Жанр: История
Государи Московские 7. Святая русь. Части 5-8.
... конской головы, за княжичем и
боярином следовали их стремянные, затем боярин Ондрей и дорожный воевода
княжича Никанор, а уже потом Иван Федоров с прочими кметями и уже за ними
- холопы, тут только вновь отступившие на свое холопье место. А на крыльце
стоял уже, встречая наследника московского престола и приветливо улыбаясь
в вислые усы, сам воевода Петр.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
1386-й год, в самом начале которого Василий оказался у Волошского,
или Мултанского, воеводы Петра, был годом важнейших перемен на славянском
востоке Европы. В начале года совершилось объединение Польши с Литвой,
знаменитая Кревская уния, закрепленная женитьбою литовского великого князя
Ягайлы на польской королеве Ядвиге, с последующим обращением Литвы в
католичество.
Это было последней великой победой католицизма в его упорном
наступлении на Восток, против православных, <схизматиков>, ибо девять
десятых населения тогдашней Литвы составляли именно православные: русичи и
обращенные в православие литвины.
На Руси этот год начинался сравнительно тихо. Замирившись с Олегом и
тем развязав себе руки на южных рубежах княжества. Дмитрий готовил на
осень поход на Новгород. Обид накопилось немало, по прежним набегам на
Волгу, с разорением русских городов Костромы и Нижнего, но, главное, казне
великокняжеской трагически не хватало серебра. Восемь тыщ ордынского долгу
висели камнем на шее московского князя, и взять их, не разоряя вконец
своих смердов, не можно было ни с кого, кроме Господина Великого
Новгорода. В этом была истинная причина готовящейся войны.
Церковные дела также вовсе разладились. Нынче из Нижнего архимандрит
Печерский Ефросин пошел ставиться на епископию прямо в Царьград. Великий
князь вновь посылал Федора Симоновского в тот же Царьград: <О управлении
митрополии Владимирской>. Княжество пребывало без верховного пастыря, что
было особенно гибельно перед лицом восставших ересей и латынской угрозы.
Отпуская Федора, Дмитрий был особенно хмур. В Смоленске снова бушевал
мор, на этот раз пришедший с Запада, из Польши. Боялись, что мор доберется
и до Москвы. Андрей Ольгердович Полоцкий устремился на Запад возвращать
отчий Полоцкий стол, по слухам - в союзе с орденскими немцами. С ним ушли
значительные литовские силы, до того служившие Москве. В боярах вновь
разгорались нестроения. Федора Свибла открыто обвиняли в военных неудачах
и давешних ссорах с Рязанью,
- Я, што ль, един был за войну с Олегом? От тамошних сел, от полей
хлебородных никоторый из вас рук не отводил! - кричал Свибл в думе княжой.
- Хлеб - сила! На хлебе грады стоят! Не в ентом же песке да глине век
ковыряться! Олег николи того не осилит, што мы заможем! Ну, не сдюжили
воеводы наши, дак в бранях еще и не то быват! За кажну неудачу казнить,
дак и все мы тута в железа сядем!
Кричал яро, брызгая слюною, и был вроде прав... Дмитрий, дав боярам
еще поспорить, утишил собрание, перевел речь на Новгород.
Нынешнего, хмурого князя своего бояре побаивались. Невесть что у него
на уме! О бегстве Василия из Орды знали уже все, но где он, может, схвачен
да и всажен куда в узилище? Не ведал никто. Не ведал того и сам князь, не
мог ничем утешить и захлопотанную Евдокию. Прихватывало сердце, порою
становило трудно дышать. Но князь, словно старый матерый медведь, все так
же упорно, может, и еще упорнее, чем прежде, восстанавливал свое
порушенное княжество.
Тохтамышев погром многому научил Дмитрия. Потому и в дела церковные
вникал сугубо. О переменах литовских, тревожных зело, вести уже дошли.
