Жанр: История
Повести
... селу Домнино - вотчине Федора Никитича Романова.
- Я и Федору Никитичу привез, но тебе лучшую.
Юшка впервые получил столь дорогой подарок и стелился перед
родственником, как мог. Водил к полякам, пришедшим с посольством Льва
Сапеги. У них было чего выменять. Водил в немецкую слободу, в Чудов
монастырь, к деду своему Замятие. Замятия был объезжим головою в Белом
городе, глядел за порядком от речки Неглинной до Алексеевской башни.
Добрая служба выпала уж в преклонных "годах, и Замятня, порадев государю
сколько сил было, удалился от мира на покой.
Замятня любил внука. Но любовь его была сиволапая, свирепая.
- Выродки! Мелочь рыбья! - распалился монах, озирая внука. - До плеча
дедова не дорос, руки и те разные.
Где тебе в бой ходить? Такой, как я, наступит и не заметит, что
наступил. Отец твой ростом был с меня, да в груди узок, а уж ты - совсем
иного племени.
- Так может, и впрямь иного! - чугунные Юшкины газа снова блистали
свинцовым непроницаемым блеском.
- Ишь ты! Новый помет! Скоры от отца-матери откреститься, коли отец с
матерью не в степенях. - Взял огромными лапами внука за плечи. - Мало тебе
Отрепьевым быть? Может, в цари желаешь, как Годунов? Такй же безродный!
Так Малюты Скуратова нет с дочками. Да и сам невзрачен.
- А вот как стану царем, чего скажешь? - и зрачки пожрали черной жутью
деда и струхнувшего от подобных речей родственника. - А может, Дмитрий-то,
спасшийся, я и есть, коли на тебя не похож? Может, оттого и жили вы у
черта на куличках, чтоб меня, кровь Иоаннову, в тишине лелеять?
- Цыц! - дед пребольно шлепнул Юшку по губам. - У нас и стены слухмяны.
За такое балабольство удавят, имени не спрося... Не в глухомани ты жил,
внучок, в Москве. Здесь-то и нашел твой батюшка подсаадашный нож
проклятого литвина... Ступайте подобру-поздорову, мне на всенощную пора.
Пригнув к себе голову внука, поцеловал.
- Держитесь Романовых. На-ко тебе! - сунул горсточку монеток.
Родственника перекрестил.
- Ты на Монзу свою не спеши. Пригодишься Романовым, и они тебе
пригодятся. Нынче время на дни счет повело.
Перекрестил внука, по щеке погладил.
- Ох, Юшка! Не на саблю уповай, на умишко. Он у тебя поострей твоей
сабли. С Богом, милые мои Отрепьевы! Да не иссякнет наш корень!
Чудов монастырь в Кремле, шопотки здесь первой свежести, из царских
хором.
- Жаль, что ты от Романовых к Черкасским на службу перешел, -
посокрушался костромич.
- Одно гнездо. Князь Борис на сестре Федора Никитича женат.
Сидели в Юшкиной закуте, пили хлебное пиво, чтоб спалось крепче.
Только улеглись - грохнули выстрелы. Выскочили во двор, а там уж вся
холопская рать. Стреляли возле Романовых, факелов там было, словно вся
Москва сошлась.
Утром узнали: окольничий Михаиле Салтыков по доносу Бартенева, казначея
боярина Александра Никитича Романова, сыскал в его кладовых мешки с
кореньями; а те коренья якобы все нашептанные на злое, припасены для
царского семейства. Не от этих ли кореньев немочь у государя?
Коренья привезли к патриарху в дом, туда же всех Романовых и многих
бояр на свидетельство. Коренья из мешков повытряхнули, а они все черны, а
то и красны, будто кровь. Страшное дело!
Всех Романовых- Федора, Александра, Михаила, Ивана, Василия, с женами,
с ближними слугами взяли под стражу. За ними Черкасских, Шестуновых,
Репниных, Карповых, Сицких. Господ спрашивали со строгостью, а со слугами
не стеснялись, пытали до смерти, но ни один господ своих не оговорил.
И уже иной был слух: коренья дал Бартеневу дворецкий Семен Годунов.
Подлое дело. У царя Бориса все дела на подлости замешаны. Его добро говном
воняет.
Слуги порхают, а дело делается.
