Жанр: История
Государи Московские 7. Святая русь. Части 5-8.
...от не едет! Боится меня! — Больная говорила с трудом,
передыхая после каждой короткой фразы. — В Твери, говорят, был? Как тамо
брат? Гневается, поди, на меня? Ничо не баял?
Она улыбалась, да, улыбалась, обнажая зубы, понял Киприан со страхом.
Ему невольно, вопреки всякому приличию, захотелось встать и уйти, бежать
отсюдова, чтобы только не видеть этот мертвый лик, не слышать тяжелого
дыхания умирающей и тяжелые, трудно выговариваемые слова. Ульяна поняла,
вновь невесело усмехнув, вымолвила:
— Погоди! Напоследях посиди со мною!.. Все ездишь! — продолжала она.
— Сколько тебе лет, владыко? А все ездишь! Удержу на тя нет! Гля-ко, седой
весь!
Она замолкла, прикрыла глаза своими сморщенными, как у черепахи,
веками. Что-то шептала про себя, беззвучно шевелились уста. Вновь открыла
глаза, поглядела пронзительно-ясно.
— Виновата я перед Мишей! Не помогла ему тогда, и вот... И перед
тобою я виновата, владыко! Сын-от католик! Тяжкий грех на мне! И сам
Ягайло знает, пото и не ездит ко мне...
Голос ее угасал, и Киприан уже намерил было подняться, когда Ульяна
вновь подняла на него мертвые, странно насмешливые глаза:
— Угостить тебя не могу, владыко! По-княжески! Ты уж прости... Сама
давно и не ем ничего... Вот так все и проходит! — продолжала она,
помолчав. — Все мы уходим! И Ольгерд мой в могиле, и Алексий, и Дмитрий
теперь... А молодой еще был! Господь прибрал в одночасье... Все мы уходим,
и грешники, и святые, все единым путем! А уже тамо будем отвечивать!.. Я
вот думаю: за что Господь спросит с нас первее всего? За веру али за
детей? С кого как, верно! Знаешь, в рай и не мыслю попасть, а токмо... Не
дано жисть-то пережить наново! А и дано бы было, вновь нагрешила, поди! Я,
как здорова была, все молила за сына, дал бы Господь разума ему! А теперь
у него война с Витовтом, землю никак не поделят... Прости меня, владыко! —
повторила она с нежданною силой. — И ты, Алексий, прости! — прибавила,
глядя в ничто, из коего на нее сейчас, верно, глядел сухой лик древнего
усопшего старца. — Не была я крепка в правой вере! Не соблюла! Каюсь в
том! И сына не сумела воспитать! О тленном заботила себя всю жисть, о
суете... И вот умираю. И ничо не надобно теперь! — Одинокая слеза
скатилась по впалой щеке. — Ты прости, владыко! — вновь обратилась она к
Киприану, замершему на седалище. — Прости и благослови! И помолись за
меня! А брата узришь, скажи: помирала, вспоминала ево... Не забудешь? Как
играли с Мишей в теремах... бегали... детьми...
Голос княгини становился глуше и глуше. Наконец Ульяния задремала.
Киприан, осенив ее крестным знамением, тихо, стараясь не шуметь, встал и
на цыпочках вышел из покоя. Прислужница ждала в переходе и, как только
Киприан вышел, юркнула обратно в келью.
Вот и все! — думал он, потрясенный, садясь в возок. — Вот и все, что
осталось от властной вдовы Ольгердовой, от которой еще недавно — или уже
очень давно? — зависела судьба литовского православия и даже престола! Ото
всего, что было, остались сии три покаянных слова: Ты прости, владыко!
Прощаю я тебя, жена Ульяния! Пусть и Господь простит!
Из тихого Киева Киприан, словно гонимый грозою, прямиком устремил в
Москву. Там была суета, была жизнь, возводимая наново новыми людьми, среди
которых и сам Киприан чувствовал себя молодым.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Над прикрытым в этот час верхним отверстием юрты проходил, осыпая
вздрагивающих лошадей миллионами игл, холодный тоскующий ветер. У-иии!
