Жанр: История
Биография, творчество
...о преданию, было с Ромулом, когда он из царя превратился в
тирана. Они полагали, что их дело, как и дело с Ромулом, совершенное к тому
же в сенате, будет принято не как злодеяние, но как подвиг за отечество,
предпринятый для общего блага, гарантирует их безопасность со стороны
войска Цезаря, и честь останется за ними, так как всем будет известно, что
они были зачинателями всего дела. Вот почему все согласно выбрали сенат
местом для совершения своего дела. В подробностях были расхождения. Одни
считали нужным убить и Антония, так как он был консулом вместе с Цезарем,
сильнейшим из его друзей и наиболее популярным человеком у войска. Брут,
однако, возражал, что, убивая Цезаря, они получат славу тираноубийц, так
как убивают царя, за убийство же друзей Цезаря их сочтут просто врагами их,
как сторонников Помпея.
115. Убежденные этим доводом, они только ждали предстоящего собрания
сената. Накануне дня этого заседания Цезарь отправился на пир к начальнику
своей конницы Лепиду и взял с собой туда и Децима Брута Альбина. За чашею
зашел разговор о том, какая смерть для человека всего лучше. Каждый говорил
разное, и только Цезарь сказал, что лучшая смерть - неожиданная. Так он
напророчил самому себе и вел беседу о том, чему предстояло случиться на
утро. После попойки тело его ночью стало вялым, и жена его Кальпурния, видя
во сне, что он сильно истекает кровью, отговаривала его идти в сенат. При
жертвоприношении, что он делал часто, приметы оказались неблагоприятными, и
он уже собирался было послать Антония отменить заседание. Но Децим,
присутствовавший тут же, убедил его не подавать повода для обвинения в
высокомерии и просил, чтобы он сам отправился распустить сенат. Цезарь
отправился для этой цели на носилках. В этот день происходили зрелища в
театре Помпея, и сенат, согласно обычному в дни игр порядку, должен был
заседать в одном из портиков Помпея. Приближенные Брута отправились уже с
утра в портик при театре и занимались там с большой выдержкой своими
преторскими обязанностями. Узнав о неблагоприятных приметах при
жертвоприношениях Цезаря и об отсрочке заседания, они были весьма смущены.
Когда они были в состоянии смущения, кто-то, взяв Каску за руку, сказал:
"Ты от меня, друга, скрываешь, а Брут мне донес". И. Каска, сознавая свою
вину, пришел в смущение. Тот же, смеясь, продолжал: "Откуда у тебя будут
деньги, необходимые для должности эдила?" Тогда Каска пришел в себя. Бруту
и Кассию, задумчиво о чем-то друг с другом договаривающимся, один из
сенаторов, Попилий Лена, отозвав их в сторону, сказал, что он желает успеха
тому, что они замыслили, и увещевал их торопиться. Они испугались и от
испуга молчали.
116. В то время как Цезаря уже несли на носилках в сенат, кто-то из его
домашних, узнав о заговоре, прибежал донести то, о чем он узнал. Он пришел
к Кальпурнии и сказал ей лишь то, что у него к Цезарю важные дела, и ждал,
пока тот вернется из сената, так как он не все до конца знал о заговоре.
Другой человек, Артемидор, книдский уроженец, бывший гостем Цезаря, побежав
в сенат, нашел его уже убитым. Третий вручил Цезарю, в то время как он
совершил жертвоприношение и как раз при входе в сенат, письмо с изложением
заговора, которое было потом найдено в руках убитого. Едва Цезарь сошел с
носилок, как Лена, тот самый, который недавно пожелал успеха друзьям
Кассия, пресек ему дорогу и завел с ним серьезный разговор о каком-то
личном деле. При виде того, что происходило, и при длительности беседы
заговорщики испугались и уже готовились даже дать друг другу знак убить
самих себя прежде, чем их схватят. Но видя, что в продолжении разговора
Лена выглядит скорее просящим и умоляющим о чем-то, чем доносящим, они
оправились, а когда увидели, что Лена по окончании разговора попрощался с
Цезарем, снова осмелели. Был обычай, что консулы при входе в сенат
совершают жертвоприношения, прежде чем войти. И жертвоприношения были
опять-таки неблагоприятны для Цезаря: первое животное оказалось без сердца,
а, как другие говорят, внутренности его были лишены головки. И прорицатель
сказал, что это признак смерти. Цезарь сказал, смеясь, что нечто подобное с
ним случилось в Испании во время войны с Помпеем. На это прорицатель
ответил, что Цезарь и тогда был в большой опасности и что теперь примета
еще более показательна для смерти. Цезарь тогда приказал совершить новое
жертвоприношение. Но когда ни одно не давало благоприятной приметы, Цезарь,
стесняясь перед сенаторами за свое опоздание и побуждаемый как будто бы
друзьями, на самом деле своими недругами, пошел, пренебрегши показаниями
жертвоприношений. Ибо то, что с Цезарем случилось, должно было случиться.