Чуялось, что католики и на том не остановят. Потому и с Пименом надобно
было решать скорее, потому и Федор Симоновский был посылаем в Царьград.
Федор, простясь с князем, отправился к дяде, в Троицкую пустынь, за
благословением. Ехал в тряской открытой бричке, отчужденно озирая еловые и
сосновые боры и хороводы берез, выбежавших на глядень, к самой дороге.
Мысленно уже ехал по Месе, среди разноплеменных толп великого города,
направляясь к Софии. После смерти Дионисия Суздальского все осложнилось
невероятно, понеже великий князь по-прежнему не желал видеть Киприана.
Сергий, когда Федор постучал в келью наставника, читал. Отложив
тяжелую книгу в <досках>, обтянутых кожею (жития старцев египетских),
пошел открывать. Племяннику не удивил, верно, знал, что тот приедет к
нему. Внимательно слушал взволнованный рассказ Федора, кивал чему-то
своему, познанному в тиши монастырской.
- Моя жизнь проходит! - сказал, - чаю, и великому князю не много
осталось летов. Грядут иные вслед нас, и время иное грядет! Княжич Василий
жив, я бы почуял иное. А с Пименом... Одно реку, не полюби мне то, что
творится там, на латынском Западе! Не полюби и дела Цареградские. И ты
будь осторожен тамо! Подходит время, когда православие некому станет
хранить, кроме Руси. Это наш крест и наша земная стезя. Нас всех, всех
русичей! Егда изменим тому - пропадем!
Все это было известно и душепонятно Федору, и поразили не слова, а
то, как они были сказаны. Дядя точно завещание прочитал.
Федор вспомнил, что совсем недавно окончил свои дни Михей, верный
спутник Сергия на протяжении долгих лет. Не с того ли дядя так скорбен?
Но Сергий не был скорбен, скорее, задумчив. Смерть, даже близких, не
страшила его. Смерть была обязательным переходом в иной, лучший мир.
Оберегать и пестовать надобно было тех, кто оставался здесь, в этом мире,
по сю сторону ворот райских, тех, кто еще был в пути. Племянник Федор был
еще в пути. В пути, но уже в самом конце дороги жизни, был и он сам,
радонежский игумен Сергий. И сейчас, прислушиваясь к себе, Сергий отмечал
движение времени, судил и поверял свою жизнь, приуготовляя ее к отшествию
в иной мир.
Федору вдруг так мучительно, со сладкою безнадежностью, захотелось
пасть в объятия наставника и выплакаться у него на груди. Но ударили в
било. Сергий встал, принял от Федора свой посох и задержал на племяннике
свой загадочный, глубинный взор:
- И труды, и муки, чадо, ти предстоят! И будь паки тверд, яко камень,
адамантом зовомый, ибо не на мне, но на тебе теперь судьба православия! И
помни, что зло побораемо, но одолевать его надобно непрестанно, вновь и
вновь, не уставая в бореньях!
Сергий медленно, легко улыбнулся, и Федор, минуту назад готовый
зарыдать, почуял нежданный прилив душевных сил. Дядя был прав, опять прав!
Не надобно было ни рыдать, ни бросаться на грудь наставника, и ничего
иного, что творят обычные люди в рассеянии и расстройстве чувств. Иноку
подобает сдержанность и сердечная твердота. И совместная молитва, на
которую они сейчас идут вместе с Сергием, больше даст его душе и
смятенному разуму, чем все метания немощной плоти.
Ударил и стал мерно и часто бить монастырский колокол. Они спустились
с крыльца, следя, как изо всех келий спешат к церкви фигуры молодых и
старых монахов, братии и послушников, нет-нет да и взглядывая украдом на
своего знаменитого игумена, к которому нынче приехал на беседу из Москвы
племянник Федор, тоже игумен и, больше того, духовник самого великого
князя.
...И еще одного не можно было допустить: чтобы новогородцы, взявшие
себе кормленым князем литвина, Патрикия Наримонтовича, отдались под власть
Литвы, а значит, теперь, когда Ягайло крестит литвинов в латынскую веру, -
под власть католического Запада!
