Жанр: История
Великий Моурави 6. (Город мелодичных колокольчиков)
...рыто и тайно с Моурав-беком! Фанариот верит, что слова, сказанные под сенью
богов Олимпа, становятся
непроницаемыми, как мрамор. Кто знает, о чем шепчутся богач и Непобедимый? Разве
они оба не гяуры? Не знают ли они о
крестоносцах больше, чем диванбеки?
Осман-паша снял с руки четки и стал бесстрастно перебирать красный
янтарь. Селиман-паша обвел взглядом
диванбеков, явно поддавшихся на доводы верховного везира. Щуря заплывшие глаза,
Селиман-паша рассмеялся:
- Пророк свидетель, о крестоносцах пока еще никто не знает, а я знаю
тайну мраморных слов. Владеющий мечом и
владеющий ценностями шепчутся о свадьбе. Сын Моурав-бека и племянница Афендули
уже готовят свадебный подарок
султану, "средоточию побед". И кого, как не меня, князь Заза уже пригласил на
пир!
Трехбунчужный Ибрагим-паша, улыбнувшись своим мыслям, заметил:
- О, как криклива ханым брата Афендули. Моих жен она тоже пригласила на
пир и так расхвалила поместье,
которое дарит ага Эракле своей племяннице, что у моей ханым Халиме появилось
новое желание.
Хозрев-паша болезненно поморщился. Разговор перешел на веселую дорогу,
надо было его вернуть на дорогу
войны. Поднявшись, он грозно вскинул руку, напомнив статую карающим перстом:
- Во имя аллаха! Не надо двух решений там, где есть одно! Помните, о
диванбеки, когда Вена и Рим поднесут огонь
к враждебному греческому факелу, запылает не только Стамбул, но и облака над
ним. Беспечность диванбеков,
предупрежденных мною об опасностях, возмутит султана, "раздателя венцов царям".
Не надо двух кипарисов, нужен один
платан, и пусть на его ветвях сидит ангел жизни Накир. Разве от крыльев его не
всесилен султан, "тень аллаха на земле"? Но
видит Абубекр, если вы забыли, что ангел смерти Мукир всегда сидит на кипарисе,
то крестоносцы повесят вас всех на его
ветвях! Тогда что, аман?
Капитан моря Гасан-паша, не раздумывая, поддержал верховного везира. Он
верил в Накира и Мукира. Нет!
Кипарис ему не нужен. Корабли готовы идти к огням Запада. Трехбунчужные паши
подтвердили готовность войск,
ходящих по земле, следовать с кораблями. Никто не захотел украшать собой
дворцовый кипарис. Один Осман-паша
бесстрастно перебирал четки красного янтаря.
Диван вынес решение предстать перед султаном с предложением заключить
военный союз с Францией и начать
совместную войну. Раньше Габсбурги, потом шах Аббас.
- Полумесяц на Вену!
- Вена ближе, потом на Иран!
Разгневанный Мурад IV походил скорее на тигра, чем на султана. Он готов
был вскочить и растерзать Хозревпашу,
заискивающе излагавшего соображения Дивана. Но он молчал, он сидел не
двигаясь, как сфинкс. Крошечные окна,
пробитые высоко над полом, слабо освещали султанскую сокровищницу. И чаши в
нишах, наполненные драгоценными
каменьями, старыми золотыми и серебряными монетами, как бы недовольно
прислушивались к приглушенным коврами
словам, нарушившим их покой.
- Король франков предлагает союз, - вкрадчиво говорил верховный везир.
- Два солнца дадут еще больший блеск
полумесяцу. Посол де Сези, умный, как звездочет, откроет "тени аллаха на земле".
Млечный Путь в сердце стран гяуров. Во
имя аллаха, раньше полумесяц на Вену!
Взор султана блуждал между одеждами умерших султанов, между их саблями
и тюрбанами. Кровавыми отсветами
вспыхивали рубины. Как зеленый паук, свешивался с потолка огромный изумруд на
цепи.
Здесь говорили вещи. Мурад IV понимал их безмолвные призывы. На востоке
империи продолжала плестись
паутина. Он, Мурад, не хотел уподобиться мухе. Он жаждал закончить многолетний
спор с шахом Аббасом в свою пользу.
