весь дом разнесут не то, гости дорогие! Князю плати
и за князя плати!
Баба заголосила враз. Ефим замахнулся ударить Григория, опустил руку -
связанного не бьют. Крикнул:
- Эй, там! Не зорить больше! Кому говорю! Ну?!
Вырвал Григория Киприянова из рук своей челяди, бросил на лавку.
Татьяна, глядя попеременно то на связанного мужа, то - с ужасом - на
Ефима Ревшина (покойному друг был, что ж это, господи!) тронулась к выходу.
Ефим пошел за ней. У маленькой кладовой сидела на полу девка - дочь ли,
прислуга, не понял. Двое своих холопов уже хозяйничали тут, добираясь до
запертой двери. Ефим велел им оставить взятое. Сопя, ждал, пока Татьяна
Арзубьева, трясущимися руками, не попадая в замок, старалась открыть.
Наконец, клацнул затвор, дверь отворилась. Арзубьева, испуганно озираясь
на Ревшина, пролезла в тесноту, подняла крышку сундука. Ефим принял серебро,
почти не считая. Передал ключнику тяжелый кожаный мешок.
- Головой ответишь!
Перевязанных холопов стерегли в горнице - не ударили бы в спину. Ефим
Ревшин вышел на крыльцо. Небо серело, бледнело, гасли звезды. Во дворах
продолжался погром.
К терему Полинарьиных подошли сразу с двух сторон. Враз горохом
посыпались люди в сад и во двор. Псы, спущенные на ночь, ринулись было с
ворчанием под лязг стали, и тут же темными комами мяса покатились по двору.
Один с воем уползал на передних лапах, волоча задние, оставляя за собою
извилистый кровавый след.
Окольчуженный Богдан медведем полез на крыльцо. В сенях холодная сталь
мазнула его по груди со скрежетом, и тотчас кто-то из своих слуг пихнул в
темноту рогатиной. Богдан наступил сапогом в теплую лужу, отшвырнул дверь.
Молодцы бросились вперед него. Старик прошел к лавке, печатая по половицам
кровавым сапогом, сел, опершись о шестопер, взятый вместо трости. В спальных
покоях еще дрались. Лука в одной рубахе вырвался в горницу. Богдан и не
сдвинулся. В двух шагах от него на Луку навалились, скрутили руки. Из покоя
уже волокли связанного Василия Полинарьина. Слуга неверными руками зажигал
кое-как натыканные в свечники свечи.
Лука, кусая губы, переводил взгляд с Богдана на черные, в трепещущем огне
свечки, кровавые следы на полу. Богдан кивнул. Луке набросили на плечи
епанчу.
- Грабители! - процедил Лука Полинарьин.
- Молчать! Степенной посадник перед тобой! - загремел Богдан. Ведомо
тебе, что ты Господину Новгороду изменил?!
- То право мне дадено!
- Кем?! Я тебе права того не давал! На вече о том не знают!
- Перед вечем скажу! А в ночь, яко тати, врываться, людей убивать!
Богдан поглядел на свой кровавый след, засопел.
- Не бронь на мне, дак не он, а я бы нынь лежал у тя в сенцах. Полно
баять! Как древле с изменников, с переветников, что Новгороду клялись и ко
князю переметывались, окуп брали, так и теперь с тебя! Никифорыч! - позвал
Богдан.
Бледный Пенков появился на пороге.
- Вот воевода городской тута же, с нами. А ты, Лука Исаков, сын
Полинарьин, с братом Василием Господину Новгороду за отпаденье пять сот
рублев!
Василий Исаков дернулся, услыша. Охнули разом в толпе кое-как одетых
жонок.
- Сам ли дашь али брать силою! Мотри, чего не достанет - на селах
возьмем!
- Берите! Не дам ничего! Не по закону то, Богдан Есипов, хоть ты и
степенной нонь, а не по закону! Вольные мужи - волен договор! Хочу отделюсь!
А держать меня силою - нет на то в "Правде" нашей закона!
- А что ты содеял, по какому закону-то? - возразил Богдан. - Изменять
Новгороду по закону, а казнить за то, закона нет? Еще стоит Новгород, Лука!
Рано ты отчину и дедину свою хоронишь? Рано святыни наши московским господам
продаешь! Не закону служишь ты, а силе московской! А на силу покуда есть
сила и у нас! Молодые согнутся, мы, старики, выстоим!