Самого страшного для Бориса - Федора Никитича - постригли в монахи с
именем Филарет, спровадили в Антиниев Сийскйй монастырь, наказав приставу
Воейкову не пускать за стены обители ни единого богомольца, чтоб писем не
было ни к Филарету, ни от Филарета. Александра Никитича отвезли к Белому
морю в Усолье Луду. Михаила - в Ныробскую волость в пермские леса, Василия
- в Яренск^ Ивана - в Пелым. Зятя Романовых Бориса Черкасского, с детьми
Федора Никитича, с пятилетним - будущим царем - на Белоозеро; жену Федора
Никитича, Ксению Ивановну, постригли в монахини с именем Марфа, кинули в
Заонежье, тещу Шестову - в Чебоксары. Всем нашли дальние места. И к
каждому приставу царь Борис писал притворные письма, прося давать узникам
покой, и чтоб'нужды им ни в чем не было.
Однако Василию Никитичу только перед смертью сняли с ног цепи, да и
Борис Черкасский, надо думать, помер тоже не от чрезмерной заботы, а
может, как раз от нее, от чрезмерной. Что гадать! Палачи русские всегда
были рады стараться. Астраханского воеводу Ивана Сицкого везли скованного
с женою и с сыном, наслаждаясь их муками.
Сгубили в темнице Александра Никитича. Может, и убили. Не стало Михаила
- тоже за год доконали. Народ приходил к тюрьме на свирелях ему играть, а
палачи за ту любовь цепи гирями утежеляли. Чтоб голова к земле, спина
колесом. Над могилою Михаила под Чердынью два кедра потом выросло.
Ночью шел дйждь, утром хлопьями валил снег, свет прибывал, и прибывало
холода. Снежинки уж не шуршали, царапались. Замерзшая трава хрустела. Юшка
чувствовал себя под черной своей рясой синим, хотя руки были как лапы у
гуся. Под кровлю бы, в тепло, на старец, у которого он был под началом,
дал ему свою серебряную чарку и повелел наполнить этой чаркою из святого
источника пятиведерную дежу.
- Плюну и уйду, - говорил себе Юшка, и сердце у него подкатывало к
горлу, а в паху щемило, так бывает в детстве, на качелях.
Прежняя жизнь, добывая умом, службой, верностью - стала прахом. Бежал
из нее, в чем был, унес один только страх. Было дело, на возу под
белугами, белугой прикидываясь, от досужих взоров хоронился. От самого
себя отказаться пришлось. Нет уж боле Юшки, есть чернец 1ригории,
постриженный на московском монастырском подворье второпях, тайком, вятским
игуменом Грифоном.
Родственник, друг деда Замятии, архимандрит суздальского
Спасо-Ефимьевского монастыря понял беглеца с полуслова, принял без вклада.
А вот забота его обернулась Гришке горьким наказанием. Наставник оказался
уж таким праведником, хоть сегодня в рай. Поглядел он на Гришку и
заплакал. Поплакав, помолился и взялся изгонять из юного инока сидевших в
нем бесов.
^"гг, ду - еще ра3 сказал себе Гришка, выплеснул тепло" воду за куст
боярышника и отправился в кабак в
Вина не пил, млел у печи, вздремывая, словно кот.
ма него поглядел долгим взглядом гревшийся сбитнем молодой, но по виду
решительный сударик, подсел
заговорил наклонясь:
- Из наших гляжу?
- Из каких это?
- Их московского холопства.
У Григория пошел холодок по спине, улыбнулся.
я чернец. Я - оставил мир и забыл страсти человеческие.
- Не бреши! Скидай черную шкурку, я тебе аленькую подарю. Ты ведь у
Черкасских жил, а я у боярина Александра...
- Не веришь ты мне,- засмеялся холоп Романовых. - Бежать навострился.
Нынче на Москве уж никого не трогают. Холопов разогнали, дворы Борис в
казну забрал, поместья доносчикам раздает. - И шепнул в самое ухо.- Мы
теперь- ночные работнички. Пойдешь со мной - не пожалеешь.
- Зипунок бы мне! - вырвалось у Григория.
- С нами не хочешь, и в монастыре, знать, худо.
- Бога боюсь. К Богу можно прийти, а уйти нельзя.
Холоп ударил Григория по плечу.