Хозрев-паша жужжал над ухом, отвлекая внимание от "книги судьбы". Сабли султанов
остриями указывали на Иран. Весна
беспрестанно дула в боевые трубы, будоража молодую зелень. Цвет знамени пророка
был зеленый, как волшебный огонь. И
Мурад IV мысленно восклицал: "Во имя аллаха, полумесяц на Исфахан!"
Султан властно указал опешившему везиру на трон из массивного золота,
украшенный изумрудами и
бриллиантами.
- Султан Селим отнял ту ценность у персидского шаха Исмаила*. Я отниму
пятый трон у шаха Абасса!
______________
* В 1514 году.
Хозрев посмотрел на парчовое сиденье, ему померещился на нем не шах, а
император Фердинанд. Машаллах!
Призрак смеялся беззвучно и торжествующе. Хозрев невольно протянул руку. Кто-то
вложил в нее черный камень - символ
неудовольствия. Вскинул глаза, то был султан. "Если это слово, то почему оно
падает, как камень?" - удивился везир,
вслушиваясь не то в обвал камней, не то в поток слов. И вспомнил, как смеется де
Сези громко и язвительно.
"Что дальше?!" - бесился Хозрев. В мозгу пронеслось: когда мышь
приблизилась к лапе кошки, та схватила ее
обеими папами, прижала к своей груди, поцеловала и приветствовала, подобно де
Сези: "Добро пожаловать, мой друг, ко
мне, я тебе предана до смерти". Хозрев приложил руку ко лбу и сердцу, склонился
до пола и сказал:
- Аллах свидетель, я, "средоточие вселенной", предан тебе до смерти.
Упав один и второй раз перед султаном и, прикасаясь губами к его туфле,
Хозрев, содрогаясь, слушал угрозы
разогнать Диван и напомнить советникам о кипарисе.
О, как был расстроен Хозрев! На голову его будто свалился с высоты
султанской сокровищницы обоюдоострый
меч. Арабские примочки не помогли. Он чувствовал себя в положении осла, который
отправился искать себе рога, а у него
отрезали уши. Пришлось прибегнуть к помощи Фатимы.
Надев лучшие украшения, она немедля отправилась в Сераль. Окна были
открыты, и в розовом тумане виднелись
Принцевы острова. Фатиму более устраивал мрак грозовой тучи. Слезы ненависти она
выдала за слезы отчаяния. Султан не
был удивлен, он знал, что Фатима не преминет вступить в бой за "полумесяц на
Вену". Но ее доводы на сей раз убеждали. В
случае нашествия разнузданных крестоносцев трон Османа подвергся бы страшной
опасности. Через труп императора
Константина турки ринулись в Константинополь. Разве не могли через труп султана
Мурада гяуры ворваться в Стамбул?
Султан колебался. Фатима поспешила набросить тень и на Моурав-бека, но, видя
неудовольствие "убежища мира",
торопливо добавила, что многое из того, о чем говорят, можно причислить к
клевете завистников. А если бек-грузин и
старается привлечь на свою сторону янычар, то ведь ему-то и вести их орты на
войну. И ничего нет необычного в том, что
Моурав-бек дарит огненным топчу монеты на кейф, а если делает он это не открыто,
то потому, очевидно, чтобы не вызвать
зависти у пашей, остающихся в Стамбуле. Все же, если слова сестры падишаха,
любящей его больше жизни, значат чтонибудь,
то пусть "средоточие вселенной" подумает, не лучше ли отправить Моуравбека
на войну с угрожающими Турции
джиннами-крестоносцами? Пусть любимец пророка Мурад выслушает преданных ему
пашей. Потом, как бы невзначай,
Фатима посоветовала не восстанавливать против себя и короля франков. Ведь от
встречи султана с послом короля ничего не
может измениться, если султан не пожелает. Но, аллах свидетель, разумнее тайно
допустить франка до своих глаз,
пламенных, как солнце. Зачем давать повод пашам и их гаремам к лишним
разговорам. Чтобы отделаться от слишком
назойливой сестры, которую он с детства побаивался, Мурад обещал ей выслушать де
Сези, а после еще раз - Диван.
