Жанр: История
Государи Московские 7. Святая русь. Части 5-8.
... только разделись. Кмети пошли спать в людскую, где с трудом
выискали место на попонах, среди густо храпящих спутников своих, и, в свою
очередь, провалились в сон, а Данило Феофаныч заводил княжича в горний
покой, раздевал, укладывал, выслушивая, как тот неразборчиво сказывал
что-то, хихикал и, уже под самый конец, ясно вымолвив: <А она красивая!> -
тотчас и сразу заснул.
Покачал головою Данило, осенил лоб крестным знамением. Женились на
литвинках московские князья, и не раз, но тут... Затеет ведь Витовт новую
прю с братцем своим! Беспременно затеет! Видать по поваде! А мы? В
союзники к нему? А инако-то глянуть, быть может, и стоит иметь союз с
супротивником Ягайлы? И не придумаешь враз!
Он долго молился, стоя на коленях. Потом тоже улегся спать,
покряхтел, устраиваясь. <Завтрашний день будет труден!> - подумал про
себя, засыпая.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Утро началось высоким серебряным звуком трубы во дворе замка.
Заспавшиеся русичи торопливо умывались. Отворачиваясь друг от друга, -
соромно, да куда тут выйдешь! - пользовались ночною посудиной. Скоро вошел
холоп и, ко всеобщему облегчению, натужась, понес, полную, выплеснуть со
стены вниз.
Бояре и княжич одевались в лучшее свое платье, хотя, какие уж тут
сохранились наряды после страшного бегства из Орды! Застегивали пояса,
расчесывали кудри и бороды костяными гребнями. Скоро явившийся посланец
Витовта повел их по лестнице вниз. Иван Федоров с прочими уже были в
седлах. Подъехал, протиснувшись сквозь толпу комонных, Витовт. Прокричал
(гомон стоял, как на торжище):
- Анна велела передать! Ее дар! - И с этими словами накинул на плечи
Василия роскошный охабень, крытый переливчатым шелком. Василий было открыл
рот сказать: <нет>, но Витовт, заговорщицки подмигнув, проговорил
вполголоса: - Соня сама перешивала пуговицы для тебя! - А затем,
отстранясь, громко: - Вечером прошу всех ко мне на гостеванье!
И уж тут отказаться стало соромно, и Василий, сведя брови,
затрудненно кивнул литовскому князю, благодаря за подарок. Но Витовт,
обезоруживающе улыбнувшись, как бы и вовсе отстраняясь, отверг:
- Не меня! Не меня!
Далее говорить уже не удалось. Густою пестрою кавалькадою гости
начали покидать замковый двор.
Иван Федоров то и дело встряхивал головой, думая расправиться так со
вчерашним хмелем. От морозного воздуха слегка кружилась голова. Он скоро
устал вслушиваться в малопонятную польскую речь и совсем непонятную
немецкую и только следил, как бы не отстать от господ и не растерять
спутников. Когда выехали из ворот замка, зрелище захватило его целиком.
Разубранные кони, штандарты, павлиньи и страусовые перья на золоченых
шлемах, причудливо изукрашенных, с какими-то гребнями, не то крыльями в
навершии. Алые жупаны знати, алые мантии духовных лиц, оглушительный рев
труб, толпы народа, клики и гудящий, вибрирующий зык католических
колоколов, запертых в узорных каменных башнях костелов. Полчаса назад он
еще думал во время коронации остаться на улице, теперь же ему отчаянно
захотелось попасть внутрь, поглядеть вблизи на эту незнакомую красоту,
пусть и католическую. Данило ли узрел отчаянный взгляд кметя, княжич ли
Василий озаботил себя тем, но Ивана бояре позвали с собою внутрь собора.
Вновь случившийся рядом Витовт протащил русичей к какому-то возвышению у
одного из столпов, откуда хорошо был виден помост с тронными креслами
Ягайлы и Ядвиги, и исчез. Началась служба.