У-иии! — тянул он свою бесконечную песню. Тимур, коего лишь недавно
отпустили непонятные припадки, в коих премудрые самаркандские врачи не
могли или не смели ничего понять, кутался в толстый халат, подбитый
верблюжьей шерстью, сутулился, изредка взглядывая из-под густых бровей,
словно засыпающий барс, на Кунче-оглана, который, чуть посмеиваясь,
передвигал точенные из слоновой кости индийские шахматные фигуры по доске,
расчерченной серебряными и золотыми квадратами. От расставленных мангалов
с горящими углями струилось тепло, но Тимуру все равно было холодно.
Хотелось раскидать убранные стопкою матрацы, обтянутые шемаханским шелком,
приказать кинуть на них духовитое покрывало из овчин и залезть в курчавый
мех, закрыться мехом и замереть. Месяц болезни порядком вымотал Тимура, и
теперь его большое тело просило только одного: тепла и покоя. Но он знал,
что телу нельзя уступать ни в чем, и потому продолжал сидеть, перемогаясь,
изредка передвигая искусно вырезанных из дорогого бивня воинов и слонов.
Кунче-оглан играл хорошо, обыгрывать его было трудно, он никогда не
уступал Тимуру намеренно, как иные, и никогда не обижался на проигрыши.
Играя с ним, было удобно думать о делах. Изредка Тимур советовался с
Кунче-огланом или расспрашивал его про Тохтамышев иль. Сейчас, берясь за
очередную фигуру, он понял, почуял вдруг, что тавачиев для сбора ополчения
надо посылать немедленно, и немедленно, в ближайшие дни, устроить смотр
войску с раздачею денег и подарков. Каждый воин получит от него по
золотому диргему, а особо отличившиеся — одежды, шитые золотом, и коней. И
еще понял, что ждать больше нельзя.
Кунче-оглан побеждал, но, поторопившись, сделал неверный ход. Тимур
ждал этого хода, не веря, что Кунче-оглан его совершит, и потому ответил,
почти не задумываясь. Скоро силы сравнялись, и он сам начал теснить
противника. За шахматами думалось хорошо, и, передвигая по доске резные
фигурки, он мысленно двигал кошуны и кулы, расставлял канбулы на крыльях
войска и посылал караулы в дозор. И тех, живых воинов надобно было
кормить, и кормить ихних коней, а поэтому... А поэтому тоже следовало
двигаться немедленно! По мере того, как трава, вылезающая из-под снега,
станет покрывать степь зеленым пестроцветным ковром, и до того, как она
пожелтеет, станет ломкой и невкусной под лучами беспощадного южного
солнца.
Он впервые радостно глянул на Кунче-оглана, который в этот миг,
отразив угрозу своему левому крылу, вновь переходил в наступление. Игра
уже теряла для Тимура всякий смысл, и он, поторопившись, опять допустил
промах и едва свел вничью, под конец безразлично смешав и рассыпав шахматы
по войлочному ковру. Да, конечно, ежели вести войска в Дешт-и-Кыпчак, то
только так — ранней весной, вслед за растущими травами!
— Через два дня устраиваем смотр! — сказал он. — Поди пошли тавачиев
предупредить амиров, пусть после намаза все соберутся ко мне!
Молитва намаз совершается пять раз в сутки. Утренняя — субх — с
появлением зари и до восхода солнца. Полдневная — зухр — когда тень от
предметов становится равной их длине. Послеполуденная — аср — между
полуднем и заходом солнца. Вечерняя — магрш — тотчас после заката и ночная
— иша — с исчезновения красной вечерней зари и до появления утренней на
востоке.