Вот почему в поход этот были собраны все подручные князья и Дмитрий
сам шел с Владимиром Андреевичем и с полками.
Выступили в Филиппово говенье, перед самым Рождеством. Снега уже
плотно укрыли землю. Пути окрепли. Полозья саней визжали на морозном
снегу. Конница шла в облаках морозного пара, шерсть коней закуржавела от
инея. Дмитрий кутался в просторный овчинный тулуп. Ехал в открытых
санях-розвальнях, возок следовал сзади. Морозный воздух обжигал лицо, и
так весело было от белизны снегов, от сиреневой мягкости зимних небес!
Сердце ухало каждый раз, когда сани взлетали и падали на угорах. Мощный
широкогрудый коренник неутомимо работал ногами, то и дело отфыркивая снег
из ноздрей. Пристяжные красиво вились по бокам, выгибая шеи. Так бы и
ехать, неважно, куда и зачем, по этой белизне под серо-синим облачным
пологом, вдыхая морозную свежесть и чуя, как легко, невесть почему, кружит
и кружит голову и сердце неровными толчками ходит в груди!
Комонные расступались, кричали что-то приветное, пропуская княжеские
расписные с серебряною оковкою сани. Дмитрий оглядывал полки из-под низко
надвинутой бобровой шапки своей с красным бархатным верхом, по бархату
шитым речным жемчугом, изредка подымал руку в зеленой перстатой рукавице,
отделанной золотою нитью, - отвечал на приветствие кметей. Воины были в
шубах и полушубках, кони - под попонами. Наперед были загодя усланы
вестоноши очищать и топить избы для ратных, вплоть до Новогородского
рубежа.
За Торжком начались грабежи, и московские воеводы уже не унимали
ратных. Слышались мычанье и блеянье скотины, женский крик и плач детей. И
уже не можно стало любоваться красотою зимних боров. Дмитрий пересел в
возок, ехал, глядя прямо перед собою, сердито сопя.
Новогородское посольство, в лице бояр Иева Аввакумовича и Ивана
Александровича, просивших <унять меч>, но ничего толком не обещавших,
Дмитрий отослал без миру. Войска продолжали двигаться, подвергая разору
все окрест. То и дело подъезжали бояре с вестями. Новгородская рать не
выступила противу ни под Торжком, как ожидалось, ни здесь.
С холмов (Дмитрий пересел в седло, как ни отговаривали бояре)
открывались леса за лесами, деревеньки прятались в изножьях холмов, к ним
устремлялись ратные, и оттуда скоро начинали подыматься дымы пожарищ. Он
смотрел недвижимо. Земля была бедной, и грабить тут было почти нечего...
Как бы не поумирали с голоду после московского нахожденья! - отчужденно
подумал не как о своих, а все же хозяйское взыграло: велел приказать по
полкам, чтобы жгли помене хором, не баловали!
Конь, оступясь и вздрагивая, спускался с холма, одолевал новый
подъем, и все повторялось снова. И снова то там, то тут подымались дымы
пожаров.
Полки уже начинали переходить Мсту, так и не встретив противника,
когда в стан великого князя прибыл новогородский архиепископ Алексий.
Новогородский владыка, вылезая из возка, внимательно и недобро
оглядывал московский стан: разъезженный снег в моче и навозе, проходящие
рысью конные дружины оружных московитов, разгорающиеся там и сям костры,
порушенные ограды хором, ряды временных коновязей, и ту деловую, настырную
суету, которая всегда сопровождает движущееся войско. Он требовательно и
сурово взглянул в очи московского боярина, что озирал новогородского
владыку, чуть подрагивая усом и небрежно уперев в бок руку в перстатой
дорогой рукавице, властно поднял благословляющую длань, и укрощенный
московит неволею склонился перед ним, принимая благословение.