Из Сераля Фатима отправилась к Афендули. Ей не особенно много пришлось
стараться. Экспансивные гречанки
сразу очаровались любезностью и красотой принцессы и с восторгом приняли
предложение прибыть к ней на кейф.
Кажется, с этого дня завязалась дружба между Фатимой и Арсаной. Какаято,
еще не совсем ясная, мысль
завладела Фатимой, и она, льстя и покровительствуя, незаметно все успешнее
подчиняла Арсану своей воле.
Напротив, Магдана, сколько принцесса ни старалась, отдав долг
вежливости, больше не ездила к ней, Фатиме,
несмотря на усиленные уговоры Арсаны. Когда Магдана, удивленная настойчивостью
Фатимы, спросила Хорешани, что ей
предпринять, та ответила: "Если сердце не лежит, не следует принуждать себя". И
Магдана холодно оборвала Арсану,
пытавшуюся насильно увести ее: "Сердце не лежит, и больше не утруждай себя
просьбами".
Встреча с де Сези, увертливым, как серна, и настойчивым, как осенний
дождик, сделала султана рассеянным на
несколько дней, и он решительно отложил прием, обещанный им Георгию Саакадзе,
стремившемуся изложить новые
доводы в пользу начала похода до наступления полной весны.
Султан, осаждаемый сторонниками Хозрева, в большинстве своем
подкупленными графом де Сези, при
содействии Клода Жермена, хотел вызвать Осман-пашу, к совету которого он бы,
конечно, прислушался, но чувство
неудобства удерживало его. Если дельный совет может дать лишь Осман, то почему
он, султан, низвел его до положения
второго везира, а этого бесспорного наглеца Хозрева ради Фатимы возвысил до
звания первого везира? Вспомнил султан,
как еще совсем юным противился он замужеству Фатимы, но она дружила с сестрой
Хозрева и, ослепленная подарками и
поклонением родных его, угрожала принять яд, если ее не отдадут богатому и
знатному паше, который поклялся тридцать
лет не брать вторую жену, а гарем иметь только для вида. О, этот Хозрев уже на
третий год хотел взять вторую жену,
красивую и знатную, но, выслушав от Фатимы под музыку семи пощечин угрозу
отрезать ему нос и присоединить его к
куче греческих носов у стены Эски-сераля, а второй жене выколоть глаза, тотчас
вспомнил о своем обещании и вновь
поклялся оставшиеся двадцать восемь лет считать прелести Фатимы неповторимыми. К
тому же по характеру она вполне
заменяла по меньшей мере пять жен.
Вспомнив о неприятностях везира, султан повеселел и в третий раз
выслушал Диван. А узнав, что у Хозрева пал
любимый конь, стоивший паше кисет золота, принял еще раз и де Сези. Но султан ни
разу не дал аудиенцию Георгию
Саакадзе, ибо боялся пойти на все, что пожелает Моурав-бек. О, еще бы, ведь
интерес полководца соответствовал интересу
султана, "средоточия вселенной", запутавшегося, подобно глупой рыбе, в сетях
везира и пашей.
Все же султан пытался выбраться из сетей и, к досаде Хозрева, не
оглашал свое решение. Не помогла и
настойчивость французского посла. Теряясь в догадках и тревожась, де Сези,
почему-то кляня Саакадзе, слал кардиналу
Ришелье отчаянные реляции и мольбу прислать побольше денег.
Проклинал Георгия Саакадзе и везир Хозрев, подозревая, что упорство
султана вызвано тем, что ему неловко
нарушить данное Моурав-беку слово.
Султан молчал, как кипарис в безветренный день. Это пугало. Внезапно он
стал красноречив. Это озадачило. Он
стал оправдывать свою медлительность. Это огорошило. Аллах не подсказывает ему,
настаивал Мурад, своему ставленнику,
правильного решения. Против такого довода бессилен не только Диван, но и все
короли мира.
"О, видит небо, - размышлял наедине султан, - я знаю и без аллаха, что
правильно! Но как вырваться из сетей? А
вдруг франки не только пятый трон, маячивший где-то у стен владений шаха Аббаса,
но и его четыре расшатают? Может,
выслушать Моурав-бека? Один шайтан мог подсказать подобное! Непобедимый вскинет
на "средоточие вселенной"
изумленные глаза и - конечно не вслух - обзовет султана бездарным дервишем.