Теперь Тимур омыл над тазом руки и лицо из медного кумгана, который
держала выбежавшая рабыня. Шатры хатуней были соединены с его юртой
крытыми переходами, и прислуга по его зову или удару в медный гонг
появлялась оттуда. Тимур не терпел лишних людей около себя. Жены сейчас
судачат, любуются дорогими, украшенными рубинами и жемчугом занавесами —
их шатры отделаны много богаче, чем юрта повелителя, — или играют в нарды.
Девушка, подхватив таз и кувшин, тотчас вышла. Он сотворил зухр, выпил
кобыльего молока с сахаром и хлопнул в ладоши, вызывая писца, который
давно ждал за порогом юрты, ежась от пронизывающего ветра. До того, как
соберется совет, можно было немного подиктовать.
Писец вполз в шатер повелителя на коленях, слегка дрожа от холода,
поклонился, коснувшись лбом земли, и готовно уселся на место, указанное
ему Тимуром, на краю ковра. Он быстро разложил свою снасть — чернильницу,
стопу белой самаркандской бумаги и зачиненные камышовые каламы, после чего
замер с каламом в руке перед низеньким столиком, всем видом показывая свое
почтение повелителю стран и народов, эмиру эмиров, Железному Хромцу, мечу
Аллаха, грозе неверных, защитнику правой веры, повелителю Самарканда,
Бухары, Кеша, Ургенча и сотен других больших и малых городов.
Все призываемые им книгочии писали не то и не так, и Тимур наконец
решил сам диктовать писцу свое жизнеописание, разрешая переделывать,
расцвечивая словесным узорочьем, фразы, но не смысл. Тимур молчал,
задумавшись, потом начал диктовать с того места, на котором остановились
накануне:
—
Я смотрел на воинов и думал: я один, сам по себе, кажется, не
обладаю особенною силой. Почему и все эти воины, и каждый поодиночке
всегда подчиняются моей воле, воле одного человека? Что делал бы я, не
будь надо мною всегдашнего покровительства вышней воли!
Да, именно так! Именно высшей волей, благорасположением Единого
следовало объяснить тайну власти, власти одного над многими!
— Пиши!
Аллах меня поставил пастырем народов за двенадцать качеств
моего характера.
Первое: я всегда считал бескорыстие первым своим качеством.
Безразлично, и к бедным, и к богатым относился всегда с одинаковой
справедливостью и строгостью.
(Это было правдой. Тяжелую руку Тимура ведали все, включая детей, и
жен, и жен сыновей также, у которых по его приказу отбирали детей,
передавая их на воспитание старшим женам и мудрым наставникам, против чего
спорить не решался никто.)
Второе: я всегда строго хранил ислам, чтил и уважал людей, которых
возвеличил своей милостью Аллах.
(Даже вырезая население целых городов, он щадил муфтиев, кади и
имамов.)
Третье: всегда щедро раздавал милостыню бедным, с большим терпением
разбирал всякое дело, тщательно вникал во все обстоятельства.
Четвертое: всегда старался делать всякое дело для блага подвластных
мне народов, никому не делал зла без серьезных причин, не отгонял
обращающихся за помощью. Твердо помнил слова Корана, что слуги Аллаха
должны творить лишь одну его волю и от одного него принимать милости...
(В Исфагане после восстания было казнено семьдесят тысяч человек.
Некоторые воины даже отказывались убивать, хотя он платил за каждую
отрубленную голову по двадцать серебряных диргемов. Из этих отрубленных
голов, перестилая их глиной, были сложены башни в память и поучение
другим, ибо жители Исфагана нарушили свою клятву к нему, Тимуру, истребив
его сборщиков налогов.)
— Я был прав пред лицом Аллаха, требующего неукоснительно исполнения
повелений своих! Карать — обязанность властвующего, ибо я тот меч, которым
Всевышний наказывает неправых!
Пятое: я всегда делал то, что касается
ислама, прежде остального, касающегося обыденной жизни.
...Всегда старался говорить правду и умел отличать правду и ложь в
устах говорящего со мной.