Новогородские бояре и житьи, сопровождавшие владыку (доселева думалось: не
допустят и до великого князя, огрубят, заберут в полон), с облегчением
спрыгивали с седел.
Серело. Короткий зимний день невестимо переходил в ночь. Подскакал и
тяжело спешился думный боярин княжой, в тяжелой, до земли, бобровой шубе
сверх пластинчатого панциря, в отороченной седым бобром шапке с алым
бархатным, чуть свисающим набок верхом. После нескольких приветственных
слов посольство повели во временную гостевую избу. Безостановочно скрипел
и хрустел снег под полозьями саней и копытами проходящей конницы, и
владыка, очутившись в дымной избе и узнавши, что великий князь примет их
только лишь из утра, непроизвольно сжал пясть в кулак. Следовало спешить,
не то московиты так и войдут без бою во всполошенный, полный слухов и
доселева не приуготовленный к обороне город!
Архиепископ Алексий был по натуре человеком еще тех, старых времен,
когда новогородские молодцы дерзали спорить с половиной мира, когда, как
свидетельствуют седые летописи в тяжелых, обтянутых кожею <досках> с
медными узорными застежками, <жуковиньями>, ставили они на престол великих
киевских князей, добывая себе грамоты на права и волю от самого великого
Ярослава, и меркантильное осторожничанье его разбогатевших и потишевших
современников зачастую претило владыке. Он не понимал, в самом деле не
понимал, почему его город, самый богатый и самый пока еще многолюдный на
Руси, должен склоняться хоть перед литовским, хоть и перед московским
великим князем, ежели сами батыевы татары дошли токмо до Игнача креста, а
оттоле повернули назад! Но истина дня сего заключалась в том, что
новогородская боярская господа скорее готова была платить (впрочем, елико
возможно, затягивая платежи), а не двигать полки для ратного спора, и ему,
архиепископу, отцу и пастырю великого города, приходило в очередной раз
договариваться о мире.
Город предлагал теперь восемь тысяч откупа за все старые шкоды.
Дмитрий, посопев (только что принимал благословение от владыки, и
возражать было пакостно), потребовал княжчин, черного бора по волости,
недоданного в прежние годы, и перемены служилого князя. Владыка Алексий и
бояре начали торговлю. Князь сидел в походном креслице, большой, тяжелый,
с нездорово оплывшим лицом, и не уступал. Безрезультатные переговоры
длились до полудня, и когда владыка Алексий покинул наконец избу великого
князя, он увидел, как вереницы московских ратей густо идут и идут по льду
Мсты, перебираясь на ту сторону. Дело решали, по-видимому, уже не часы -
мгновения. Город был отсюда в пятнадцати верстах. Алексий молча и тяжело
положил руку на плечо посадничья сына Клементья Василича (подумалось: этот
храбрее иных!) и громко, для сопровождающего их московского боярина,
повелел:
- Поскачешь в Новгород! Яви Совету предложенья Великого князя! Да
помыслят! - Помолчав, добавил, незаметно сжимая плечо Клементия: - Зайди
за грамотою!
В тесном покое временных посольских хором, глазами удалив служек,
высказал вполголоса, но твердо:
- Скачи опрометью! Надобно опередить московита! Пусть ся готовят к
приступу! Вот тебе мой перстень с именною печатью: бояре поймут!
И, не давая тому раскрыть рта, быстро благословляя, повторил
повелительно:
- Скачи!
Клементий прибыл вовремя. Город, доселе надеявшийся откупиться от
великого князя серебром, разом проснулся. Близкая беда вразумила наконец
маловеров и слабодушных. Спешно укрепляли возводимый из рубленых городень
острог, обливали водою вал, лихорадочно оборужались. Оба кормленых князя,
Патрикий Наримонтович и Роман Юрьич, с дружинами копорских князей и с
городовым ополчением к ночи выступили к Жилотугу.
И когда передовые разъезды москвичей, посланные Владимиром Андреичем,
запоказывались под Ковалевом, город уже был готов к обороне и приступу.
