Жанр: История
Великий Моурави 6. (Город мелодичных колокольчиков)
...ел к
дальнему углу. Там камни не отражали
возвышенное, простой народ не смел изречениями тревожить глаза знатных прохожих.
Но народ перехитрил самозванных
хозяев земли, и, проходя, каждый правоверный вглядывался в изображение и
восклицал: "Этот шил одежду, - на камне
вырублены ножницы! А этот строил дом, - иначе незачем было его близким высекать
на камне топор. А вот изображение
бритвы, значит владел ею цирюльник. А на этом мраморе весла, значит: "гребец
Босфора наконец доплыл до вечной
пристани!.."
Все это хорошо, подумал я, но ни рощей, ни травинкой, ни топором, ни
эдемом я торговать не буду. И, оставив
царство кипарисов, я поспешил в долину Бюйюкдере, в царство платанов. Слава
аллаху, это не произошло в пятницу, когда
правоверные осаждают богатые фонтаны и приятные, покрытые пышной зеленью,
площадки. И воскресеньем не назывался
этот день, когда сюда стекались гяуры отведать сладость прохлады и насладиться
красотой, созданной аллахом в день
милостыней.
Уже солнце, окунувшись в огонь и кровь, собиралось покинуть ради
ночного покоя небосклон, когда я готов был
предаться отчаянию и возроптать на Мухаммеда, не желающего снизойти до совета
мне. Но тут внезапно глаза мои узрели
теспих - мусульманские четки. Они размеренно двигались в бледно-желтых пальцах.
Машаллах! Смотрю и изумляюсь:
бусы передвигаются, и в каждой из них солнце, облитое огнем и кровью, легкие
воды Босфора и что-то другое, что нельзя
описать. Потом догадался: мысль! Тут я решился узнать, кто владетель четок.
Прислонясь к платану, он, не замечая земли,
смотрел далеко за пределы уходящего солнца. Белоснежная кисея, обвивавшая его
феску, говорила о его учености. Я даже
пошутил сам с собой, "О Мекка, первый раз вижу улема, предавшегося размышлению".
И тут ясно: четки отражали мысли,
пришедшие из дальнего края, может оттуда, откуда каждое утро восходит солнце,
еще бледное от сна, еще холодное от
спокойствия неба...
А раз так, я поспешил домой: "О моя прекрасная мать, сам Мухаммед
поставил на моем пути мысль, и
сопротивляться не к чему. Я продам лавку отца и открою свою. Во имя аллаха,
торговать буду четками!"
"О Абубекр, воплощающий в себе правосудие! О Омар, отличающийся
твердостью! О Осман, подающий пример
скромности! О десять пророков, блистающих мужеством! Не оставьте моего сына в
его заблуждении!" Подождав немного,
мать вздохнула, так как никто из четырех первых калифов и десяти пророков не
подал голоса. "О мой сын, что могут дать
тебе четки?" Я подумал: мысль! - и торопливо ответил: "Богатство!" Где-то стояли
кипарисы и против них платаны.
"Богатство? - удивилась мать. - От четок?" Свет стоял против мрака. "О моя мать!
- протянул я руки к небу, словно хотел
снять с золотого гвоздя луча воздушные бусы. - Увидишь, большое богатство, ибо я
овладел тайной обогащения".
Подумав, мать сказала: "Пусть сначала будет по-твоему. Только знай,
если четки не обогатят тебя, клянусь Меккой,
ты вернешься к большой торговле". Меня уже ослепил блеск бус, я согласился:
"Хорошо". И устроил себе эту лавку.
- И что же, - спросил Элизбар, - лавка обогатила тебя?
- Свидетель Мухаммед, нет! Но богатство моего отца выручило лавку.
- А как же ханым, успокоилась?
- Во славу пророка, на борьбу с желанием матери сделать меня богачом я
призвал союзником хитрость: каждый
день вынимаю из сундука оставленные мне отцом пиастры или аспры и вечером,
возвращаясь домой, отсыпаю из мешочка
перед матерью то, что вынуто из отцовского сундука. Она радуется и удивляется,
как могут четки приносить такую
прибыль. Потом, тщательно пересчитав, прячет монеты в свой сундук, говоря:
"Твое". Через каждые четыре полнолуния я
напоминаю: "Моя добрая мать, настало время пополнить товаром лавку". Мать
достает из сундука монеты отца - столько,
сколько надо, и, пожелав удачи, передает мне. Я осторожно спускаю полученное из
сундука матери обратно в сундук отца и
снова каждый вечер приношу ей мнимую прибыль. О Мухаммед! Ваш смех, эфенди,
выражает одобрение. Все же два раза в
год мы с Ибрагимом закупаем новый товар, и так как все знают, что у меня лучшие
четки и я выручаю только расход,
привыкли не торговаться. Так я отвоевал у судьбы тишину в лавке и покой души, а
главное - время для начертания того,
чему сам был свидетель и о чем рассказывали. И на путях, и в караван-сараях.