В доме трещали затворы, волокли утварь, посуду, сукно. Добрались и до
скрыни с серебром.
- Грабьте! - повторил Лука.
- Не грабим тебя, Лука Исаков Полинарьин, - сурово возразил Богдан,
подымаясь с лавки. - Казним!
Бабы выли, провожая тюки с добром, серебряною посудой, драгоценностями,
кожаные мешки с деньгами.
- Грабители! - прокричал Лука вслед.
- Иуда! - ответил Богдан с порога. - Иуда учителя своего продал за
тридцать сребреников, ты же, Лука, Новгород, родину свою, продал князю
Московскому. Не знаю, дороже ли заплатили тебе, чем Иуде за Исуса Христа?
Весть о казни, учиненной новгородцами за отпадение Славковой и Никитиной
улиц, немедленно понеслась в Москву. Тогда-то и заговорили о новом походе на
Новгород. Но Иван рассудил иначе. Он поедет в Новгород миром, как отец
ездил, как ездили древние князья, по своему праву законному, писаному,
править обычный суд княжеский, по древнему праву великих князей московских,
не через наместника, а сам, лично, своею властью и волей решать тяжбы,
выслушивать недовольных. Будет вершить суд, блюдя все законы и уложенья, и о
том извещает богомольца своего, владыку новгородского Феофила, а так же
посадников, старейших и молодших, и тысяцких, и старост, и весь Господин
Великий Новгород - бояр, купцов, служителей божьих, иереев и мнихов и весь
черный народ новгородский.
Встречали бы его, своего господина и князя хлебом-солью, а он бы правил
суд по старине, обычаю и старым грамотам, как от отцов, дедов и прадедов
заповедано.
О набеге на Славкову и Никитину не говорилось и не упоминалось.
Молчал о том и сам Московский государь, и государевы наместники на
Городце. И неревляне, вновь подчинившие мятежных плотничан посадничьему
суду, торжествовали победу.
Осень стояла сухая, солнечная. В срок прошли дожди. По звонким,
подмерзающим дорогам двинулись конные ратники государевой дружины.
Двадцать второго октября Иван вышел в путь к Новгороду.
Глава 24
В августе степенным на следующий срок был выбран Василий Онаньин.
Неревский конец твердо держал власть в своих руках. Плотничана не
протестовали. Славна молчала. Полинарьины тоже утихли после разоренья.
Перекидываться к городищанам уже не дерзал никто.
О том, как встречать великого князя, долго спорили, решали так и эдак, но
все сходились на том, что встречать надо хлебом-солью, таровато, пышно,
князю угодить и себя не уронить. А о старых спорах - будто их и не было. За
то был и Офонас Груз с братом Тимофеем, и Самсоновы, и Феофилат Захарьин,
все плотничане да и неревляне тож, даже Федор Борецкий. Только Марфа
неожиданно начала возражать.
Собрались у нее на говорку неревские бояра. Не было Казимера лишь да
самого хозяина, Федора Исакова. Судили-решали, как сделать, чтобы не
порушился союз, добытый кровью, и власть Неревского конца, как лучше принять
князя Ивана.
- А по мне, - вдруг вмешалась хозяйка, - так худой мир с князем
Московским! Ратных собрать, разоставить по монастырям да по городу, тогда и
принимать высокого гостя, как древле было, как при отцах встречали князя
Василия ратью у Городца! Что смотрите, мужики? На Славкову с Никитиною
хватило удали, а тута усмягли? Иван-от не без войска в гости пожалует! Как
бы еще не обернулся его суд нам на горе!
Говорила, а сама видела - не внемлют. Онаньин возразил с усмешкою:
- Жонки любят ратиться! Моя тоже, чуть что...
- Извини, Марфа Ивановна! - запоздало прогудел Богдан.
Марфа встала, поклонилась в пояс:
- Спасибо на добром слове, мужики! Все была не дура, а тут и дурой стала.
Ну что ж! Выжила, верно, из ума по старости. А только попомните вы меня,
когда поздно станет! - Она тронулась к выходу, уронила:
- Решайте сами, коли так. Пойду, слуг наряжу. - От порога обернулась,
потемневшими глазами глянула на господ посадников, добавила твердо, недобро
зазвеневшим голосом:
- Только пировать у меня князь Иван не станет! Как ни решите убийцу сына
у себя не приму!