117. Перед входом в сенат заговорщики оставили из своей среды Требония,
чтоб он разговором задержал Антония, Цезаря же, когда он сел на своем
кресле, они, словно друзья, обступили со всех сторон, имея скрытые кинжалы.
И из них Тиллий Цимбр, став перед Цезарем, стал просить его о возвращении
своего изгнанного брата. Когда Цезарь сперва откладывал решение, а затем
совершенно отказал, Цимбр взял Цезаря за пурпуровый плащ, как бы еще прося
его, и, подняв это одеяние до шеи его, потянул и вскрикнул: "Что вы
медлите, друзья?" Каска, стоявший у головы Цезаря, направил ему первый удар
меча в горло, но, поскользнувшись, попал ему в грудь. Цезарь вырвал свой
плащ у Цимбра и, вскочив с кресла, схватил Каску за руку и потянул его с
большой силой. В это время другой заговорщик поразил его мечом в бок,
который был вследствие поворота Цезаря к Кассию доступен удару, Кассий
ударил его в лицо, Бруг - в бедро, Буколиан - между лопатками. Цезарь с
гневом и криком, как дикий зверь, поворачивался в сторону каждого из них.
Но после удара Брута, или потому что Цезарь уже пришел в совершенное
отчаяние, он закрьшся со всех сторон плащом и упал, сохранив
благопристойный вид, перед статуей Помпея. Заговорщики превзошли всякую
меру и в отношении к падшему и нанесли ему до 23 ран. Многие в суматохе
ранили мечами друг друга.
118. Когда убийцами злодеяние было совершено в священном месте и над особой
священной и неприкосновенной, началось бегство по сенату и по всему городу;
в этом смятении некоторые из сенаторов были ранены, другие убиты. Погибли и
многие из горожан и иностранцев, не потому, что это стояло в плане
заговорщиков, но из-за всеобщей сумятицы в городе и незнания, кто,
собственно, нападает. Гладиаторы, которые еще с утра были вооружены для
показа зрелища, теперь прибежали из театра к ограде сената, а самый театр
опустел, так как зрителей охватил страх и ужас, и все пустились в бегство.
Все товары были расхищены. Все закрывали двери и готовились защищаться с
крыш. Антоний, полагая, что и над ним было замышлено убийство вместе с
Цезарем, забаррикадировался в своем доме. А Лепид, начальник конницы, узнав
о случившемся в то время, как он был на форуме, убежал на остров на реке
Тибре, где у него стоял легион солдат, и привел их на Марсово поле, чтобы
быть более готовым к выполнению приказа Антония. Дело в том, что Лепид
стоял ниже Антония, который был и более близким человеком к Цезарю и
консулом. Когда Лепид и Антоний стали раздумывать о положении дел, у них
было стремление тотчас же отомстить за Цезаря, за то, чему он подвергся, но
они боялись, как бы сенат не оказался на стороне убийц, и решили выждать
событий. У самого Цезаря войска не было, ибо он телохранителей не любил и
довольствовался только общественными прислужниками. Большинство должностных
лиц и большая толпа горожан и приезжих, множество рабов и вольноотпущенных
провожали его обычно из дома в сенат. Из всех их теперь осталось только
трое, так как все остальные разбежались; они положили тело Цезаря на
носилки и понесли, но иначе, чем это обыкновенно бывало: только трое
понесли домой того, кто еще так недавно был владыкой всего мира.
119. Убийцы Цезаря предполагали сказать в сенате речь, но никого там не
осталось. Тогда, обернув свои плащи, как щиты, на левую руку, они с мечами,
еще хранившими следы крови, побежали по Риму с криками, что убили царя и
тирана. Один из них навесил на копье войлочную шляпу как знак свободы.