- Помню, как ты по Китай-городу хаживал впереди холопов Черкасского,
как царевых стрельцов гоняли. Мы твоей дерзости завидовали. Вот тебе
одежка. Я себе достану.
Скинул с плеча подбитую лисой ферезею, обнял:
- Чует мое сердце- встретимся. Борька-царек вспомнит еще нас, икать ему
не переикать!
И верно, много хлопот доставили Годунову оказавшиеся без службы, без
крыши, без куска хлеба многие тысячи холопов, прогнанные со дворов
опальных бояр и князей.
Предводитель их лихой человек Хлопко Косолап подошел под стены Москвы,
в большом бою царского воеводу окольничего Ивана Басманова убил до смерти.
И Москве бы не уцелеть, коли бы Хлопка не ссадила с коня дворянская сабля.
Царь Борис отступил от слова своего:
сдавшихся на милость вешал, четвертовал, глаза выкалывал. Ратью
ненавистных Романовых были для него холопы.
А чернец Григорий, уйдя из Суздаля, объявился в Галиче, в родовом
гнездовье Отрепьевых. Пожил сколь духу хватило в монастыре Иоанна Предтечи
и побежал от невыносимого захолустного житья обратно в Москву, к деду
Замятие, надеясь, что след Юшки соглядатаями Годунова потеряй навеки.
Замятия за внука похлопотал. Протопоп Евфимий, служивший в Успенском
соборе - близкий Годунову человек- поклонился архимандриту Пафнотию, и тот
принял чернеца из его сиротства в братию Чудова монастыря без вклада.
И уж тут Гришка не зевал. Имея навык письма, он поразил красотою
почерка Пафнотия, который взял его в свою келию. Чуть позже открылся еще
один талант молодого инока: сложил столь звучногласые, трогающие душу
каноны в похвалу московским чудотворцам Петру, Алексею, Ионе, что сам
патриарх заметил его и рукоположил в дьяконы. С той поры дьякон Григорий
бывал, сопровождая патриарха, в царевых палатах. Записывал речи Иова перед
Думою и речи царя.
А дальше остаются одни вопросы, на которые ответа нет и никогда не
будет.
Чего ради говорил Гришка Отрепьев кому-то из чудовской братии, что
скоро о нем все узнают, что ему быть на Москве царем? Сон ли приснился?
"Узнал" ли кто в нем царевича Дмитрия? От обиды ли на гонения на его
господ, на Романовых? От пустого ли бахвальства? Говорунов несет в
словесную круговерть без удержу, без страха, без оглядки. А может, и таил
в себе нечаянно явившуюся мысль? Ведь не чета Отрепьевым: умен, патриарх
его слушает, его словами царя наставляет. Да и царь не так уж и мудр, как
про него говорят. Все в полу-, ни одного слова твердого. Неужто не знает:
то, что в наказе вполовину, на деле уж в четверть.
И такое могло быть - завистник оболгал. Говорил де Гришка, что царь на
царстве не природный, что посадите его, Гришку, на место Бориса, будет он,
Гришка, ни в чем не хуже.
Оттого и не исполнял дьяк Смирный, родственник Отрепьева, царского
устного повеления - отправить дьякона Григория под крепкий надзор в
Кириллов Белозерский монастырь. Оттого и не исполнил, что уж больно явным
и смехотворным был навет на зеленого юнца.
Зеленый же юнец, не дожидаясь следствия и расправы, бежал. И Смирный
заплатил жизнью за неисполнение царского слова. Впрочем, Годунов и здесь
был малодушен, оставил дело без наказания. Но чуть позже наслал на дьяка
дьяков, и те насчитали на Смирного и взятки, и лихоимство. Беднягу
поставили на правеж, засекли розгами насмерть.
Лютуй не лютуй - птичка упорхнула. Исчез с лица земли Юшка, пропал и
Гришка. Зато явился перед миром искатель правды, обличитель Годунова, всех
его тайных убийств и умерщвлений, Богом спасенный от рук злодеев истинный
наследник Иоаннова престола царевич Дмитрий. Дикое известие удивило Бориса.
Царя-злодея люди терпят себе же на беду. Бог карает царя немочью
царства. То ему знак.