Обозвал бы и... но, слава аллаху, даже в
мыслях не посмеет".
Султан продолжал сомневаться, он даже начинал привыкать к мысли, что
следует раньше зачем-то устроить
кровавый праздник Габсбургам, и начал изыскивать способ, как войну на Западе
увязать с войной на Востоке. Моурав-бек
не рискнет отказаться от битвы с императором, ибо желание султана - закон! "Но я
обещал обрушить полумесяц на
Исфахан, а не на Вену, - продолжал мысленно сомневаться султан. - О аллах! Кто
воспретит мне еще раз обещать
обратное?! Полководец гурджи должен знать, что только покорностью мне он
приблизит желанную им битву с шахом".
И султан, не скрывая насмешки, патетически произнес:
- О великий Осман! Основатель могущественной династии! Ты, кажется,
улучив минуту, когда одалиска Хатум
прижалась ко мне сильнее, чем дозволяет приличие, шепнул: "Мурад Четвертый! Мой
величественный потомок! Очнись на
один песочный час и выслушай мой совет. Смиренно, с трепетом домогайся согласия
Моурав-бека на две войны. И если
аллах смягчит его сердце и он благосклонно одобрит твое намерение, поспеши между
вторым и третьим намазом заключить
военный союз с королем Франции Людовиком Тринадцатым, после чего снова сможешь
вернуться к усладе из услад".
Хозрев-паша оценил иронию султана. "Но разве только над везиром смеется
султан? И для Георгия, сына Саакадзе,
воля повелителя вселенной под сенью полумесяца может быть только священной!" И
Хозрев поспешил обрадовать де Сези.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
В поварской священнодействовал старший повар, беспрестанно взмахивая
сверкающим ножом. По настилу,
заполненному грудами битой птицы, стекала кровь, и уже снимались котлы с
готовыми супами из слив, кизила и вина,
ставились на огонь глиняные горшки с чанахи, помощник поворачивал вертела с
ягнятами, вдыхая пряный запах чахохбили
и других яств, готовых к подаче наверх. В огонь очага летели все новые вороха
сухих веток, багровые блики скользили по
сосредоточенным лицам слуг, без устали разливавших вино по тунгам и втаскивающих
на верхнюю площадку лестницы
упругие тики - бурдючки.
Необычное оживление царило и в верхних помещениях Мозаичного дворца.
Слуги взбивали мутаки, потом
мчались с кувшинами в погреб и обратно и никак не могли понять, какое же вино
угодно господину Папуна - белое, как
туман, или красное, как закат, терпкое, как поцелуй красавицы, или нежное, как
весенняя синева.
Дареджан торжествовала: "Бога вспомнили, и он вспомнил. Колокольный
звон принес радость".
Ворота распахнул сам Димитрий. "Барсы" встретили Эракле рукоплесканиями
и песней:
Счастлив будь тот, кто встречен
Дружбы дружной дружиной!
Блеском солнца отмечен
Братства круг нерушимый!
С трудом вызволив растроганного Эракле из цепких рук "барсов", Саакадзе
повел друга в "комнату еды". И как ни
протестовал Эракле, его все же усадили на почетное место. В глазах фанариота
отражались застенчивость и
признательность, и он смущенно повторял:
- Наконец сбылась моя мечта, и я нашел то, к чему стремился всю жизнь:
семью! О боги, какую семью!
Смотря на сияющие лица, Вардан терялся в догадках: "Что произошло?
Слава защитнице, видно, радостное!" И
еще: "Я давно мог оставить Константинополь, но Моурави не отпускает меня,
намекая на какое-то дело, которое вот-вот я
возглавлю. Товар же мой не портящийся, и я, Вардан, в убытке не останусь. Так
успокаивает меня Моурави. А я так
рассуждаю: тот не купец, кто нетерпелив, - и поэтому покорно жду, как парус -
ветра. Но сетовать, слава святому Саркису,
нечего, госпожа Русудан часто удостаивает приглашением к скатерти, нередко
"барсы" обильно угощают, а Моурави жалует
разговором. Но почему удерживает, так ни разу и не открыл".