Иван то взглядывал вверх, туда, где сурово и грозно смыкались
ребристые своды и куда уходило стройное пение на незнакомой ему латыни, то
приглядывался к разодетой толпе, к монахам францисканского ордена, к
синклитикам в высоких тиарах - все было так непохоже на русское
богослужение, облитое золотом древней Византии! И уже когда шляхтичи
обнажили оружие, понял. Это была рыцарская религия, это был рыцарский
обряд, это была воинственная мораль Запада, требующая насильственного
крещения <иноверных> и воинских подвигов во славу Христа. Подумавши так,
вспомнил изографа, с коим сидел у костра в канун сражения на Дону, и вдруг
ощутил всю безмерность отстояния папского Рима от православной Руси. Не
будет этого у нас, и быть не должно! Ни виселиц во дворе замка, ни пышных
рыцарских турниров, ни гербов, ни спеси, ни гордости, ибо наши люди идут
умирать за Родину, именно умирать, надевая чистые рубахи, а совсем не за
воинской славою... И только так, только по-нашему и возможно побеждать
скопища кочевников, накатывающиеся на Русь раз за разом из просторов
Дикого поля! А красиво было! И это, при чтении Евангелия, обнаженное
оружие шляхты, - красиво! И эти пестрые штаны, и золото снятых перед самою
церковью шлемов, и штандарты, гербы, попоны, и перья на шлемах, на мордах
коней - красиво! И так захотелось вдруг, чтобы это расписное и
раззолоченное воинство вышло в степь, и услышало, как гудит земля под
тысячами копыт татарской конницы... Устоят? Ой ли! Но и те, степные
богатуры, замогут ли прийти в эту тесноту башен, замков и каменных улиц, в
эти горные перевалы и разливы рек? Не выдержавши, он пробормотал
вполголоса; <Этих бы на Дон!> Данило Феофаныч повел глазом, значительно
поднял бровь, медленно кивнул головой. Соседи-поляки недовольно
заоглядывались на Ивана, и он вовремя прикусил язык.
В церкви повисла звенящая тишина. Ягайло, поднявшись с трона,
медленно, отчетисто, по-русски приносил клятву: крестить Литву, исполнить
все условия Краковского договора. Толмачи тотчас повторяли слова
литовского великого князя по-польски, по-немецки и по-латыни. Шляхтичи
зашевелились, легким шумом одобряя слова литовского великого князя.
Ягайлу подвели к алтарю. Массивно-торжественный Бодзанта поднял с
алтаря засверкавшую всеми гранями своими корону. Ягайло опустился на одно
колено и склонил голову.
Ядвига с трона, не шевелясь, наблюдала за обрядом, почти
неправдоподобная в своих струящихся шелках: в блеске короны и игольчато
окружившем ее белое, почти неживое прекрасное лицо воротнике, чем-то
напоминавшем позднейшую испанскую моду. И вот он подымается по ступеням!
Уже в короне. Езус Христос, аве Мария! Ведь он улыбается, криво, пускай
неуверенно, но он улыбается своим длинным лицом! Хозяин! Ее господин с
этого дня! С легкою дрожью плененной птицы Ядвига бросила взор туда, где,
в толпе дам, замерла мать литовского короля, Ульяния, и неотрывно смотрит
теперь на торжество своего сына... Господи! Дай силы выстоять! Дай силы
принять все и не сойти с ума!
Ягайло садится рядом с нею на трон. Он, кажется, стал даже ростом
выше, и, действительно, в короне, усыпанной самоцветами, его лицо, лицо
<литовского простака>, приобрело недостававшую ему важность... Так ли
прост, как говорят, этот литвин, нынешний польский король,
Владислав-Ягайло?
...В день, когда это происходит, отвергнутый Вильгельм въезжал в
ворота Вены. Они никогда больше не встречались с Ядвигою, о чем позже врал
Гневош из Далевиц, и горестное прощальное письмо ее к своему нареченному
было, действительно, последним.