"Барсы" искренне восхищались выдумкой удивительного турка. Добродушное
выражение лица, свободного от
морщин, и пушистые усы делали Халила особенно обаятельным. Помолчав, он в свое
оправдание сказал:
- Видит аллах, я не хотел обманывать мать, но так как убытков она от
этого не терпит, то и обмана нет. Судьба меня
тоже обманула, и я даже терплю убыток, ибо редко путешествую и мало записываю.
Но надежда не покидает меня, и я жду.
Когда мой Ибрагим еще немного подрастет и поймет, что жадность не украшает дни
жизни, я вспомню о кораблях и
верблюдах.
- Непременно будет так, - пообещал Матарс.
- Красивый у тебя сын, ага Халил.
- Аллах еще не додумался, как сына иметь без жены. Ибрагим - сын
соседки, что живет в третьем доме справа от
дома моей матери. Но если у меня родятся хоть десять сыновей, все равно Ибрагим
- мой старший сын.
- А я решил... - замялся Элизбар. - Так с тобою...
- Невежлив, хочешь сказать, эфенди? Привык, "ягненок" с шести лет у
меня. Раньше не догадался учить
вежливости, а в семнадцать лет поздно. Предопределение аллаха... Это еще можно
терпеть, и даже все остальное не опасно,
если б не халва.
- Халва?! - удивились "барсы".
- Эту сласть сильнее, чем своих братьев, любит он. Едва солнце
благосклонно сбросит на землю еще короткие лучи,
уже Ибрагим бежит за халвой. Три акче каждый день, расточитель, на халву тратит.
Я раньше поучал: "Ибрагим, пробуди
свою совесть! У тебя два брата и сестра, купи им лучше лаваш. А он смеется: "Все
равно всех не накормишь. Пусть хоть
один сын будет у матери сытый и красивый. Бедность не большое украшение, а от
сытых даже шайтан убегает, не любит
запаха еды". Я промолчу, ибо сам научил его недостойным мыслям. Но, видя, как он
старательно поедает халву, не
вытерплю: "Ибрагим, разве Мухаммед не наставлял, что милосердие приближает
человека к Эдему?" А этот ягненок, не
подумав и четверть базарного часа, отвечает: "Видит небо, ага Халил, я не
тороплюсь в Эдем. Пусть Мухаммед более
достойных призывает".
Сперва я сердился, а теперь, когда ему семнадцать, поздно поучать, тем
более... он прав.
- Но, ага Халил, что ты усмотрел плохого в халве?
- Да не будет сказано, что Халил придирчив. С шести лет я учил его
читать не только коран, но и те книги, которые
лежат вот тут, на верхней полке, учил переписывать не только коран, но и
сказания, тихо напевать звучные песни, учил
соединять и разъединять числа. Потом сам читал ему "Тысячу и одну ночь", учил
любоваться антиками, красивыми садами,
освещенными солнцем или луной, учил радоваться приливу и отливу Босфора,
находить радости в познании истины, а он
всем откровениям предпочитает мизерную халву! Это ли не насмешка?
- А мне, ага Халил, сразу понравился его благородный разговор, и вид
его приятен, - сказал Ростом.
- И передо мной он таким предстал, - заметил Дато.
- Не удостаиваете ли меня утешением? Или правда, - Халил с надеждой
оглядел "барсов", - заметили в нем
отражение солнца?
- Еще как заметили! - с жаром проговорил Матарс. - Недаром за сына
приняли.
- Видит пророк, почти сын. Давно было, прибегает сюда жена чувячника,
что раньше за углом моего дома в лачуге
жила, и плачет: "Ага Халил, возьми моего сына в лавку прислужником. Трое у меня.
(Потом еще двоих успела родить, пока
не случилось то, что должно было случиться). И ни одному кушать нечего". "Как
так нечего? - удивился я. - Разве твой муж
не зарабатывает?" А она еще громче плачет: "Кушать должны пятеро, а проклятый
аллахом хозяин за одного платит и все
грозит выгнать". - "А сколько лет твоему сыну?" Женщина заколебалась, затем
твердо сказала: "Больше семи". Тут я
неосторожно подумал: права женщина, прислужник мне нужен; хватит беспокоить
старую Айшу, - дома работы много, и
еще сюда спешит: воду принести, цветы напоить, ковер вычистить, порог полить.
"Хорошо, говорю, приведи сына, о плате
потом сговоримся". - "Какая плата, ага? Корми хоть раз в день и... может, старые
шаровары дашь? - просияв, сказала и
убежала, а через час привела. Долго с изумлением смотрел я на... Нет, это был не
мальчик, а его тень. Лишь грязные
лохмотья, спутанные волосы, голова в паршах, желтое лицо убеждали, что он
обыкновенный, похожий на всех детей,
снующих по базару и вымаливающих подаяние у ворот мечети. Оглянулся, а от
женщины даже следа не осталось. "Тебя как
зовут?" - спрашиваю. Поднял на меня мальчик глаза и весело говорит: "Во славу
шайтана, Ибрагимом". - "Почему в таком
разговоре шайтана вспомнил?" - "А кто, как не он со своей женой, нас, словно
отбросы, из своего жилища выбрасывает?" -
"Аллаха надо вспоминать, Ибрагим". - "Аллаха? Тогда почему он ангелов белыми и
сытыми создает, халвой насильно
кормит, а нас грязными и голодными?" - "Тебя кто в такое святотатство вовлек,
щенок?!" - "Никто, ага, - осклабился, - сам
догадался. Не трудно: на базаре толкаюсь целый день голодный, слова сами в башку
прыгают". Тут я смутился. "Идем,
говорю, я тебе полью на руки, потом покушаешь". - "Не беспокойся, ага, я привык:
раньше надо заработать, потом..." Я
совсем рассердился. "Если не будешь слушать меня, говорю, я палку для твоей
спины вырежу из кипариса или платана".