И вот сейчас Вардан не сомневался, что такой радостный пир в будний
день устроен недаром. Пытался он выведать
что-либо у "барсов", но они лишь отшучивались, доказывая, что настоящий купец
сам должен догадаться, почему
доброжелательный Моурави задержал его в турецком раю.
- Задержал - мало, - сочувствовал Ростом, - но еще уверяет, что это
выгодно Мудрому Вардану.
- А на деле выходит, выгодно нам одним, - умышленно сокрушался Элизбар.
- Вот, Вардан, и отгадай, почему так
долго замечательную Нуцу не видишь?
- Может, бог решил проявить справедливость и отмерил Моурави тысячу
аршин удачи в беседе с султаном?
- О-о, дорогой Вардан! Ты почти угадал, - посмеивался Дато. - Удача
пришла, но здесь не аршин нужен, а весы.
Пировали долго, но Вардан так и не смог понять причину веселья, ибо
приобретение оружия держалось в большой
тайне. И шепнуть купцу об этом решили к концу пира.
Никто из Афендули, по желанию Эракле, не был приглашен на пир: какая же
тайна, если в нее проникнут
болтливые женщины? Вот почему всех несказанно удивило, когда у ворот
остановились крытые носилки и из них
выпорхнула Арсана...
С некоторых пор Фатима настойчиво советовала Арсане быть в курсе всех
дел дома Саакадзе.
- Что-то затевается, - шептала Фатима, зловеще позвякивая браслетами, -
слух ходит, что твой дядя Эракле влюблен
в ханым Хорешани. Может, все богатство ей оставит? О, что за жизнь без власти? А
разве власть не дается богатством? -
разжигала она воображение девушки. - Бедная ты, Арсана, ведь Моурав-бек зависит
от монет султана, значит, и Автандил
ничем не богат, их поместья в Картли забрал царь. О Арсана, Арсана! Открой шире
твои прекрасные глаза! - вкрадчиво
шептала Фатима. - Следи зорко за тем, что происходит в доме Саакадзе, где Эракле
стал бывать до неприличия часто.
Выспрашивай, Арсана, у своего возлюбленного, о чем говорят Моурави и его
приближенные, по какому случаю пируют, по
какой причине печалятся, выспрашивай и говори мне, а я щедро наделю тебя
советами, приносящими пользу и счастье.
Моя нежность к тебе, прекрасная из прекрасных Арсана, простирается до седьмого
неба. Я помогу тебе стать счастливой,
властной и всепокоряющей.
Арсана жаждала счастья, власти и богатства!..
Рассказав жене о выгодной продаже им оружия, Хозрев просил совета, как
получить его обратно, ибо раз поместье
их, на что имеется запродажная запись, незачем рисковать. Капудан-паша может
выдать: ведь вместо трехсот ливров он дал
ему двести и вместо пяти коней - одного и старую фелюгу. И потом, нехорошо греку
иметь оружие. Ай-яй, как нехорошо!
Да охранит аллах всех правоверных от гнева султана! Оружие должно быть
возвращено!
Преподнесенное ей везиром бесценное ожерелье несколько смягчило Фатиму,
и она заявила, что оружие будет
возвращено, но не силой, а хитростью.
И вот Арсане почти приказано было внезапно появиться у Саакадзе, когда
туда отправится ее дядя, и выпытать, о
чем у них тайная беседа. Необходимо пустить в ход все свои чары, ум, ловкость.
Пусть любыми средствами раздобудет тот
ключ, которым Фатима откроет замок счастья Арсаны.
Наконец настал день, когда Эракле особенно тщательно облачился в
богатый наряд и направил носилки к
Мозаичному дворцу.
Еще утром пришел Ибрагим и рассказал "барсам", что Рехиме накануне
встретила у ханым Фатимы чем-то
взволнованную Арсану, которая жаловалась, что на пир к Саакадзе, кроме Эракле,
никто не приглашен. И Фатима шептала:
"Все равно ты должна быть там, может, против тебя заговор...".