Убийцы призывали восстановить отцовский образ правления, напоминали о
древнем Бруте и древних римлянах, которые тоже составили заговор против
древних царей. С ними бежали вместе некоторые с занятыми у других мечами,
из числа тех, которые не принимали никакого участия в заговоре, но
предполагали разделить его славу: Лентул Спинфер, Фавоний, Аквин,
Долабелла, Мурк и Патиск. Славы с заговорщиками они не разделили, но зато
наказание получили вместе с виновниками. Когда народ за заговорщиками не
последовал, они были приведены в замешательство и испугались: они надеялись
на сенат, хотя он и разбежался вследствие неосведомленности и страха, так
как сенаторы были с ними в родстве и дружбе и одинаково с ними были
обременены тиранией Цезаря. Заговорщики не доверяли народу и ветеранам
Цезаря, находившимся тогда в городе в большом числе: одни - недавно
уволенные от службы после войны и распределенные по новым земельным
наделам, другие - уже получившие наделы раньше и прибывшие для проводов
отъезжающего в поход Цезаря. Заговорщики боялись и Лепида и войска,
находящегося под его начальством в городе, а также консула Антония, как бы
он, созвав вместо сената только народное собрание, не предпринял бы
чего-нибудь для них опасного.
120. Находясь в таком состоянии, заговорщики вместе с гладиаторами побежали
на Капитолий. Здесь посовещавшись, они решили раздать народу деньги, в
надежде, что когда одни начнут хвалить случившееся, то и другие, увлеченные
сознанием свободы и стремлением к древней форме правления, присоединятся к
ним. Они полагали, что теперешний народ - подлинно римский, такой еще,
каким, они знали, он был при древнем Бруте, уничтожившем царскую власть. Но
они не сознавали, что им приходилось рассчитывать на два друг другу
противоположных настроения, т. е. чтобы окружающие их любили свободу и,
одновременно, за плату служили их интересам. Последнее было более
осуществимо, так как нравы гражданские были тогда сильно испорчены.
Исконный римский народ перемешался с иностранцами, вольноотпущенник стал
равноправным гражданином, и у раба был тот же вид, что и у господина; ибо,
если исключить сенаторскую одежду, все прочее облачение было у них и у
рабов одинаковое. Кроме того, обычай, имевший место только в Риме, -
публичные раздачи хлеба неимущим, - привлекал в Рим бездельников, попрошаек
и плутов из всей Италии. Народ, отслуживший военную службу, не отпускался,
как в древности, каждый в отдельности на свою родину, так как можно было
опасаться, что некоторые из них затеют несправедливые войны; их всех вместе
выводили в колонии, наделяя их, вопреки всякой законности, чужими
владениями земли и жилищ. Как раз тогда они во множестве проживали в
святилищах и на храмовых участках под одним знаменем и при одном начальнике
колонии, будучи после продажи своего имущества готовыми к отправке и
согласными продаться всякому, кто их наймет.
121. Вот почему из стольких по количеству и таких по качеству людей
сторонниками Кассия было нетрудно набрать множество людей и повести их
тотчас на форум. Они хотя и были наняты, однако не осмелились одобрять
происшедшее, питая страх перед славой Цезаря и тем, что может постигнуть их
в будущем со стороны других граждан; они с криком требовали мира как
всеобщего блага, настойчиво требовали его от должностных лиц, полагая, что
это средство послужит ко спасению убийц Цезаря, ибо не могло быть мира без
их амнистии. Перед находящимися в таком состоянии людьми первым появился
претор Цинна. Он приходился родственником Цезарю по жене, но, явившись
неожиданно к толпе, сорвал с себя одежду претора, как бы из презрения к
сану, данному ему тираном, назвал Цезаря тираном, а его убийц
тираноубийцами, все содеянное ими восхвалял как подобное тому, что содеяно
было их предками, и предложил этих людей как благодетелей пригласить из
Капитолия и вознаградить их. Так говорил Цинна. Сторонники заговорщиков,
видя, что неподкупленная часть толпы не присоединяется к ним, не вызвали их
из Капитолия и снова кричали только о мире.