Владимир Андреич сам, недовольно хмурясь, озирал далекий, чуть видный
отселева город. Тускло посвечивали искорками среди серо-синей мглы купола
соборов. Там и тут подымался к небу густой дым.
- Кто повелел?! - рыкнул, разъярясь было, Серпуховский князь, досадуя
на глупую резвость московских воевод.
- Сами запалили! - отвечал подскакавший молодший. - Пригородные
монастыри жгут! Не было бы где нашим остановить!
День изгибал. В сумерках там и тут вспыхивало, виднее становило
веселое яростное пламя. Владимир Андреич, сердито перемолчав, заворотил
коня, поскакал к двоюродному брату с докладом.
Дмитрий уже по шагам в сенцах узнал воеводу. Владимир Андреич вошел
крупный, заматеревший, с решительным, обожженным морозом и ветром лицом,
на ходу отрывая и обрасывая ледяные сосульки с усов и бороды. Не блюдя
старшинства, свалился на лавку. Вдруг, непутем, подумалось: - А что,
ежели?.. - Дмитрию было в труд встать на ноги, и он, неволею, завидовал
здоровью брата. И опять с надсадною болью вспомнился сын, Василий,
безвестно погинувший в Орде. Не для его ли спасения он добивается ныне
восьми тысяч отступного с Великого Новгорода! А ежели Василия уже нет в
живых? Федька Свибл прочит в наследники Юрия... Впервые, кажется,
подумалось подозрительно о Свибле. Что смерть грядет и он смертен, как и
прочие, Дмитрий знал слишком хорошо... Не то долило! Судьба княжества,
устроение, ради которого положил без остатка жизнь свою покойный батька
Олексей, устроение, которое мог разрушить, и легко разрушить, любой, и
Федька Свибл, и даже вот он, Владимир, что сейчас жадно пьет квас из
кленовой резной братины и, откидываясь, отдуваясь, утирая горстью мокрые
бороду и усы, выговаривает наконец:
- Новогородцы ти посады жгут! И монастыри жгут округ города!
И не сразу, отвлеченный своими мыслями, соображает Дмитрий, что к
чему... Дак стало, город приходит брать осадою и приступом ратей? Ввергать
меч, с неясным при такой нуже исходом? Чуть не спросил (удержался, не
спросил!): <Мыслишь, мол, что не разобьют нашу рать тута, аки Олег Иваныч
под Рязанью?> Оскорблять брата не стоило. Сдержал вопрос, сдержал и
невольный упрек...
Братья тяжело молчали, едва ли не впервой думая каждый о своем и
поврозь. Начали входить, зарассаживались воеводы. Уже все ведали, что
Новгород приготовился к приступу и выставил рать у копаницы, за валами
Славенского конца.
Владимир, сердито глядя вбок, мимо Дмитрия, первым высказал, что
ежели до того дошло, то брать город приступом не стоит: ратных загубим и
княжчин не возьмем!
Бояре и воеводы глядели хмуро, и дружного отпора Владимиру Андреичу,
на что в глубине души надеялся Дмитрий, не последовало. Дмитрий опять
начал тяжело сопеть, что у него означало глухую обиду, но иногда и
невольное согласие с мнением большинства. Порешили к городу не приступать,
а сожидать нового новогородского посольства. Не тот уже был город, что при
Андрее Боголюбском, не те и низовцы! На то только и надея была.
В ночь новгородцы оттянули свои рати в город. Ждали владыку. Уже в
полной тьме возок Алексия протарахтел по бревенчатой мостовой Славенского
конца, направляясь к торгу и Великому мосту через Волхов.
- Едет! Придет нам в осаду сести! Всема! Всем городом! - Вести
обгоняли владычный возок.
На боярском совете владыка настоял, чтобы не уступать Великому князю.
Скликали рати из пригородов, ковали оружие. Посад глухо роптал.