После многочасового церковного бдения едва ли не у всех московитов
было одно лишь желание: добраться до лавки и до стола со снедью. Однако
Витовт и тут упредил их желания, заворотивши всю кавалькаду русичей к себе
на пир. Приглашение было принято тем с большею охотой, что русичи,
проглотив утром натощак по кусочку прежде освященных даров, до сих пор еще
ничего не ели. Данило Феофаныч, когда расстались с занедужившим батюшкою,
почел нужным захватить с собою освященные просфоры: невесть, найдется ли
еще православный священник в этой басурманской стране!
Скоро с шумом, гомоном, смехом - измаялись, кто в соборе, кто
снаружи, ожидаючи, - ввалились в немецкое жило. Прихожая сразу наполнилась
шумом и гомоном. Как-то не заметилось малое количество прислуги и
отсутствие иных гостей. Витовт явно, принимая русичей, не хотел лишней
огласки. Сели за два стола: бояре и княжич с Витовтом, его супругою и
дочерью за один, прочие - за второй, впрочем, столь же изобильно
уставленный печеной и вареною снедью. Кабан, уха, разварная рыба, сочиво,
каши и пироги в сопровождении пива и твореного меду (было, впрочем, и
фряжское вино, но - на боярском столе).
Русичи въелись. Первые полчаса за столом царило сосредоточенное
молчание. Там уже начинали отваливать от чаш и тарелей, отирать кто
платом, кто рукавом взопревшие лица, чаще прикладывались к меду,
затеивался разговор. Приглашенные Витовтом литвины-музыканты завели
веселую. Прислушавшись к вроде бы схожему напеву струн, Остей решительно
вылез из-за стола. Перемигнувшись, Данилов стремянный взял домру из рук
одного из литвинов, перебрал струны. Литвины, недолго послушав,
пристроились к нему и - грянули. Остей пошел мелкою выступкой, потом
ахнул, молодецки ударив каблуками в пол, пошел вприсядку да кругом, так
что полы кафтана разлетались по сторонам. Из-за столов полезли прочие.
Остей, с низким поклоном, вызвал на пляс княгиню Анну. Та, не чинясь,
пошла - поплыла по горнице, взмахивая долгими рукавами, а Остей, отступая,
шел перед ней заковыристою присядкою, то вертелся волчком, то взлетал, и
кончил тем, что вскочил на стол и ловко прошелся меж блюд со снедью в
своих береженых, почитай, тут только и надеванных впервые, с загнутыми
носами, зеленых тимовых, изузоренных разноличными шелками и жемчугом, с
красными каблуками сапогах. Не пролив и не разбивши никоторой посудины,
соколом спорхнул со стола на пол, пальцами коснувшись половиц, закружился
вихрем, и уже под общий одобрительный шум остоялся, поклонясь хозяйке в
пояс, и, отирая платом чело, повалился на лавку. Тут уж - хочешь не хочешь
- пришло вылезать и другим. Прошелся Иван, на пару с Тимохой, и наконец,
решительно отмотнув головою, вылез сам княжич Василий, вызвал Соню.
Девушка выплыла, с гордым прищуром взглядывая на русского княжича. Иван
перепугался даже, но Василий тут не ударил лицом в грязь. Не пытаясь
переплясать Остея, прошел дробною мужскою выступкой, взглядывая в глаза
княжне, откачнулся, легко перешел вприсядку и вдруг, почти опрокидываясь
на спину, изобразил выученную им в Орде монгольскую лежачую пляску,
удививши умением своим и княжну, и литвинов-музыкантов.
Наплясавшись, пели. Пели сами, слушали литовское пение. Снова пили,
ели сладкое печенье, дивились конфетам, однако, распробовав, одобрили и
эту иноземную снедь. Разгоряченные вином, почти позабыв о сословных
различиях, обнимались и спорили, возвращаясь к виденному в соборе.