122. Затем Долабелла, молодой человек из знатной фамилии, выбранный самим
Цезарем быть консулом на конец года, когда сам Цезарь собирался в поход, и
уже носивший одежды консула и имевший знаки консульской власти, стал
поносить давшего ему все это. Долабелла прикидывался, будто он был в полном
единомыслии с замыслившими убийство Цезаря и только невольно не принимал
физического участия в заговоре (некоторые утверждают, что Долабелла
предложил праздновать этот день, как день рождения города). Нанятая толпа,
видя, что на их стороне и претор и консул, расхрабрилась и послала в
Капитолий за сторонниками Кассия. Они были рады Долабелле и думали, что
этот человек, молодой и знатный, в сане консула, будет на их стороне
противостоять Антонию. Из Капитолия пришли только Кассий и Брут, еще с
окровавленными руками, ибо они нанесли Цезарю удар одновременно. Когда они
прибыли к толпе, не было произнесено ни одного низкого или недостойного
слова, но как бы после всеми признанного прекрасного поступка все хвалили
друг друга и поздравляли государство и говорили больше всего о том, что
Децим предоставил им в нужный срок гладиаторов. Кассий и Брут обратились к
народу с речью, призывая их поступать подобно своим предкам, изгнавшим
царей, не управлявших путем насилия, как Цезарь, но выбранных по закону.
Они также предложили вызвать Секста Помпея, сына Помпея Великого,
воевавшего за демократию, который в Испании сам еще продолжал отбиваться от
полководцев Цезаря. Они предложили, сверх того, восстановить в должности
смещенных Цезарем трибунов Цезетия и Марула, находившихся в изгнании.
123. Так говорили сторонники Кассия и после того снова ушли на Капитолий.
Они не чувствовали еще себя надежно при создавшемся положении вещей. Но
теперь по крайней мере их близкие и родственники могли прийти к ним в
Капитолий, из них они выбрали некоторых лиц послами к Лепиду и Антонию для
переговоров о том, чтобы прийти к соглашению и принять меры к сохранению
свободы в государстве и избежать всех тех бедствий, какие произойдут в
отечестве, если они не придут друг с другом к соглашению. Посланные просили
обо всем этом, не одобряя происшедшего - в присутствии друзей Цезаря они на
это не осмеливались, - но говорили, что нужно с снисходительностью
перенести происшедшее, так как все сделано было не из ненависти, а из любви
к отечеству, и отнестись с жалостью к городу Риму, уже опустошенному
непрерывной гражданской войной, иначе новая гражданская война погубит
оставшихся добрых граждан. Будет преступно, указывали послы, продолжать
вражду к отдельным лицам при таком опасном положении государства; гораздо
лучше вместе с государственными неурядицами уладить и личные, или, если это
невозможно, отложить в настоящий момент личные конфликты.
124. Антоний и Лепид хотели отомстить за Цезаря, как я уже сказал, или
из-за дружбы с ним или из-за связывавшей их присяги, или из-за стремления к
власти, считая, что им все будет доступно, если они устранят сразу стольких
важных людей. Однако они сомневались насчет их друзей и близких и той части
сената, которая тяготела к их противникам, и больше всего - насчет Децима
Брута, который был назначен Цезарем правителем Трансальпийской Галлии и
имел в своем распоряжении большое войско. Поэтому они решили выжидать
будущего и изыскать способы, нельзя ли будет привлечь на свою сторону
войско Децима, уставшее от беспрерывных трудов. Таковы были их намерения.
На словах Антоний дал послам такой ответ: "Мы ничего не предпримем из-за
личной ненависти; но из-за греха и нашего клятвенного обещания Цезарю, что
мы будем его телохранителями и мстителями, если он что-либо претерпит,
будет благочестивым изгнать скверну и лучше жить вместе с немногими
чистыми, чем всем быть под проклятием клятвопреступления. В силу такого
нашего мнения мы еще обсудим с вами все это в сенате и будем считать благом
для Рима те решения, которые будут приняты сообща".
125. Так ответил им определенно Антоний. Послы выразили ему благодарность и
ушли в твердой надежде, что все уладится: они были убеждены, что сенат им
будет во всем содействовать. Антоний же приказал всем должностным лицам в
течение ночи охранять город, расположившись по центру на известных
расстояниях, как днем. Всю ночь по городу горели костры. Сквозь них
перебегали в течение этой ночи близкие родные заговорщиков в дома
сенаторов, прося за них и за возвращение прежней формы правления. С другой
стороны, бежали также и вожди колонистов и высказывали угрозы, если им не
сохранят данных им наделов или если они не получат обещанных. Между тем
наиболее здоровая часть населения, убедившись в малочисленности
заговорщиков, почувствовала себя смелее, вспомнила о Цезаре, хотя в мнениях
и были расхождения. В эту же ночь были снесены в дом Антония сокровища
Цезаря и записки о его правлении; сделано это было или потому, что жена
Цезаря хотела перенести все это из своего тогда ненадежного дома в более
надежный дом Антония, или по приказанию самого Антония.