На третий день по Крещении в городе начался пополох: мол, сам великий
князь со своей силою стоит у Жилотуга! Вооруженные городские смерды
заполнили вечевую площадь, прихлынули к воротам. Впрочем, посланные в
дозор конные отряды москвичей за Жилотугом не обнаружили. Невзирая на то и
пользуясь самостийным вечевым сходом, новогородцы избрали новое посольство
к великому князю: архимандрита да с ним семь попов и по пяти житьих от
конца. Убытки и так превысили все мыслимые уступки: только великих
монастырей под городом было сожжено двадцать четыре, за Плотницким концом,
за валом, пожгли все хоромы выходящих за валы улиц, да грабежи по волости,
да погибший купеческий товар в рядках, да полон, да грабежи, начавшиеся в
самом городе...
Архиепископ Алексий, не соглашавшийся на уступки, не мог, однако,
передать горожанам своей твердости, да и сами вятшие начали сомневаться и
роптать.
Новое посольство соглашалось почти на все. К прежним осьми тыщам
давали черный бор и княжчины, соглашались принять княжеского наместника на
Городец, просили лишь оставить им кормленого литовского князя, на что
Дмитрий, поворчав и погадав с боярами, согласился наконец. Большой войны с
Новгородом начинать в самом деле не стоило!..
Три тысячи, взятые с палатей Святой Софии, новогородцы доставили
великому князю немедленно. А пять тысяч положили на заволочан, поскольку
те же участвовали в походе на Волгу, и тотчас послали выборных брать то
серебро с Заволочья. Сколько здесь было справедливости, а сколько
лукавства - выехать за счет окраин, свалив свои шкоды на двинян, - судить
не будем.
Получивши часть откупа, удоволенный Дмитрий, так и не побывав в
Новгороде, от Ямен повернул рати назад.
Лежал в возке, укрытый курчавым ордынским тулупом, морщась на всех
выбоинах пути и с горем понимая, что самому ничего этого не надобно. Нужна
Овдотья, к четвертому десятку лет вошедшая в полную женскую силу, нужна
теплая, хорошо вытопленная горница, нужно получить хоть какую весточку от
сына Василия - жив ли хотя? А это все - и серебро, и укрощенный Новгород,
и упорно собираемые под руку мелкие князья и княжества, Белоозеро,
Галицкие и Ростовские волости, и трудный мир с Олегом, и нынешнее одоление
новогородцев, и даже предстоящий брак Сонюшки с Федором Ольговичем (И к
добру! Не в Литву поганую, а на Рязань, рядом! Станет хоть повидать дочерь
когда!) - все это надобно было уже не ему - княжеству, земле! Тем, еще не
рожденным, русичам, которые придут вослед, когда его, Дмитрия, как и его
верной Дунюшки, уже не будет в живых. Сейчас как никогда чуял он величие
веры над бренностью жизни человеческой и, вспоминая своего покойного
наставника <батьку Олексея>, тихо плакал, шепча слова покаянного псалма...
От красного кисловатого местного вина кружилась голова. Василий
качнулся, остоявшись в сенях. Почему надобно ехать отсюдова в Буду, а не к
себе на родину? Потому только, что воевода Петр ходит под венгерским
крулем? Да и круль ихний, Людовик, померши! Там, слышно, вдова еговая
сидит на престоле! Чепуха какая-то, бестолочь... Однако, где тут? Он
двинулся по темному переходу сеней, толкнулся в одну дверь, в другую...
Вдруг услышал свою, русскую речь, и не понял даже спервоначалу, кто
говорит, а задело, что говорили о нем и так, как никогда не говорилось ему
в лицо.
- А не убережем Василия? - спрашивал один из собеседников. - Пропадет
Москва?
- Почто! - спокойно отвечал другой голос (и теперь узнал враз и того,
и другого, первого). - Будет Юрий заместо ево!
- И Акинфичи в новую силу взойдут! - с воздыханием заключил первый
голос, путевого боярина Никанора.