...Всегда давал лишь такие обещания, какие мог исполнить. Я думал
всегда, что если точно выполнять обещания, то всегда будешь справедлив и
никому не причинишь зла.
...Всегда считал себя первым и самым ревностным слугою Аллаха...
Никогда не желал овладеть чужим имуществом...
(Поучительна судьба амира Хусайна, жадного до добра подвластных ему
людей. Он и погиб из-за своей жадности!)
...В делах управления я руководствовался указаниями шариата...
...Всегда старался высоко поднять во Вселенной знамя ислама. Лишь та
власть сильна, которая основана на правой вере!
...Всегда уважал сайидов, почитал улемов и шейхов. Всегда выслушивал
их указания по делам веры и исполнял их советы.
И я всегда милостиво относился к юродивым, не имевшим пристанища, к
людям самого низкого происхождения. Любил сайидов и не слушал лжецов.
В Коране сказано: если правитель простит одного виновного, он, таким
образом, окажет милость всем подвластным ему людям. Напиши!
Справедливость и милость увеличивают власть, а жестокость и неправда
умаляют
. Напиши еще:
Я выбрал себе четырех справедливых министров, из
них главные — Махмуд, шах Хорасанский и Наф-эд-Дин Махмуд уль Арамыр.
Приказал им меня останавливать, ежели буду верить лжи и посягать на чужое
добро
.
(Добро завоеванных не было чужим. Оно по праву принадлежало его
воинам и верным ему амирам.)
— Поди! На сегодня довольно! — отрывисто произнес Тимур.
Писец быстро собрал свои письменные принадлежности и, пятясь, исчез.
В юрту вошел Сейф-ад-Дин Никудерийский, один из немногих, кому разрешалось
входить к повелителю без зова.
Старый боевой соратник, некогда единожды и навсегда поверивший в
Тимура, остановился у порога, стягивая льдинки с усов и бороды.
— Мы одни? — спросил он.
— Сейчас соберутся иные! — возразил Тимур.
— Я хотел спросить тебя, повелитель: нынче мы сами пойдем навстречу
джете?
Сейф-ад-Дин глядел прямо в глаза Тимуру. Перед старым сподвижником не
имело смысла хитрить. Оба слишком хорошо знали друг друга.
— Иначе нам этого мальчика, которому я, кажется, зря оказывал
милость, не укротить! — ворчливо отозвался Тимур.
— Потому и смотр?
— Потому и смотр!
— Воины еще не знают? — спросил Сейф-ад-Дин, заботно нахмурясь.
— Не знают даже амиры! — возразил Тимур. — И пока не должны знать!
Сейф-ад-Дин согласно кивнул головою, уже не говоря ничего, ибо в юрту
начали заходить рабы, один из которых помог ему разоблачиться и стянуть с
ног высокие войлочные сапоги. Скоро запоказывались и созванные Тимуром
соратники.
На совете речь шла лишь о раздаче наград и о том, что войско должно
передвинуться к Саурану.
— Объявите всем, чтобы готовились словно к большому походу! — сказал
Тимур безразличным голосом, когда все было обговорено и амиры начали один
за другим вставать, и пояснил: — Тохтамыш, ежели он подойдет, не должен
застать нас врасплох!
Выпит кумыс. Разошлись вельможи. Уходят дети. Гордый Омар-Шейх,
расправляя плечи, выходит первым. Задумчивый Миран-Шах медлит.
Будут ли
они резаться друг с другом после моей смерти?
— хмуро гадает Тимур, так и
не решивший после гибели любимого старшего сына Джехангира, кого назначить
преемником своим. Кого будут слушать воины? На мгновение ему начинает
казаться, что с его смертью созданная им империя рассыплет в пыль, как бы
он ни тасовал детей и полководцев, какие бы престолы и земли ни вручал
каждому из них... Потому и растут дворцы и мечети в Самарканде и Кеше, что
эмир эмиров, гури-эмир, хочет найти себе продолжение в этой земной жизни,
оставить нечто бесспорное, перед чем не будет властно текучее время.