126. Между тем ночью было прочитано распоряжение Антония о созыве сената
еще до наступления дня в храм Земли, очень близко находящийся от дома
Антония: он не осмелился созвать сенат в обычное место его заседаний, так
как оно лежало у подножия Капитолия, где находились гладиаторы, стоявшие на
стороне заговорщиков, и вместе с тем Антоний не хотел внести и смятение в
город, введя в него войска. Лепид, однако, свои войска ввел. Когда
приблизилось утро, то среди других сбежавшихся сенаторов прибежал в храм
Земли и претор Цинна, снова одетый в одежды претора, которые он вчера, как
данные ему тираном, с себя сбросил. Когда его увидели некоторые из
неподкупных сторонников и ветеранов Цезаря, они в гневе на то, что он
первый поносил Цезаря открыто, хотя и был его родственником, начали в него
бросать камни и гнаться за ним. Когда Цинна убежал в какой-то дом, они
принесли дрова и собрались сжечь дом, что и сделали бы, если бы Лепид,
придя с войском, им не помешал. Это было первое свободное проявление
расположения к Цезарю, и это встревожило как тех, кто действовал по найму,
так и самих убийц.
127. В сенате людей, которые были свободны от стремления к насилию и
негодовали на случившееся, было немного; большинство самыми разнообразными
способами помогали убийцам Цезаря. И прежде всего сенаторы стали требовать,
чтобы убийцы Цезаря как люди благонадежные прибыли в сенат и приняли
участие в заседании, превращая их таким образом из подсудимых в судей.
Против этого Антоний не возражал, зная, что они все равно не придут. И они,
действительно, не пришли. Затем, чтоб испытать мнение сената, одни весьма
решительно и открыто одобряли совершенное, называли убийц Цезаря
тираноубийцами и предлагали их вознаградить. Другие ораторы награды
отвергли, так как убийцы Цезаря в них не нуждаются и не для наград они все
это сделали, но считали правильным, чтоб им дали прозвание "благодетелей".
Третьи говорили, что и этого не нужно, и считали правильным только, чтоб
жизнь их была пощажена. Одни пускались на такие хитрости: выжидали, какое
из предложений окажется более всего приемлемым для сената, чтобы он в
дальнейшем мало-помалу стал более уступчивым. Более же нравственные
сенаторы отвергали этот поступок как тяжкое преступление, хотя из уважения
к знатности фамилий, к которым принадлежат убийцы, не возражали против
того, чтоб их пощадили, но с негодованием отвергли предложение титуловать
их благодетелями. На это им возражали другие, что если уже спасти их, то не
нужно после этого скупиться и на добавочные почести, служащие гарантией.
Кто-то указал, что подобное чествование убийц явится бесчестием для Цезаря;
на это ему возразили, что не следует предпочитать мертвого живым. Один,
наконец, решительно сказал, что нужно выбрать одно из двух: или
провозгласить Цезаря тираном или ограничиться только пощадой убийц.
Ухватившись за это предложение, другие потребовали приступить к голосованию
относительно Цезаря, обещая клятвенно, что если голосующие будут судить
честно, то никто не будет взирать на прежние о Цезаре голосования сената,
когда он был уже у власти, ибо это были голосования вынужденные, а не
добровольные, из страха за свою собственную жизнь, после того как были
убиты Помпей и за Помпеем столь многие другие.
128. Антоний, внимательно следя за прениями и видя, что внесенные
предложения становятся конкретными и определенными, решил уничтожить
выявившиеся намерения и внушить выступавшим страх за самих себя, зная, что
большое число сенаторов получило от Цезаря назначения на будущее время, так
как, отправляясь в длительный поход, Цезарь выбрал должностных лиц на пять
лет как на административные должности в городе, так и на сан жреческий или
на управление в провинции или в войске. Водворив, как консул, молчание,
Антоний сказал: "Требующим голосования относительно Цезаря надо знать
предварительно то, что все в государстве совершившееся и всякая данная
власть сохраняют силу, если мы признаем, что Цезарь был законным и нами
избранным правителем; если же мы признаем, что он был тираном, правящим
силой, то и тело его должно быть без погребения оставлено и выброшено за
пределы отечества, а все им сделанное аннулировано, а это, чтоб указать
границу, как я полагаю, простирается на весь мир. Большая часть из
сделанного Цезарем останется независимо от нашей воли, но об этом я скажу
немного спустя. Сперва же я предложу то, что зависит от нас и касается нас
самих, чтоб на более простом случае получить представление о более сложных
обстоятельствах. Почти все мы или в свое время выполняли должности под
начальством Цезаря или сейчас еще выполняем должности по его назначению, а
некоторые утверждены им в своих должностях на будущее время. Вы ведь
знаете, что между нами распределены на пятилетний срок и городские и
ежегодные провинциальные и военные должности. Готовы ли вы от всего этого
добровольно отказаться - это от вас зависит, - вот что прежде всего я
считаю нужным вам обсудить. Об остальном речь будет дальше".