- Ты, князь, хоша до нас и добр, а тоже веру православную сменил,
гляди-ко! Ну, добро, Ягайло, он уж теперь польский король! А тоже ноне
почнет Литву крестить, а православных-то как же? Перекрещивать али
утеснять? О наших речи не было, баешь? Поведут речь! Однояк, другояк, а
почнут и наших нудить в ихнюю латынскую веру! Помысли, князь! Подумай
умом! Путем помысли!
Витовт слушал, слегка досадуя: и эти тоже! Сами-то, почитай, в плену,
из Орды ушли убегом, в Константинополе черт те что, император под турками,
а они тоже - <вера!> Да пущай папа с католиками примет правую веру, дак и
я не умедлю тем часом! Но не говорил ничего. Не затем звал и не того чаял.
Сам краем глаза наблюдал <молодых>, как окрестил уже Василия с Соней.
Кажись, обратала молодца! Эвон, как дружно сидят и воркуют промежду собой!
В углу боярин Андрей, решая вечный философский спор, толковал Остею:
- Что почесть лучшим? Скажем, нравится тебе жупан или там кунтуш! Ты
уже летник или охабень почтешь худшими. Штаны вон цветные - срамота! А им
красиво кажет! Ты себе камянны хоромы выстроишь? Нет! Загинешь ты в
каменных хоромах, от одной сырости той, у нас-то, на Руси!
- А тут и не сыро, бают, тепло у их!
- То-то, што тепло!
Разгоряченный хмелем оружничий кричал за соседним столом:
- У нас богатый людин жертвует на церковь, а не засевает поле
золотыми! А хошь и серебром! Да, тоже есь! Да, всяки есь людие! А токмо
никто у нас мотовство в добродетель еще не возвел и не бает, што по-Божьи
деет, егда народное добро тратит на утехи плотские! У нас боярин чем
богат? Оружием! Коньми, кметями - то все для ради обороны родной земли
надобно! Ну, в праздники наденет дорогой охабень, дак и смерд, поди, вона,
женка иная: в жемчугах и парче, боярыне не уступит! А все одно: крошки со
стола - в рот! Куска хлеба не кинем наземь! А ежели когда с нами такое
содеет - пропадем!
Казначей с несколькими кметями обсели Александра Минича, тут шел
разговор о воспитании:
- Нет, ты посуди сам! Ежели у их отрока малого из шляхетского роду за
рубеж, ко франкам там, тевтонам али фрягам отошлют, и он в ихнем знатном
доме пажом, слугою, по-нашему, несколько летов прослужит, а после
оруженосцем у рыцаря тово, еще летов семь - десять, дак и речь родную
забудет, поди! Уже не станет и знать, как в родимой-то Польше еговые
смерды живут! А после цепь золотую на шею взденет, ежели стал рыцарем, да
золотыми поля будет засевать али там, по посольскому делу, драгие камни с
платья терять понарошку: подбирайте, мол! Видели мы, как ихние простые
паненки-то живут, серебра и того нету в доме! Коли б знатный...
- У нас...
- Ты погоди, у нас! И у нас большие бояра в золоте да в самоцветах,
дак за рубеж нейдет богачество то, у себя и остаетси! А тут он, положим,
где <теряет> драгие камни-то? В Риме! Где золотом сорит? В Париже там, в
Неаполе али в каких немецких градах! Богачество-то и утекат из страны! И
знать ихня, коли там воспитана, своих-то не больно и любит! По то они и
немецкого короля держали! Ну, не немецкого, угорского, фряжского, скажем -
одна суть! Уж набольший-то в государстви должон быти из своих! Ему землю
боронить, смердов пасти, штоб не истерялись вконец, а не золотом сорить по
Парижам! Нет, ты с нами посиди, наших щей поешь, тогда и мы тебя полюбим!
- Ягайлу-то, однако, утеснили в правах!
- Дак и добро? Для кого добро? Для той же великой шляхты! А для
государства должон быти единый глава. Скажет - сполняй! Иначе земле разор!
Досыти навидались, как князья резались у нас, а татары пришли, и где те
прегордые вельможи? Как тараканы попрятались по щелям! У их тут не понять
што, а нам без сильной власти нельзя никак! Без того мигом у нас не те,
дак другие и землю отберут! Дань данью, а там и последних животов лишиться
придет!