Парная от многоводья и большого солнца, изумрудная весна 1601 года
кончилась на самом взлете, в середине мая. Пошла морось, холодная, мелкая,
с перерывами
на ночь, а потом уж и не понять было - день или сумерки. Ни просвета в
небесах, ни единого голубого окошка.
Небо все сочилось, сочилось... Пришлось избы затапливать, о сенокосе уж
не думали. Умелые люди забивали лишнюю скотину, не дожидаясь осени. На
поля глядеть - страсть Божия, высокие места оползают жижей, низины все
залиты. Крыши соломенные и те зелены от водорослей. Десять недель лило.
В августе тьма рассеялась, и солнце принялось палить и жечь землю,
торопясь дать злакам зерно, а садам плоды. Крестьяне уж вздохнули было, но
на Успение 15 августа ударил мороз, да такой, что недозрелые плоды, падая
наземь, разбивались вдребезги, как обычные сосульки.
Такого всеобщего недорода Русская земля не знала. Хлеб все же кое-какой
был собран. Да и на гумнах, в житницах старого хлеба имелось в достатке.
Не скумекали. Озимые посеяли новым зерном, щуплым, не понимая, что жизни в
нем нет. Хлеб стал дорог. И царь Борис, чтобы облегчить участь крестьян,
уже в ноябре вернул им Юрьев день. Правда, всего лишь на год. Весною,
когда сошли снега, ужас витал над черными полями: озимые, подзадержавшиеся
со всходами осенью, так и не взошли. Кинулись яровые сеять старыми
надежными семенами из прежних, застоявшихся скирд. И тут беда! Морозы
постригли молодые всходы, и ко времени жатвы колос от колоса стоял на
лапоть и на два. А на ином поле - ничего не было.
С двенадцати денег за четверть цена поднялась до трех рублей. В
четверти двадцать четыре пуда, в казенной, правда, всего девять. Но ведь
что такое три рубля, коли за душой гроша нет.
Утром царю Борису, молившемуся в домашней церкви, доложили:
- Три солнца на небо взошло!
Борис, не говоря ни слова, поспешил на солнечную сторону Терема и через
выставленное окно глядел, как, вытягиваясь друг из друга, висят над землею
три кровавых желтка.
- О конце света возвестить? - спросил молчащего царя расторопный
стольник Мезецкий.
Царь улыбнулся молодому человеку.
- Да ведь ты вроде не Гавриил, а я, как видишь, не Бог. Поспеши к
патриарху Иову, путь молебен отслужит.
Тайно, в обычной карете, с небольшой охраной проехал по Москве, уже
излечившись от страсти быть на людях, оповещая их о безмерной своей
доброте.
Вдоль деревянного тына внутренней стены в четырех оградах были
поставлены мешки с деньгами, и шла ежедневная раздача. Неделю назад давали
по московке, теперь по две, давали любому, кто протянет руку, кому платить
за хлеб нечем.
- Не воруют ли раздатчики? - спрашивал царь доносчиков о раздатчиках.
- Воруют, - отвечали доносчики. - Созывают свою родню и дают им горстью.
- Бедные мы, бедные! - горевал царь, ибо раздатчиков кнутами били, в
тюрьмы сажали, вешали и, наконец, попросту меняли. Воровства же не убыло.
Были устроены лавки для продажи дешевого хлеба и для раздачи бесплатно.
Но и тут были свои мерзавцы.
Скупали дешевый хлеб и продавали по самой дорогой цене.
Толпы вокруг хлебных раздач сбивались чудовищные.
Лежали раздавленные толпою, лежали умирающие и уже умершие. Возле
Алексеевской башни пришлось свернуть к реке. Некий прибывший из провинции
купец привез несколько подвод хлеба, и теперь вокруг этих подвод клубилась
голодная вакханалия пожирания зерна и муки.
А на Неглинке совсем уж худая картина. Ползая на коленях, люди поедали
траву.
- Как коровы! - вырвалось у Бориса.
Он не мог смотреть на это. Он не мог смотреть на женщин. Один офицер из
иноземной его охраны рассказал ему о четырех женщинах, которые зимой
заманили к себе на двор продавца дров. Убили и положили в погреб, на лед.
Сначала они принялись за лошадь, а мужик был оставлен про запас. До него
они уже двух или трех растяп съели.
Исчезали дети. Матери были живы, а детей убывало.