Прикрыла дверь. Мрачным ненавидящим взором уставилась в пустоту.
Что-то начала понимать, чего не ведала раньше, глядя на ражее красное
лицо Онаньина, слушая его громоткой голос.
Не пото ли Василий Степаныч в монастырь ушел от них ото всех? Может,
понял тогда еще... Впервые она растерялась. Все, все ведь! Федор и тот
ладитце еще и наперед вылезти с подарками!
Богдан, когда за Марфой закрылась дверь, с укором взглянул на Онаньина:
- Обидел ты Исаковну, нехорошо! Она-ить Митрия, покойника, забыть не
может!
- Мы-то живые! - возразил Василий. - Теперича самое время улестить
Московского государя! Золотом одарим - помягчеет! А ратных собери поди
сейчас на Москвы узнаетце! Гляди-ко вместо мира с войной к нам пожалует. А
на короля нонь надежа совсем плоха! Сами знаете, господа! Славкова с
Никитиной однояко, а Москва другояко, тут всей нашей рати и то не достанет!
Богдан вздохнул, утупился, пошевелил мохнатыми бровями, сказал:
- Василий прав! То наше было дело, семейное, городошное. А князю должны
показать лад, ряд и согласие во граде, и быти всема заедино. Чтобы он на
наших раздорах чего опять не натворил! Как урядились с плотничанами, так
того и шевелить не надоть. А уж сундуки открыть придетце, и нам, неревлянам,
в первый черед! По концам, по улицам, тоже со всех собрать надобно. Но и тут
чтоб наместнику загодя представить, кто, чего и сколько дает. Не нам бы
указывали городищенские, а сами мы тем распорядились!
После долгих пересудов по боярским теремам, на кончанских сходках, на
Совете господ, у владыки Феофила решено было, что каждый конец дает великому
князю по два пира: два от Загородья, два от Людина, два от Плотницкого
концов; великие Неревский и Славенский концы дадут по три пира, и три пира
даст владыка Феофил.
На пирах Ивану должны быть вручены совокупные дары от великих бояр
каждого конца, а на пиру у степенного посадника, кроме того, дар в тысячу
рублей от всего Нового Города - от черных людей, купцов и ремесленников.
Еще один пир Ивану давал служилый новгородский князь Василий Васильич
Шуйский, а на Городце великого князя пожелала принять славная вдова
Настасья, которая должна была поднести подарки от себя и от городищенских
жителей.
Подсчитывали, кому сколь рублей вносить дара - от неревлян шло втрое
противу любого другого конца. Подробно разрабатывался сложный церемониал
встречи, приемов, проводов великого князя, начиная с того, кто и где
встретит его в пути.
Черные люди волновались. Старосты бедных братств многажды прибегали к
посаднику с тысяцким со слезными мольбами посбавить долевую раскладку деньги
собирали со всех.
Безносый Иван как раз зашел к тестю, костерезу Конону Киприянову.
Давно не бывал, захотелось проведать родню-природу. Тот только что внес
дарственное и ругательски ругал и старосту своего братства, и
старшин-дураков, что не сумели сбавить налога: ведомо, что в делах застой,
туды ж лезут, исподние порты скинуть готовы! А заодно и бояр, и владыку, и
князя Московского. Отойдя немного, стал спрашивать Ивана, как тот устроился
на новом месте, косо глядя при этом вбок. Впрочем, Иван привык уже, что
люди, говоря с ним, отворачивались, не могли смотреть на его изувеченное
лицо.
Иван потому нынче редко бывал у тестя, что выселился за город. После
пожара Людина конца пришлось сделать то, на что он не решался все эти годы и
решился, наконец, с болью великой: продать дедов родовой терем, вернее,
полтерема, обгоревшего дочерна, все, что осталось после пожара, вместе с
местом, на котором он стоял. Усадьбы в городе сильно подорожали после войны
с Москвой. Кто побогаче - всеми силами забивались за стены города и о ценах
не спорили, лишь бы продавалось.
К горькой радости Иван сумел отдать, наконец, долг свой и на оставшиеся
деньги купил низкий домик с усадьбой в конце Лукиной-загородной, по пути к
Юрьеву. Ходить оттуда на Марфины вымола было не близко, до города да через
весь город - кусок порядочный, но что же делать! Зато теперь уж ничто не
висело на шее. За долги ведь и в холопы угодить недолго! К тому же и
огородик завели. Хоть лук свой да репы несколько мешков, и то подспорье. А
все теперь чего-то не хватало! В старом высоком тереме нет-нет да казалось,
что еще пройдет полоса, что вылезут они с Анной, виделся дед-книгочий,
помнилась сытная пора, когда была своя земля - житьими числились! Сейчас -
смех вспомнить.