- Владыки Алексия нету, Митрий-князь без ево...
- А што князь Митрий? Обиходлив, прост, хозяин! Я князя нашего, как
тебя, не по раз зрел и баял с им однова... Простой! И в деле строг! Ето уж
князю надобно, не то и мы враз на шею сядем! Нет, наша жисть не в пример
лучше ихней! И попы у их, почто безбрачны? Токмо веселых женок около себя
плодят! Един соблазн!
- Ну, ты всех-то...
- А што, хошь и не всех! Плоть-то, она всяко своего просит!
Витовт слушал, не прерывая. Упрямцы эти русичи! Ничего не понимают и
понять не хотят. Теперь спор завели о вере, чья лучше. Орденские рыцари
вот уже второй век доказывают превосходство своей веры мечами! Не будешь
сильным, не станут и слушать тебя, будь хоть четырежды прав!
А за столом в это время в самом деле затеялся спор о вере.
Сотрапезники, по-русски, вполпьяна, сбиваясь с мысли и гневая, уже орали,
мало слушая друг друга, и хорошо, что предусмотрительный Витовт не
пригласил поляков или кого из литовских князей!
Поминали и Папу римского, и опять виселицы во дворах панов, и то,
что, попав под Польшу, Червонная Русь испытает досыти лиха, и про прежние
утеснения православных, кто-то вспомнил даже Магнусов крестовый поход,
досталось и грекам, василевсу, что согласил на унию, всем прочим, что
предали Кантакузина, а теперь сами лижут сапоги туркам... И что
расстройство дел в русской митрополии от греков, и что латиняне предали
заветы Христа, - словом, досыти было говорено верного и неверного.
Сам Данило Феофаныч, когда завели о церковных делах, возвысил голос,
сказавши веско:
- Числят себя наместниками Святого Петра, а Петр в Риме и не был
вовсе! Евсевий путает, пишет с чужих слов, да не в том суть! А в том, как
уж сам Христос отвергся земного царства, рек: <Отойди от меня, Сатана!> -
так тому и быть надлежит! Соборно штоб! Как у нас, в православии! А папа
ихний похотел быти царем земным, заместившим царя небесного! Отселе и
ереси, и соблазн, и черные мессы, и всякая иная неподобь! По то и
умствуют, и тот, небесный, мир строют по образцу мира земного. Опять
соблазн! Владыко Алексий говорил не единожды, что ежели отвергают себя от
духовного приятия Бога, не ищут обожения и света Фаворского бегут, яко
Варлаам в споре с Акиндином и Паламою, то и остается умственность, кою и
от Лукавого возможно принять! Возвысили власть земную и отверглись
небесного озарения! Кто скажет, не сам ли Сатана подсказывает им сии
умствования, не озаренные светом Фавора? В церкви Божьей нет ни больших,
ни малых. Они же даже Триединого разделили, противопоставивши сына отцу! И
всех людинов такожде, поряду! Даже и в причастии тела Христова не равны
суть у их миряне с духовными. А не единые ли дети нашего Небесного Отца? И
какая иная проистечет из сего неподобь? Умствуя, возможно и Господа
отринуть, и возгордиться паче Господа самого! Поставив и объявив смертного
Папу наместником Божиим на земле, содеяли они первый шаг к неверию! И
ныне, с умалением греческой церкви, нам, русичам, надлежит сохранить и
пронести в чистоте и смирении веры истинные заветы Христа! На нас смотрит
Господь и от нас ждет подвигов духовных!
За столами загалдели разом:
- Все одно от нас!
- Согрешая, погибнем!
- Тохтамыш и не взял бы Москвы!
- А Литва?
- А ты, Витовт? Тебе ить жить с православными, католики тебя погубят!
Подумай!
- Покайся, тово!
- И еще спросить: от Бога ли али от дьявола нынешнее латынское
крещение Литвы? Литва, почитай, православная! Русичи - все, а и литвинов
половина никак!