И^все это была страна добрых, сердечных людей, которой он, умный и
сердечный, обещал покой и богатство.
- Государь, гляди-ко! - воскликнул стольник Мезецкий, бывший с царем в
карете.
- Лиса! - ахнул Борис. - Откуда же она?
- Да, говорят, и волки бродят! - простодушно брякнул телохранитель.
Красное, налитое лицо Бориса одрябло, стало серым.
Воротясь в Кремль, поспешил собрать Думу. Самых толковых и решительных:
бояр Трубецкого, Голицына, Салтыкова, окольничих Шереметева, Морозова,
Басманова, троих Годуновых - Дмитрия, Ивана, Семена.
- Казна пустеет, голод не убывает. Что делать? Почему нет никакого
толку от хлебных раздач? Я приказал боярам и всем монастырям продавать
хлеб по старой цене.
Почему люди мрут?
Все молчали, и тогда сказал дворецкий Семен Годунов:
- Вся Россия в Москву сбежалась. Деньги за так дают!
Хлеб за так дают!
- Надо останавливать людей! На местах кормить.
Разве я не посылаю деньги в города? В один Смоленск дадено двадцать
тысяч! И где хлеб, который должны свозить в Москву?
- Разбойники, государь, как волки вокруг стен, - признался Басманов. -
Никаких сил нет всех разогнать.
Не доходит хлеб до Москвы.
Борис Годунов закрыл глаза: вот оно его добро, злом обернулось. Дьявол
стоит за плечами. Все разумное - в глупость, золото - в прах, благородное
- в пакость.
- Нынче раздачу не уменьшать, а завтра прекратить вовсе, - сказал
Годунов и поглядел на князя Трубецкого. - Никита Романович! Тебя прошу:
прикажи приставам собирать померших. Пусть заворачивают в саван, обувают в
красные коты и хоронят в скудельницах. Все за мой государев счет... Уж
тут-то, чаю, своровать будет нечего...
Ночью к Борису пришел тот же стольник, что был утром, Мезецкий.
- Великий государь! Три луны на небе!
И Борис шел, смотрел, как с обеих сторон верной, налитой светом луны
стоят две неверные, смутные. И однако же их было три.
В Курске уродились хлеба невиданные. Везли зерно и муку с окраин
государства, купленное за рубежом. Все ометы старые были обмолочены.
Наконец-то наказаны были те, кто, скупая хлеб, собирался распухнуть от
золота. Стоимость четверти упала до десяти копеек, неимущим же хлеб давали
даром.
И все же гора добрых дел не в силах перебороть черного алмаза,
сокрытого в недрах горы. А может быть, и единой песчинки черной.
Шел 1604-й год.
Февральская поземка принесла в Москву удивительную, совсем непонятную
весть. Донские казаки побили Семена Годунова, шедшего в Астрахань.
Сдавшихся в плен стрельцов казаки отпустили с наказом:
- Борис, похититель трона! Жди нас вскоре в Москве с царевичем Дмитрием!
- Я хана жду, - сказал строго Борис. - Казакам бы о спасении русских
людей думать, а не об их побитии. То говорили вам, наверное, воры из шайки
злодея Хлопка?
- Кто его знает! - мялись стрельцы. - Не побили нас до смерти. Мы и
рады.
Борис отпустил стрельцов с миром, а вот наградить или пожаловать за
раны, за беды забыл.
Инокиню Марфу Нагую в Москву мчали так, словно позади санок след в
полынью уходил. Дорога неблизкая.
За Белоозером Выксинская пустынь, где горевала горе свое бывшая царица.
Из санок, схватя инокиню под руки, бегом потащили Борисовы слуги на
самый Верх, к самым-самым.
Стояла ночь, и топот солдатских ног был грубей лошадиного топа.
Марфу поставили к стене, между двумя паникадилами с возженными большими
свечами. Голова кружилась от дороги, кровь стучала после бега по
лестницам, но она, не ведая, зачем ее везут, по какой-такой спешности,
чувствовала в себе радость. Быть перемене. Хоть смертной, да перемене!
Ее разглядывали молча, а кто, за светом было не видно, но она подняла
голову, чтоб видели - не сломлена, ни с чем и ни в чем не согласна.
- Назови имя свое, - сказали ей наконец.
- Царица Мария.