129. С этими словами Антоний умолк. Он воспламенил их в отношении не
Цезаря, а их самих. Они все вскочили со своих мест и кричали, что не
требуют производить новые выборы в народном собрании, но предпочитают,
чтобы каждый остался в той должности, которую он получил. Среди кричавших
особенно горячились те, кто были помоложе, кто получили назначение вопреки
принятому обычаю. Во главе этих лиц был сам консул Долабелла: по закону ему
не оказалось бы никакой возможности получить консульство, так как ему было
только 25 лет. Вчера еще он спешил утверждать, что он принимал участие в
заговоре, теперь резко переменился: накидывался с бранью на многих,
спрашивая, не хотят ли они, желая оказать почести убийцам, обесчестить свое
начальство, лишь бы придать лучший предлог для спасения убийц. Сторонники
Антония обнадежили Долабеллу и других тем, что, получив одобрение от
народа, они объявят их кандидатами немедленно и что не будет никакой смены
властей, а только более законное их утверждение, чем их единоличное
назначение Цезарем, что им доставит честь видеть себя предпочтенными для
занятия одной и той же должности и монархической и народной властью. Пока
они так говорили, некоторые из преторов сбросили с себя должностное
одеяние, чтобы обмануть возражавших, как будто бы и они вместе с другими
хотели это одеяние получить более законным путем. Этот замысел их, однако,
был ясен остальным, которые вовсе не надеялись при новом голосовании
сохранить свою власть.
130. Покуда шел спор, Антоний и Лепид вышли из сената. И некоторые
граждане, сбежавшиеся уже давно, их вызывали. Когда граждане увидели, что
Антоний и Лепид поднялись на возвышенное место, крик сменился наконец
молчанием, и один из толпы, или по собственному разумению или заранее к
этому подготовленный, крикнул: "Берегитесь, чтобы и вас не постигла участь
Цезаря". На что Антоний, распахнув свою тунику, показал под ней панцирь,
как бы возбуждая зрителей тем, что безоружным невозможно ожидать спасения,
даже если они и консулы. В то время как одни кричали, что совершенное
преступление должно быть отомщено, большинство настаивало на мире.
Последним Антоний сказал: "Мы о том совещаемся, как бы водворить мир и мир
длительный. Но очень трудно наладить прочный мир, поскольку и Цезарю не
помогли данные ему клятвы и вызываемые их нарушением проклятия".
Обратившись вновь к тем, которые призывали к мести, он их одобрил, как
ставящих выше всего соблюдение клятв и благочестие, и при этом сказал: "Я
сам присоединился бы к вам и первый кричал бы то же, что и вы, не будь я
консулом, которому должно больше заботиться о том, что считается общим
благом, чем о справедливости. Это нам рекомендуют и те, которые находятся
внутри этого здания. Так, вероятно, поступил бы и сам Цезарь, который,
захватив в плен граждан, оставил их для блага города в живых и погиб от них
же".
131. Так ловко отвечал Антоний по очереди каждой стороне. Те же, которые
хотели мщения за все происшедшее, требовали, чтобы за это дело взялся
Лепид. Когда он хотел что-то сказать, стоявшие впереди потребовали, чтобы
он отправился на форум, где его могли слышать все сразу. Лепид тотчас
пошел, полагая, что народ уже склонился на его сторону. Когда он взошел на
трибуну, он принялся стонать и плакать на виду у всего народа довольно
долго, наконец, сдержавшись, сказал: "Здесь недавно мы стояли с Цезарем,
здесь, где теперь я вынужден узнавать, каковы ваши пожелания в связи с его
убийством". Когда многие закричали: "Мстить за Цезаря", то подкупленные
заговорщиками кричали, напротив: "Мир городу". На последнее требование
Лепид сказал: "Этого и мы хотим. Но о каком мире может идти речь и какими
клятвами можно его упрочить? Ведь
...Закладка в соц.сетях