- Мало нас...
- Не в силе Бог, а в правде! С верою всегда побеждала святая Русь! На
Дону стояли с верою и выстояли! А Москву от безверия сдали!
- Проще рещи: от пиянства!
- И оно от безверия! Татары под городом, дак ты не пей, тово, а
молись! Сказано дедами: верного за грех сугубо накажет Господь!
- А на Пьяне как створилось?
И опять возвысил глас старый Данило:
- Не религию, а свою земную власть тщатся утвердить католики ныне в
православных землях! И с тем не Господу служат они, а Сатане!
После сих сказанных слов шум и гам поднялись страшные. Кричали
русичи, кричали литвины... Один лишь Василий, уединясь с Софьей
Витовтовной, не принимал участия в богословском споре. Меж ними теперь шла
иная беседа - из улыбок и междометий, рассеянных слов и вздохов, нечаянных
касании рук и жаркого дыхания подступающей бури чувств, которая уже
охватывала Василия и понемногу начинала затягивать литовскую княжну.
- А ты бы смог переменить веру на римскую? - спрашивала она, вскинув
бровь.
Василий раздул ноздри, гордо отмотнул головой, встряхнувши кудрями:
- Я князь православной страны! - вымолвил, на миг забыв даже про свою
влюбленность в Софью. - Веру не меняют, как и Родину! - И смолк.
Ягайло нынче переменил и то, и другое, а ее батюшка, Витовт,
крестился в третий раз и как раз в римскую веру. Он подозрительно глянул
на девушку. Она, сверкнувши взором, уже хотела было спросить: <А ради
меня?!> - и прикусила язык. Поняла, что он ответит ей и что воспоследует
затем. Софья была хорошей ученицей своего родителя! Вместо того,
коснувшись пальчиками его руки, сказала:
- Прости, княжич! Не помыслила путем!
Он посопел, сдвинув брови, не ведая, гневать ли ему далее. Но Софья и
тут поняла и, щадя самолюбие Василия, перевела речь, вопросив о королеве:
согласен ли он, что Ядвига красавица, каких поискать?
- В соборе на троне сидела словно каменная. Ни в губах крови! -
отмолвил он и, поднявши взор, решась, словно в воду, домолвил: - Ты милей!
Оба замолкли, держась за руки. Анна со значением глянула на дочерь и
мужа, внимательноглазый Витовт склонил голову: мол, все идет, как должно,
жена!
А за столом все еще спорили, потом вновь запели хором.
Ежели даже Ягайло порешит удержать у себя Василия, - прикидывал меж
тем Витовт. - Да нет! У князя Дмитрия это не единственный сын! Овчинка
выделки не стоит... Ну, а тогда... Соню, конечно, надобно будет крестить в
православие, тут и слова нет... Нет, не решится Ягайло на таковую пакость!
Да и не до того ему нынче!
Скоро, однако, Витовту пришлось узнать, что двоюродному брату очень и
очень <до того>.
Вечером, проводив наконец русичей, он сидел порядком-таки
опустошенный, мрачно глядя перед собой. На миг все его затеи показались
Витовту бессильным метанием перед властью иной, давящей и подавляющей
силы, и он позавидовал этим русичам, так несомненно уверенным в
превосходстве себя самих и своей веры над всем этим каменным и пышным
великолепием католического Запада...
Соня вошла неслышная, потерлась щекой о его руку.
- Ну как? - спросил, чтобы только спросить.
- Сегодня московский княжич показал княжеский норов! - возразила
княжна. - Когда я спросила, не переменит ли веру, надулся как индюк! Вера,
мол, одна, как родина, и ее не меняют! Едва меня не оттолкнул...
- По нраву тебе московит? - вопросил. Хотел сказать <по люби>, да не
повернулся язык. Дочь промолчала, поглядев затуманенным взглядом куда-то
вдаль.