- Марфа ты! Марфа-черница! - с позвизгом закричала на нее Мария
Григорьевна.
Нагая, подняв руку, заслонила глаза от света, чтоб увидеть змею
Малютину. И змея Бориса тоже. Вон кто до нее, черницы, нужду имеет?!
- Скажи, - голос у Бориса был озабочен, глух, - скажи, ты, прощаясь с
убиенным царевичем Дмитрием, целовала его?
Марфа сглотнула ком, она словно пролетела сквозь пол на адскую
сковородку, и каждая жилочка в теле пылала ненавистью и жаждой хоть
чем-то, хоть как-то отомстить!
- С дороги устала,- участливо сказал Борис.- Ты прости, что сразу с
дороги к нам. Утром мне будет недосуг. Посольство отправляю. Сама знаешь,
царские дела все спешные.
Он замолчал, но и Марфа молчала.
- Тебе в Новодевичьем келия приготовлена... Новодевичий ныне монастырь
из лучших усердием старицы Александры... Целовала ли Дмитрия на одре его?
- Целовала, а кого, не ведаю, - быстро сказала Марфа, понимая, что ее
приглашали сюда ради некой тайны, страшной Борису и его змеиному выводку.
- Как ты не ведаешь? - осторожно спросил Борис.
- В памяти я тогда не была. Туман стоял в глазах.
- На сына своего... мертвенького... не поглядела, что ли? - рвущимся
шепотом, выдвигаясь из тьмы, спросила Мария Григорьевна.
- Не помню.
- Тебе, может, пить хочется? - спохватился Борис.
Сам же и поднес чашу.
Марф9 отстранилась.
- Пей!
- Отравы боюсь.
- Змея! - шикнула царица Мария.
Борис отпил из чаши.
- Пей! Ты скажи, что спрашиваю, да и поезжай с Богом на новое житье.
Марфа пригубила напиток, то был вишневый мед.
Любимый ее.
"Неужто помнит?" - подумала о Борисе. - Он все помнит".
- Что же мне сказать?
- О сыне.
Она поняла: они хотят услышать о смерти. Они жаждут услышать о смерти.
- Не ведаю, - покачала головой, сияя и сверкая радостными, полными слез
глазами.- Не ведаю! Жив ли, нет...
- Но ведь он себя сам, когда в тычку играл. Сам же!..
Борис поднимал и опускал руки, торопился, отирал со лба пот.
- Не ведаю.
- Сука! - взвизгнула Мария Григорьевна. - Сука!
Выскочила из-за спины Бориса, выдернула из паникадила свечу и тыкала
пламенем Марфе в лицо, в глаза метя, в глаза!
Борис обхватил жену обеими руками, потащил, отступил от света во тьму.
15 марта 1604 года тот, кто выдавал себя за царевича Дмитрия, сына царя
Иоанна-Васильевича, был принят Сигизмундом, королем Польши, в
Краковском-королевском замке на Вавеле. После аудиенции претендент на
Московский престол заказал парадный портрет с над^ писью, чтоб никто уж не
сомневался боле, "Дмитрий Иванович, великий князь Московии 1604 г. В
возрасте своем 23". В марте сыну Ивана Грозного двадцати трех лет еще бы
не было, он родился 19 октября 1581 года. Но мог ли ребенок, которого
воспитывали втайне, в чужих людях, знать свой день рождения, когда он
имени своего настоящего не ведал?
В Москве судорожно разоблачали Самозванца. Всем пограничным воеводам
было приказано слать воеводам польским и шведским грамоты о гибели
царевича Дмитрия. И открывалось подлинное имя Самозванца - расстрига
Гришка Отрепьев.
В Польшу поехал дядя Юрия Отрепьева СмирныйОтрепьев, а за ним Посник
Огарев с письмом Годунова к Сигизмунду. "Мы дивимся, - писал царь Борис, -
каким обычаем такого вора в ваших государствах приняли и поверили ему, не
подавши к нам за верными вестями.
Хотя бы тот вор и подлинно был князь Дмитрий Углицкий, из мертвых
воскресший, то он не от законной, от седьмой жены".
Патриарх Иов отправил гонца к князю Острожскому, умоляя не помогать
расстриге.
К духовенству патриарх разослал грамоты петь молебны, прося Бога, чтоб
спас Россию от плена поганых литовских людей, не предал бы православия в
латинскую ересь.