С него тоже взяли нищую лепту на подарок князю великому. Брали и с
волостей. Утешаться тем, что великие бояра по сотням рублей заплатят, не
приходилось: "А с кого те рубли у великих бояр? С нас же!"
Конон, как всегда, сидел за работою. Ворчал:
- На войну с нас, и на мир с нас, а нам когда? О тебе с Нюрой да обо мне
кто подумает? Весной Славкову с Никитиной громили за то, что княжому суду
поддались, а нынь сам князь едет судить, ну-ко? Уж был бы один суд, один
конец, что ли! Нам, горожанам, вече сохранить, а бояринов великих пущай и
князь судит Московский, не жалко, все одно до нас оне не больно добры!
Новгород, когда хотел, умел принимать гостей. Покряхтывая,
раскошеливались иваньские толстосумы. Загодя везли припас, снедь, мед и пиво
для московской княжеской дружины и слуг. Что ж, мир с Москвой стоил того,
чтобы купить его золотом!
По совету Феофилата дары решено было подносить не серебром, а золотыми
кораблениками - знай наших! Как знак северных богатств Господина Новгорода
собирались подносить драгоценные зубы морского зверя моржа "зуб рыбий". Как
знак торговли заморской - целые поставы дорогого ипского сукна. На первой
встрече должны были поднести великому князю блюдо ягод винных - со
значением. А на последующих - как гостю дорогому - яблоки и вино. Это уж по
обычаю шло, с яблоками встречают, с вином провожают гостя, кому почет
особый, так и до ворот провожают с вином.
Вся новгородская господа, готовясь к встрече великого князя, собиралась в
Новгород. Из великих бояр и житьих отсутствовали единицы, из посадников -
один молодой Своеземцев, который так и не воротился с Двины.
Его осуждали все, кроме Марфы Борецкой, оброшенной, растерявшей друзей и
даже сына, одинокой в эти хлопотные дни чужого торжества.
Великого князя к Новгороду сопровождали отборные дворянские рати
государева полка, усиленные дружинами ближних бояр государевых. Иван Третий
не любил риска. Передавали, что отца с братьями в шестьдесят восьмом, во
время мирного похода в Новгород, кое-кто из бояр и шильники новгородские
собирались убить, и только архиепископ Иона отговорил заговорщиков. Верно ли
то было или нет, но поиметь опас стоило. Нарочные гонцы были посланы загодя,
узнать, не собирают ли новгородцы потихоньку ратных? Иван заранее опасался
того, что на боярском Совете предлагала сделать Борецкая, и потому рати
готовились нешуточно и вели их отборные воеводы, бояре и окольничие
государевы: князь Иван Юрьевич, Федор Давыдович, что с Холмским разгромил
новгородцев на Шелони, Василий Образец, Иван Булгак и Данило Щеня, Иван
Ощера, Морозов, Александр Оболенский, Русалка, Василий Китай и другие.
Выступление великого князя из Москвы смахивало скорее на военный поход,
чем на мирную поездку в дружественный союзный город. Вся дорога от Москвы
перекрывалась сильными заставами, запасные полки ждали на Волоке и под
Торжком. В Москве Иван Третий, как во время войны, оставил вместо себя
наместником сына Ивана.
Встречи начались уже за Торжком. Пятого на Волочне Ивана с поминками от
имени владыки Феофила встретил новгородский городской воевода Василий
Никифорович Пенков. Седьмого ноября на Виру - подвойский Назар, с поминками
от города. Тут же встречали великого князя, также с дарами, с поминками,
Иван Лошинский с сестричем Федором Исаковичем Борецким. Дядя и племянник,
оба широкоплечие, коренастые, оба верхами, сблизились с московской заставою.
Им было велено ждать. Кони переступали ногами на холодном ветру. Почетная
дружина новгородских бояр выглядела маленькой потерянной кучкой перед
многочисленным конным войском великого князя. В конце концов Иван принял
поминки, так и не допустив к себе новгородских бояр. С ними разговаривал и
благодарил от имени великого князя Василий Китай.