Тщетно упрашивала Арсана сестру отправиться с нею к Саакадзе. О, она
лишь взглянет в божественное лицо
возлюбленного и тотчас вернется. Елена отказалась. Со времени знакомства с домом
Саакадзе она стала чувствовать себя
грузинской княгиней, подражая и Русудан и Хорешани. Она стала рваться в Грузию,
где всесильный князь Шадиман пусть
временно удалился от управления царством, но с новым "богоравным" возвратится к
власти и создаст ей, Елене, настоящую
жизнь. Она рвалась в Грузию, ибо к этому побуждал ее дядя Эракле. Он даже тайком
от всех подарил ей ларец с
драгоценными украшениями, дабы блистать ей при дворе. Нет, она не поедет в дом
Моурави, поскольку их не пригласили
обычно приветливые Русудан и Хорешани. Значит, так надо. Возможно, решают, каким
способом отправить сыновей
Шадимана с домочадцами в поместье Марабду; возможно, другое решают...
Осыпав Елену насмешками, Арсана обратилась к матери, но старая гречанка
слишком боялась Эракле, чтобы
ослушаться. Вспылив, Арсана топнула ножкой, приказала подать крытые носилки и с
двумя слугами отправилась в
Мозаичный дворец.
На недоуменный взгляд Эракле она весело ответила, что слуги не поняли
ее и остановились не у дома подруги, а у
дома Моурави, и она не смогла противиться соблазну. Но если она лишняя, то
сейчас же покинет дворец.
Русудан молчала, но Хорешани, взглянув на побелевшего Автандила, обняла
ее и сказала, что красота никогда и
нигде не бывает лишней. Это, по-видимому, хорошо осознали "барсы", уже
поспешившие наполнить чаши, чтобы выпить
терпкое вино за сладкие уста.
Поймав взгляд Хорешани, первым поднялся Ростом.
Так Вардан и сегодня не узнал, по какой причине задан пир.
В зимний киоск, уставленный фаянсовыми кувшинами, в которых благоухали
розы, Автандил привел
возлюбленную. Она встряхнула серьгами, вскинула гибкие руки, налитые розовым
огнем. Сразу стало жарко. Автандил
слегка расстегнул ворот. Да, да, он уже просил, и мать обещала выслушать его
завтра. - Почему не сегодня? - Сегодня
мужской разговор. - Какой? - А разве Арсана забыла, что скоро рождение султана?
Советуются, какой подарок возвеселит
"повелителя вселенной". - Почему женщин не пригласили? - Боялись разглашения
тайны раньше срока: ведь прекрасная
Арсана дружна с ханым Фатимой. Нет! Даже владычице сердца его не может он
сказать о том, что решили преподнести, ибо
поклялся молчать.
Арсана надула пунцовые губы, повелительно сказала:
- Кто по-настоящему любит, тот нарушает не только такую клятву.
- Кто нарушает клятву, - любовно глядя на красавицу, сказал Автандил, -
тот не витязь, а созданная раем не может
любить нарушителя чести.
Арсана нежно прижалась к витязю. Киоск покачнулся, в глазах Автандила
заплясали фаянсовые кувшины, к сердцу
подступила сладостная волна. Он выхватил из кувшинов розы и закидал
возлюбленную, жадными губами припав к
источающей аромат шее. Она извивалась гибким телом, то привлекая его, то
отталкивая, теребя его шелковистые волосы и
целуя их.
- О Арсана моя!! Ты виденье рая на земле! Ты алтарь муки! Ты соткана из
пряжи огня.
- О мой Автандил! Запах волос твоих слаще меда! Губы - блаженство сна!
Уста прильнули к устам. Потолок киоска рухнул куда-то вниз. В воздухе
замелькали тысячи красных точек, и в них
растворились воля, мысли. И сквозь какой-то вихрь донесся страстный, умоляющий
шепот:
- Докажи, что любишь! Докажи!.. Нет, нет, сейчас!.. Скажи только,
почему пируете?! Поклянись на кресте! -
Опьянение не помешало Арсане вынуть крест, висевший на нитке жемчуга. -
Поклянись, что говоришь правду! Разве я не
твоя? - Она еще сильнее прижалась к его устам, но продолжала держать у его глаз
крестик. И после долгого, как вечность,
поцелуя: - Теперь говори! Или я убегу...
Автандил силился овладеть собой: "О чем она? Люблю? Но почему не помню,
где я? Почему не спешу поделиться с
возлюбленной радостью? Как смею томить прекрасную?"
- Докажи, что любишь! О море жизни моей, скажи!