Внуки, сыновья Джехангира, Пир-Магомет и Магомет-Султан, хорошие
воины, но будут ли они в дружбе с дядьями? Омар-Шейх нетерпелив и властен.
Миран-Шах медлителен и робок, ни тому, ни другому не удержать власть. А
еще подрастает Шахрух, пока непонятный отцу. И растут внуки... И есть
постоянное войско, которому нужно платить, которое нужно постоянно
кормить, задабривать, награждать оружием, конями, одеждой и всяческим
узорочьем, на что не хватает никаких налогов, поэтому он ведет непрерывные
войны и уже не может их не вести! Не погубили бы они все, дети и внуки,
созданной им империи! Мир действительно не стоит того, чтобы иметь двоих
владык, но как велик мир и как трудно его завоевать! К тому же
завоеванные, когда он уходит, восстают вновь, норовя вонзить нож ему в
спину. И как коротка земная жизнь, сколь мало лет отпущено человеку
Аллахом! Верно, затем, чтобы смертный не загордился и не стал, как Иблис,
спорить с Богом!
Чулпан-Мелик-ага вошла, улыбаясь. Прислужницы расставляли маленький
столик и кувшины с кумысом и вином. Скоро перед ним явилась китайская
фарфоровая пиала с обжигающе горячим мясным бульоном, соль и тонкий,
сложенный вчетверо лист лаваша. На позолоченном по краям кофре внесли
вареную баранину, нарезанные на куски конские почки и тонкие сосиски,
набитые сильно наперченной смесью измельченной жареной конины с печенью.
Тимур резал ножом копченый язык, ел сосиски и баранину, подцепляя мясо
золоченою вилкой, запивал бульоном, в который Чулпан-ага насыпала мелко
толченной пахучей травы, отрывал и клал в рот кусочками сухой лаваш.
Думал. Подняв тяжелые глаза в сетке старческих морщин, посмотрел на юный,
гладкий, смеющийся лик Чулпан, сказал безразлично, как о давно решенном:
— Ты поедешь со мной. Другие жены вернутся в Самарканд. — И заметил,
как в ее глазах мелькнули искры удовольствия. — Ехать придется верхом! —
предупредил он, косясь на молодую жену.
— Этого я не боюсь! — гордо отозвалась Чулпан и решилась спросить в
свою очередь: — Едем до Саурана?
Он ничего не ответил жене. Медленно жевал, глядя прямо перед собой.
Молча протянул пиалу, требуя налить еще. Когда он насытился мясом, внесли
чай в медном кумгане, рахат-лукум и блюдо с сушеным виноградом.
Чулпан-ага, все так же слегка улыбаясь, подала ему серебряную чашу с
засахаренными персиками в вине. Тимур поблагодарил ее кивком головы,
продолжая есть все так же молча, доставая пальцами засахаренные персики и
склевывая по одной виноградинке сладкий кишмиш. Кончив, откинулся на
подушки, прикрыл глаза, тихо рыгнул в знак сытости, движением руки
приказал унести недоеденную еду и столик. Чулпан-Мелик-ага сама поднесла
ему таз для омовения рук и рта. Вода пахла сушеными лепестками роз. (В
походах бывает так, что руки, за недостатком воды, очищают сухим песком и
тем же сухим песком творят омовение перед молитвой.)
Чулпан действительно хорошо ездит верхом. Этого у нее не отнимешь! Но
обходиться придется ей, конечно, без розовой воды и бани, а тело натирать
смесью толченых орехов с салом...