Иов и Василий Шуйский выходили перед народом на Лобное место. Шуйский
Богом клялся, что сам погребал убиенного Дмитрия. На Русь не царевич идет,
но вор Гришка Отрепьев.
Первым предал Годунова дворянин Хрущов. Его послали уличить Отрепьева
во лжи к донским казакам. Казаки схватили царева посланца и доставили к
Дмитрию.
Хрущов при виде царевича залился слезами и пал на колени:
- Вижу Иоанна в лице твоем! Я твой слуга навеки!
С белой прядью в черной, припорошенной изморозью бороде, румяный, плечи
раздвинуты могуче, Борис Федорович сорвался, как ветер, навстречу дочери,
обнял, чмокнул в прохладные, пахнущие земляникой щеки, засмеялся от
радости, любуясь красотой, нежностью, юностью драгоценного своего чада.
- Свет глаз моих! Тишина сердца моего! Заря на белых снегах!
Повел под руку, усадил на высокий стул со скамеечкой в сторону подтопка.
- Не озябла ли? Ножки с пару не сошлись ли?
- Нет, батюшка! Я ноги под волчьим тулупом держала.
Ксения опустила ресницы, смущенная заботою, и опять глазами к отцу: уж
такой он сегодня молодой, даже морщины на лбу разгладились.
Борис Федорович не хуже Марии Григорьевны наперед знал, что человек
скажет, потому и просиял прежде Ксениных слов:
- Батюшка, Москва в колокола звонила, победу твою славила. Людям вино
давали. Все пили помногу.
Борис, как за столом, когда, раздумавшись о государском, дважды, а то и
трижды щи посолит, отошел глазами в запределье и тотчас прыснул
по-мальчишески. Глаза его собрались в щелочки, сверкали, как из норы,
помышиному.
- Побили злодея. До смерти побили. Нет его теперь, Ксюша! Господи,
Господи! Всего-то одним безумцем меньше, а жизни прибыло. О, Сергий! Твой
дом, твои молитвы спасли меня от наваждения. Ксения, милая! - Сколько же я
теперь для людей доброго сделаю! Освободил меня Бог от креста моего.
Соскочил с места, взял с золотого блюда яблоко, поднес дочери.
-Из монастырского сада. Погляди на солнце- зернышки видно. Кушай. Я
денно и нощно молился Богу и Сергию. Бог и Сергий не отринули меня.
Сам взял яблоко, откусывал с хрустом. Зубы белые, крепкие, на зависть.
- Все заботы долой! Теперь одно у меня на уме: жениха тебе найти
достойного красоты твоей, царственного твоего благородства.
У Ксении глазки сделались рассеянными, но по белому, как молоко, личику
ее пошли красные пятна. С женихами было худо. Сначала коронному гетману
Замойскому взбрело в голову породнить Годунова с Сигизмундом.
План Замойского устраивал Замойского. За Сигизмупда думали иезуиты.
Годунов, не дождавшись сватов из Варшавы, позвал Ксении в женихи
шведского принца Густава, соперника Сигизмунда. Густаву обещали Ливонию,
три русских города с Калугой. Швед, однако, попался упрямый.
Ни-православия не пожелал, ни красавицы Ксении. Отправили его в Углич, с
глаз долой.
Приехал искать руки московской царевны датский принц Иоанн. Юноша
мудрый, честный. Не судьба. Умер Иоанн от горячки.
- Я к герцогу шлезвигскому послов, придя в Москву, отправлю. Быть тебе,
Ксения, заморскою царицею - или я не царь!
Глазами сверкнул, брови сдвинул и засмеялся. И грустным стал. Все в
мгновение ока.
- Я, Ксенюшка, места себе не находил. Ведь знаю, знаю, что нет его,
Дмитрия. Не жив. Уж лет никак с тринадцать не жив. А потом... раздумаюсь.
И ничему не верю.Себя трогаю и не верю. Может быть, я не я, не Борис, не
Годунов, не царь. Этак вот трогаю себя, а то в зеркало гляжусь... Как на
духу тебе скажу. Перед самым богомольем... Поглядел в зеркало, а меня там
нет. Это я тебе только, умнице моей.
И улыбнулся, погл
...Закладка в соц.сетях