- Хорошо, скажу...
И... Автандил очнулся. Удивленно оглядел киоск. Белые розы вздрагивали,
словно от прохлады. Солнце смотрела в
окно холодно, недружелюбно. И холодом веяло от потемневших глаз Арсаны.
Помрачнел и Автандил: "Что со мною?
Кажется, я пережил страшную пытку? Испытание любовью! Почему назойливо блестит
крестик? Что это? Неужели я чуть
не выдал тайну, доверенную мне? Неужели подобная слабость воли называется
любовью? Кто она, искусительница? О
святой Евстафий, что осмелился я подумать о любимой! Тогда почему пытала?..
Любопытство, и ничего больше? Нет, не
таков сын Георгия Саакадзе, чтобы даже беспредельно любимой выдавать тайны". И
он внезапно спросил:
- Тебя подослала ханым Фатима?
Смутившись, Арсана не могла найти слов, потом рассердилась:
- Святая Мария! Что, по-твоему, я у ней на посылках?!
- Избегай, моя Арсана, хитрости, она убивает любовь. Ты видела сегодня
ханым Фатиму.
Арсана беспечно смеялась, но брови ее слились в одну черную стрелу.
- А кто проворковал тебе об этом?
- Случайный голубь. - И подумал: "Эта мерзкая владычица Хозрева может
запутать ангелу подобную Арсану. Надо
предупредить отца и... скорее назвать возлюбленную своей. Тогда я буду вправе
оберегать ее".
- Радость моих дней, - прервал он затянувшееся молчание, - доверь мне
свои мысли, если доверила сердце.
- Ты любишь меня, Автандил мой прекрасный?
- Не спрашивай о том, что давно знаешь.
- Тогда скажи... правду.
- Опять о подарке? - Автандил пожал плечами: "Почему так усердно
допытывается?" - Правда, дорогая, - беспечно
проговорил он, - почти придумали, что преподнести. Знаешь, как страшно не
угодить властелину.
- Я не о том! - Арсана капризно скривила губы. - Хорешани очень любит
своего Дато?
Автандил невольно насторожился: "А это что значит?"
- Госпожа Хорешани будет вечно любить азнаура Дато. Но почему тебя
волнует это?
- Так... она слишком ласкова с моим дядей.
Автандил вскочил, охваченный гневом. Он привычно стал искать на поясе
оружие. Арсана насмешливо смотрела
куда-то вдаль...
- Никогда, слышишь, Арсана, никогда не произноси имя неповторимой
Хорешани без предельного уважения!
- Иначе ты меня убьешь? - Она вызывающе звякнула браслетами. - Ха-хаха...
А знаешь, я ничего не боюсь...
- Странный у нас сегодня разговор. - Автандил внимательно разглядывал
линии своей ладони. - Не слишком ли
странный?
- Ты прав, блеск моего солнца. Давай лучше грезить о любви.
Арсана обняла его за шею и соблазнительно прижимала свою щеку к его
щеке. Автандил тихонько отстранил ее.
- Пока не признаешься, кто намерен очернить чистую, как слеза
богоматери, Хорешани, не смогу предаваться
радостям.
В его твердых словах звучал приговор. Не на шутку испугавшись, Арсана
начала уверять, что просто сболтнула
вздор, но, чем больше уверяла, тем больше путалась и не заметила, как дважды
произнесла имя Фатимы... И вдруг оборвала
разговор и прикусила губу. Автандил сидел рядом, но был далеко от нее, бледный,
холодный. "О боже, как я ошиблась! -
сокрушалась Арсана. - Это настоящий муж, а не безвольное дитя, каким я считала
его". И страх потерять Автандила охватил
все ее существо:
- Нет! Нет, мой возлюбленный, не отталкивай меня. Я погибну, клянусь,
погибну! Только ты разбудил во мне
любовь, только тебя лелею я в своих мыслях, желаниях! Без тебя меня ждет гибель!
Я это знаю, предчувствую! Защити
меня, мой... мой неповторимый.
И Арсана, обвив его руками, вложила в долгий поцелуй страсть и мольбу,
точно от него ища у него же защиту.
Сразу почувствовав в ее порыве искренность, Автандил
...Закладка в соц.сетях