Раб натянул ему на ноги узорные войлочные сапоги, подал лисью шапку,
закрывающую шею и уши. Тимур, прихрамывая, вышел на холод. Ветер сначала
обжег лицо тысячью ледяных игл, но, постояв и понюхав воздух, он понял,
что холод недолог. В ледяное дыхание ветра уже вплетались незримые струи
тепла. Он отошел подальше, хоронясь за сбившимися в кучу лошадьми. Потом
вытер руки сухим, смешанным с песком снегом и еще постоял, впитывая
ноздрями степной холод, несущий в себе предвестие близкой весны.
К вечеру
этот снег обратится в дождь!
— подумал он, медленно возвращаясь к себе в
юрту. Дождь не нужен был для похода, и оставалось надеяться на то, что
тучи пройдут и ветер высушит влажную землю.
Он еще не успел разуться, воротясь в юрту, как в дверях показалось
озабоченное лицо старого сотника, на чьем попечении лежала охрана шатров
самого Тимура и его жен.
— О солнце Вселенной! Махмуд прибыл! — негромко сказал сотник.
— Его никто не видел?
— Никто.
— До вечернего намаза пусть ест и спит. Приведешь его после заката
солнца к задней стене.
Сотник исчез, понятливо кивнув. Юрта повелителя была двойной, и в это
узкое пространство меж кошмами втискивались тайные гонцы, видеть которых
не полагалось никому.
Отдав несколько приказаний и разослав тавачиев с приказами собирать
пешее ополчение, Тимур вызвал жен, повелев им собираться в дорогу, ибо
войско движется к Саурану, а им надлежит ожидать повелителя в Самарканде.
— Со мной остается Чулпан-Мелик-ага!
Жены, кто обиженно, кто готовно, склонили головы. Возражать Тимуру
давно уже не решалась ни одна из них.
Было еще несколько дел, встреча с ханом Чингисидом, и только после
вечерней молитвы магрш он остался наконец один. Наставив большое ухо,
ждал. За войлочной стеной послышалось тихое шевеление.
— Ты? — спросил, не называя имени.
— Я, повелитель!
— Ты один?
— Один, повелитель эмиров!
— Говори.
— После того как ты, подобно ястребу, ринул на них в Хорезме свои
непобедимые рати...
— Короче! Что говорят в Тохтамышевом диване?
— Повелитель! Хан, забывший твои милости, собрал у себя огланов —
Таш-Тимура, Бек-Ярыка, Илыгмыш-оглана, Бек-Пулада и нойонов — Актау,
Урусчук-Кыята, Иса-бека, Кунче-Бугу, Сулеймана-Суфу конгурата, Науруза,
Хасан-бека...
— Али-бека не было?
— Не было, повелитель!
— И что говорили они?
— Они много спорили о тебе, высочайший, и Пулад-бек сказал, что тебе
ни за что не перейти степей. Пешие воины умрут от жажды, а коням не хватит
корма в летнюю пору. И далее он говорил нехорошее, смеялся над тобой...
— Говори!
— Не смею, великий!
— Тебя послали не с тем, чтобы петь мне хвалы! На то есть улемы и
суфии!
— Он высмеивал твою хромоту, великий!
— Что говорили другие?
— Они соглашались с ним, но иные остерегали хана.
— Кто?
— Бек-Ярык-оглан, Иса-бек, Актау требовали стянуть войска к Сараю до
начала весны, а ежели ты не решишься выступить, то повторить набег на
Хорезм.
— Ведают они, что я приказал уничтожить Хорезм и засеять ячменем
землю, где стоял город?
— Ведают! Но говорят, что область Хорезма сам великий Чингис завещал
потомкам Джучи и что ты не имеешь права распоряжаться этой землей.
— Кто говорил так?
— Об этом твердили все!
— Так меня не ожидают в Сарае?
— Нет, повелитель! Они решили, что тебе не перейти степь!
— Как могу я верить твоим словам?
— Моя голова в твоей власти, великий!
— Хорошо. К тому часу, когда я сотворю ишу, ты уже будешь скакать в
Самарканд. Оттуда через Хорезм направишься в Сарай с грамотою для
Али-бека. Не сможешь передать ему в руки — умри, но сперва сожги ее или
съешь. Понял? Вот, прими!