И уже что там отвечал ему стремянный Данилы Феофаныча - Василий не
слыхал. В мозгу полыхнуло пожаром: Акинфичи! Не по то ли Свибл и медлил
его вызволять из Орды? Чужая душа потемки, и открещивался, бывало, когда
намекали ему, а... не ждал ли Свибл батюшкиной кончины?! Вспыхнуло и
словно ожгло. Он пьяно прошел, распахнув, расшваркнув наружные двери.
Заворотя за угол и досадливо оглядясь, нет ли каких баб поблизку,
помочился, стоя у обмазанной глиной стены... Заправляя порты, столкнулся с
выбежавшей следом прислужницей, залопотавшей что-то по-местному, отмахнул
рукой - не надо, мол!
В голове шумело, и неверно качалась земля. В Буду! И отец еще
ничегошеньки не знает о нем! (И он не знал ничего из того, что творилось
дома. И про подготовку к походу на Новгород будущею зимой, и про сам поход
уведал уже в Литве, ровно год спустя. И что сидеть ему здесь придет еще
почти два лета, и даже вытвердить польскую речь - о том тоже не ведал, не
гадал княжич Василий.) Уберегут ли? Зачем в Угорскую землю везут? - вот о
чем пьяно думалось ему теперь, когда он стоял во дворе, раскачиваясь и
ощущая на лице ласковый, почти теплый ветер, какого, кажется, никогда и не
бывает на Руси в середине зимы! За ним таки пришли, повели его вновь и под
руки к пиршественному столу, заложником чужих чьих-то, и Бог весть, добрых
ли интересов! Вдруг, мгновением, захотелось заплакать. Ну зачем, зачем он
бежал из Орды! Чтобы ехать через горы в чужую непонятную Венгрию, в Буду
ихнюю, когда ему надобно совсем в другую сторону, домой!
Вечером (голова кружилась ужасно, и поташнивало) он лежал, утонув в
перинах, и словно плыл по воздуху, отделяясь от тела своего. Лежал, летел
ли, глядя, как Данило Феофаныч снимает верхние порты, кряхтит (тоже
перебрал за гостевым столом) и, в исподнем, молится.
- Спишь? - вопрошает боярин.
- Нет еще... - тихо отвечает Василий.
- Помолился на ночь? - строго спрашивает старик.
- Помолился, дедо!
<Дедо> само как-то выговорилось у него. Сказал и замер, но старик
никак не удивил обращению, и это ободрило:
- Дедо! А почто везут-то в Угорскую землю?
- Не волен он в себе покудова, Петр-от, не осильнел! Его
воеводству-то без году неделя: второй он тут, альбо третий. И мать,
слышно, римской веры.
- Это та старуха строгая?
- Она. Мушата. При седатом сыне все ищо правит... Вера тут у их наша,
православная. Митрополию никак Филофей Коккин создавал. Ето во времена
дедушки было.
- Владыки Алексия?
- Его. Друзья были с Филофеем! Ну, так вот, а теперь прикинь: с юга
турки, вера у их Мехметова. Болгар-то уже сокрушили, почитай. Сербы устоят
ли, нет - невесть! Храбры, ратиться умеют, да князя ихнего, теперешнего,
Лазаря, не вси володетели слушают! А с Востока - татары, там - Литва, да и
те же Угры. Тут к кому ни то, а прислониться нать! И наехал княжич убеглый
из русской земли. Как быть? Не рассорить бы с Ордой! Хочет с себя свалить,
пущай, мол, иные решают! Почто в Угорскую землю везут - не ведаю! Круль
ихний, Людовик, померши. А так-то реши: у батюшки твово полного мира с
Ягайлою нет, дак, может, потому... Али католики што надумали? Чаю, и
свадьбу эту ихнюю затеяли, чтобы католикам церкву православную под себя
забрать! Ядвига-то, бают, иного любит, и жених есть у нее молоденькой, да
вишь... А Литву ноне
...Поділитися у соцмережах