Четырнадцатого ноября, во вторник, в Женах на Хирове встретил Ивана
Третьего его наместник с Городца Семен Борисов и дворецкий Роман Алексеев.
Семену Борисову были отданы приказания относительно приема старост двух
улиц, Славковой и Никитиной, которым было велено приветствовать великого
князя.
На другой день, пятнадцатого, в среду, на Волме Ивана Третьего встретили
посадники Феофилат Захарьин, Яков Федоров, Кузьма Феофилатов и житьи, с
поминками от Новгорода и от себя. Вторично, с ними же, явился и Федор
Борецкий. Иван милостиво показался новгородским боярам, и Федор мог
торжествовать, как ему казалось, полагая, что встреча эта уже отвела от него
возможную грозу князеву.
Шестнадцатого, в четверг, в Васильеве, селе Волмановского, великого князя
встречали неревские бояре, старые тысяцкие и житьи. С ними же был Олферий
Офонасов, зять Марфы.
Церемониал подпортили жалобщики, Олфер Гагин с товарищами (впрочем,
первые жалобщики встречали Ивана еще на Волочне, вместе с Пенковым).
Обиженный Овином Олфер Гагин не желал смириться с приговором
новгородского суда и сейчас решил, что с приездом великого князя наступил
его час. Иван распорядился принять жалобы, хотя и поморщился: для жалобщиков
еще было не время, все они должны были разом явиться на Городец слитною
внушительной толпой просителей по приезде великого князя. Так требовалось, и
так было задумано еще в Москве.
Семнадцатого во Влукоме встречи были особенно торжественны. Явился
Захария Овин с братом Кузьмою, с сыном Иваном, с зятем, Иваном Кузьминым, и
прочие - вся плотницкая господа. Принимая плотничан, Иван Третий внимательно
изучал лица представляющихся ему посадников. С особенным вниманием он
разглядывал Захарию Овина, правильно угадав за угодливостью великого
боярина, без конца низившего глаза и сгибавшего толстую шею, недюжинный
норов и ум. Иван Кузьмин казался проще и безобиднее. Этого ничего не стоило
согнуть и заставить делать потребное ему, государю.
За плотничанами явились пруссы: Офонас Груз с братьями и детьми, тысяцкие
и житьи. За ними новая толпа прусских бояр и житьих, во главе с самим
Александром Самсоновым. За ним красавец Юрий, сын славной вдовы Настасьи, и
Иван Есифов, сын Онфимьи Горошковой.
Назавтра на следующем стану, в Рыдыне, на реке Холове, за девяносто верст
от Новгорода, великого князя встречали главы города, с иконами и хоругвями.
Издали на белом только что выпавшем снегу ярко сверкали золотые ризы
духовенства. Собравшаяся толпа криками, пронзительными голосами дудок и
бряцанием бубнов славила Московского государя. Архиепископ Феофил на улице
всенародно благословил Ивана Третьего, ради такого случая сошедшего с коня.
Затем его приветствовали степенной посадник Василий Онаньин и степенной
тысяцкий Василий Есипов, а также новгородский служилый князь Василий
Васильевич Шуйский. Затем Ивана благословляли архимандрит Юрьева монастыря
Феодосий, Хутынский игумен Нафанаил, вяжицкий Варлаам и прочие духовные
лица. Затем ударили челом славляне, бояре и житьи. Встречавшие подносили
красное и белое вино, владыка - бочками, а прочие - каждый по меху.
Великий князь дал обед новгородским боярам и духовенству, а после обеда,
отпустив гостей, принял старост Славковой улицы Ивана Кузьмина и Трофима
Григорьева и старост Никитиной Григория Киприянова Арзубьева и Василия
Фомина. Старосты, предупрежденные наместником, поднесли Ивану Третьему бочку
вина, но не сразу поняли, чего от них хочет великий князь Московский. Лишь с
помощью бояр, выходивших к ним на говорку, они уразумели, что должны
представить князю великому писаную, составленную по всем правилам жалобу на
разграбление улиц, с поименным перечислением нападавших.
Возвращаясь домой, Иван Кузьмин трясся всем телом. Одно дело - самим
поддаться князю, другое - выносить на княжий суд свои новгородские обиды,
стать предателем города. За такое-то вот, в древности, и расточали и топили
в Волхове, свергая с моста. Григорий Арзубьев задумался: что делать? Сердцем
он чуял, что не княжое то дело, а свое, новгородское, князю не подсудное. Но
как быть теперь, и он не знал. Двое прочих старост, люди маломочные и
зависимые, согласились без спора и размышлений. Григорий Арзубьев еще не
ведал, что размышлять и ему уже не полагалось, что даже колебаний в этом
деле Иван не простит.