Тимур просунул тяжелый мешочек с серебряными диргемами под войлок.
Твердые мозолистые пальцы соглядатая на миг столкнулись с его рукою и тут
же хищно вцепились в кошель. Тимур поймал ускользающую длань и на минуту
сильно сжал ее, притиснув к земле.
— Ежели ты обманул меня, умрешь! — сказал он, помедлив.
— Ведаю, повелитель!
Тимур распустил пальцы и по замирающему шороху за стеной понял, что
Махмуд уже выбрался наружу.
Таких, как Махмуд, было много, они невольно проверяли один другого, и
все же вполне полагаться на их слова не стоило. Тохтамыш, вернее, его
беки, могли и передумать, мог кто-то проговориться в его войске, могли
быть ордынские соглядатаи среди его воинов. Решать будут скорость и
готовность войск. И еще весна. Ежели земля раскиснет из-за дождей, конница
не пройдет, и тогда придется возвращаться назад. Пусть сейид Береке день и
ночь молит Аллаха о снисхождении! В конце концов Тохтамыша с его
постоянными ударами в спину надо остановить!
Глухой дробный топот копыт ползет по степи. Кажется, что дрожит сама
земля под ногами сотен тысяч коней. Ветер все не стихает, и с серого
клочкастого неба летит на землю то дождь, то снег. Кошуны идут ровною
рысью, отделенные друг от друга, развернувшись во всю ширь степи. Идет
разгонистым шагом пешая рать. На скрипучих арбах везут большие щиты,
чапары, связки копий и стрел. На поводных конях приторочены мешки с мукой,
крупой, сушеным мясом и солью. Это только со стороны кажется, что всаднику
сесть на лошадь и поехать — всего и делов! Каждый воин обязан иметь
крепкую одежду и сменную обувь. Каждый — муки и крупы на все время похода,
лук и колчан с тридцатью стрелами, саблю, налучье и щит. На двоих
всадников полагается одна заводная лошадь, на каждый десяток — палатка,
два заступа, мотыга, серп и топор, шило и сто иголок — было бы чем чинить
порванные одежду и сбрую, полмана амбарного веса веревок, одна крепкая
шкура, чтобы резать из нее ремни, и один котел. За все это отвечают
сотники и десятские конной рати.
За строевыми кошунами едут и идут мясники, пекари и повара, кузнецы,
продавцы ячменя и фруктов, сапожники — каждый со своею снастью. Лишь
банщиков с их железными передвижными банями Тимур не взял в этот поход.
Войско движется в строгом порядке, каждый знает свое место в походе и
в бою. Войско Тимура, разделенное на тумены, кошуны, десятки и сотни, с
высланными вперед и в сторону караулами — это отнюдь не нестройная толпа
всадников, способная поддаться страху и, перепутав построение, обречь себя
на разгром. За дисциплиной следит сам Джехангир, победитель народов, и
горе тому, кто нарушит его приказ!
Ненастье все не прекращалось, хотя падающая с неба вода почти съела
наст и травы начали обнажаться из-под снежных заносов. В местности
Кара-Саман Тимур приказал устроить дневку. Подтягивались отставшие,
подходила и подходила пешая рать. Отчаянно чадя едким дымом от мокрых
кизяков, трудно разгорались костры. Тимуру поставили палатку, и тотчас,
словно этого только и ждали, явился Тохтамышев посол. Тимур принял его,
сидя на возвышении из матрацев и кошм, прикрытых куском атласа. Посол —
чернобородый, гладколицый, чем-то неуловимо схожий со своим повелителем,
поклонился, не теряя достоинства, поднес ловчего сокола и девять коней,
намекая, верно, что Тимуру лучше не воевать с Ордою, а предаться отдыху и
охоте. Грамота, которую он привез, была полна уничижительных слов.
Тимур...
Поділитися у соцмережах