- Еще не знаю! - отмолвила после долгого раздумья. Витовт молча
привлек дочь к себе. Любил ее, иногда, чувствовал, паче, чем сыновей, из
которых пока еще не ведал, что получится. Слишком просты, бесхитростны
были оба! Высказал задумчиво:
- Лишь бы он тебя полюбил! (Такого вот сыновьям не скажешь, а Соня -
поймет!)
Дочь продолжала ласкаться к отцу как кошка, покусывая ему пальцы.
- Я тебя люблю!
У Витовта дрогнули губы, рука невольно прошлась по затылку и плечам
дочери. Внизу убирали остатки пиршества, отмывали полы и лавки, слышно
было, как Анна распоряжается слугами.
Нравились ему высокие, с резными спинками, немецкие стулья, нравились
даже такие вот, низкие, под кровлей, с окошком, сделанным в самой кровле,
верхние горенки в немецких домах! Как досадно, что не его пригласили паны
на польский трон! А Анна? Дети? А! - отмахнулся мысленно. - Все можно бы
было устроить... Удастся ли хотя теперь выпихнуть дорогого братца вон из
Литвы? С московскою помочью, возможно, и удастся! Хотя бы Троки, город и
замок отцов, получить!
Русичи чем-то напомнили ему дом, Вильну, своих литвинов...
Вешают! Да, вешают! А в Литве он и не вешает даже, приказывает
вешаться и - исполняют! Князев суд... Баловство одно у их, на Руси! Смерды
с господами за одним столом... Спорят о вере! У католиков не поспоришь!
И готические уходящие ввысь своды, каменные ребра арок, пучки колонн
нравились ему! И рыцарские замки нравились! Там у них, у рыцарей, в
Мариенвердене, слишком остро ощущал он свою недостаточность. Отсюда были и
варварская роскошь одежд, и причудливые вызолоченные доспехи, и щедрость,
подчас превосходящая всякую меру, щедрость в голодающей, разоренной
ежегодными набегами немцев Литве... Витовт был в душе западник, это и
погубило впоследствии все его дело.
Буйство русичей (так называла этот пир и ведшиеся на нем разговоры
стоустая сплетня) каким-то образом стало широко известно уже на другой
день. О том шептались за спинами ничего не подозревавших московитов,
многие из которых, проспавшись, уже и не помнили толком, о чем шла речь.
Об том судили и рядили во дворце и особенно в монастырях и церкви. Даже в
секретный разговор сановного гостя францисканского аббатства с
архиепископом гнезненским, разговор, собственно говоря, посвященный другим
вопросам, вклинилась <русская тема>, как об этом можно было узнать из
отрывков беседы приезжего гостя с польским архипастырем.
Прогуливаясь по галерее, высокий, мощного сложения Бодзанта
наклонялся, начиная семенить, приникал ухом, дабы не пропустить негромких
слов спутника своего, просто и даже бедно облаченного, в сандалиях на босу
ногу, с сухим востроносым лицом, прочерченным твердыми морщинами, лицом
человека, уверенного в себе и, паче того, преданного идее до растворения
своего <я> в категориях долженствования. Под каменными сводами монастыря в
этот час было пустынно, но и невзирая на то, сухощавый прелат говорил
нарочито негромко, ибо беседа не предназначалась ни для чьих посторонних
ушей.
- ...Католическая церковь больна, серьезно больна! - говорил
незнакомый нам приезжий минорит. - Немыслимое наличие двух пап, вносящее
соблазн в сердца черни, роскошь епископов, увы, и ваша, святой отец,
излишняя, скажем так, забота о земном и суетном, все это, да! Да! Ведомо и
разорение ваших поместий нищею шляхтой, и прочее, в чем выразилось
непочтение к сану архиепископа гнезненского, верховного архипастыря
Польши, прискорбное непочтение!
Увы, и похождения покойного Завиши, соблазнительные тем более, что
сей был близким поверенным старой королевы Елизаветы. Да! Да! Знаю и это!
Николай из Оссолина мертв, и с не
...Поділитися у соцмережах