Девятнадцатого на Мсте, за пятьдесят верст от города, князя встречали
неревские бояре и житьи, а также купеческие старосты Иваньского вощинного
братства и толпы простого народа, умножавшиеся по мере приближения к
Новгороду. Двадцатого ноября в Плашкине, за двадцать пять верст от города,
Ивана Третьего встречали славенские посадники с Фомою Андреевичем Курятником
во главе. Двадцать первого Иван в виду толп народа, вышедших даже и за
несколько верст от Новгорода, прибыл на Городец. Княжеский терем был уже
готов к приезду, покои князя вытоплены, конюшни прибраны, сторожа
разоставлена. Ратники княжеских дружин неспешно занимали пригородные
монастыри, переправлялись через Волхов в Юрьев, Аркаж, Пантелеймоновский.
Отряд вооруженных дворян остановился в Детинце, у архиепископа. К утру
следующего дня город был уже плотно окружен московскими заставами и отрезан
от своих волостей. Ратники не загораживали только что дорог, по которым шли
обозы в Новгород, но и на дорогах всюду стояла сторожа и следила за каждым
проезжающим возом, за каждым пешим путником. Свободные от дозоров
располагались на постой, разоставляли лошадей, громко требовали того и
другого. Прокорм княжеской дружины входил в обязанности Новгорода и был
обусловлен церемониалом встречи. Зная это, ратники, не стесняясь,
прихватывали все, что попадало под руку из монастырского добра. Спорить с
ними не смели.
Прибыв на Городец, Иван отстоял обедню у Благовещения, после чего изволил
откушать. Полуектов со Степаном Брадатым, сопровождавшие князя, уже
составили список встречавших, и на обеде Брадатый подал его государю.
Тут были поименованы все бояре, посадники и тысяцкие, и житьи, и
духовенство - опричь черного народу. Творение Брадатого, как и многие другие
его записки, должно было войти в состав государевых грамот и позднее попасть
в летописцы. Иван дал знак читать, сам же, продолжая вкушать, внимательно
прослушивал перечни имен, отмечая заочно знакомых, припоминая и тех, кто
должен был быть, но кого не было. Впрочем, таковых почти не оказалось.
Последним был назван "староста городищецкой, Ивашко Обакумов".
Это был свой, с ним и в списках не церемонились. Новгородцы же пока еще и
в грамотах именовались, даже черные люди, Иванами, Трифонами и Петрами (кто
и по батюшке величался), а не Ваньками, Тришками и Петьками, как то давно
уже повелось на Москве.
Иван молча выслушал отчет Брадатого, осведомился о старостах Славковой и
Никитиной - готовы ли принести жалобу? Потребовал затем список нападавших на
Славкову с Никитиной и на бояр Полинарьиных. Долго вчитывался в имена,
шевеля губами, вопросил: почему в списке нет Ивана Офонасова Немира?
Выслушав, что он не участвовал в нападении, склонил голову и отпустил
Брадатого, так ничего и не сказав. Потом принимал дворецкого с отчетом по
дворцу, наместника; и боярина Федора Давыдовича, своего воеводу, коему
приказал еще усилить охрану Городца, но располагать ратных так, чтобы не
очень напоказ были. Тот понял с полуслова и тут же отправился наряжать
скрытые дозоры и засадные дружины из ближних дворян.
Оставшись один, Иван долго глядел в мелкоплетеное окошко на неясный в
вечерних сумерках город. Глядел и молчал.
За всем тем Иван был все время ровен, со всеми милостив и раз только
выказал раздражение, когда владыка Феофил прислал к дворецкому и конюшему
князя давать кормы своих молодших. Оба посланных, как неродовитые, были
отосланы назад, и возы с кормом тоже. Феофил, исправляя оплошность, сам
кинулся на Городец, нижайше звал великого князя откушать у него хлеба-соли,
а давать кормы послал своего наместника Юрия Репехова, которому, по
положению, даже и не пристало ведать кормами. Узнав о почетном назначении,
Иван смолчал, но на другой день милостиво принял Феофила у себя н
...Закладка в соц.сетях