Эти слова он сразу понял, вышел за порог, покорно подставил ладони, я
старательно поливал; воды на целый дождь хватит,
а руки все черные, - не иначе как в бане надо тереть, чтобы соскоблить наросшую
грязь. Дал ему лаваш, баранину, поставил
чашу с прохладительным лимонным напитком, а сам отвернулся: сейчас, думаю,
рычать от жадности начнет. Но в лавке так
тихо, как и было. Повернулся, смотрю - мой Ибрагим в уголок забрался и медленно,
как сытый купец, откусывает то лаваш,
то баранину и спокойно приникает к чаше. Машаллах! Я тогда, на свою голову,
кусок халвы ему подсунул. С жадностью
проглотил: джам, джам, пальцы облизал и крошки с пола поднял. С тех пор - эйвах!
- при слове "халва" дрожит. Позвал я
хамала, велел домой бежать за служанкой Айшей. Принеслась старая, дух не может
перевести: "Что? Что случилось?!" -
"Ничего, говорю, не случилось, вот прислужника себе взял". Посмотрела Айша на
"прислужника" и сперва расхохоталась,
затем браниться начала: "Эстек-пестек! Разве четырехлетний обязан кувшин
поднимать?" Я молчал. Когда служанка живет
в доме ровно столько, сколько тебе самому лет, она имеет право и ругаться. Но
вот она устала, и я сказал: "Айша, не
притворяйся злой, отведи Ибрагима в баню, найми терщика на четыре часа..." - "На
четыре часа? Он и за два с твоего
прислужника грязь вместе с кожей снимет!" - "...И пусть даже пылинки на нем не
останется, - продолжаю я, будто не
расслышав. - Пока будет мыться, купи одежду и на запас... только дешевую не
бери, непрочная. Цирюльнику прикажи
красиво обрить". Посмотрел на меня Ибрагим (О аллах! Как посмотрел! Одиннадцать
лет прошло, а все помню) и говорит!
"Ага Халил, мне не семь и не четыре, а ровно шесть лет вчера исполнилось".
- Видишь, ага Халил, за твое доброе сердце, аллах послал тебе радость.
- А что потом было? Ибрагим полюбил тебя и забыл родных?
- Удостойте, эфенди чужеземцы, меня вниманием. Не сразу все пришло:
семь месяцев откармливала его Айша.
Затем пришлось новую одежду покупать, - красивый, высокий стал. Учителя, как уже
сказал, не взял, сам учил. Айша
жалела его, продолжала сама убирать. И тут в один из дней, как раз под пятницу,
приходит в лавку чувячник и смиренно
кланяется: "Да наградит тебя аллах! Помог ты нам, сына взял, - чуть с голоду не
умер. Младших больше кормили... Сегодня
решил, пора сына повидать, и еще... может, поможешь: три мангура очень нужны". Я
дал пять мангуров и говорю: "Во
славу аллаха, вот Ибрагим". Чувячник смотрит, потом обиженно говорит: "Я своего
Ибрагима хочу видеть". - "А это чей?" -
"Чей хочешь, ага, наверно, твой". Тут Ибрагим засмеялся: "Ага отец, это я".
Чувячник от удивления слова не мог сказать,
поклонился, ушел. Через пятницу опять заявился и сразу двадцать слов высыпал:
"Я, ага Халил, за сыном пришел". - "Как
за сыном? Жена твоя совсем мне его отдала". - "Меня не спросила. Мы бедные, за
такого мальчика купец Селим много
даст". - "А ты сколько хочешь?" - говорю, а сам чувствую: сердце сжалось. А
чувячник взглядом Ибрагима оценивает,
боится продешевить; наконец выдавливает из себя, как сок из граната: "Каждую
пятницу по пять мангуров". Я обрадовался,
хотя знал, что все берущие мальчиков в лавку три года не платят, лишь кормят не
очень сытно и раз в год одежду старую
дают. Схватил он пять мангуров, а в следующую пятницу приходит и говорит: "Все
соседи-моседи смеются - за такого
мальчика меньше шести мангуров нельзя брать". Еще через пятницу запросил семь. Я
дал. Потом восемь - дал, девять - дал,
десять - тоже дал. В одно из новолуний вдруг приходит и требует учить Ибрагима
чувячному делу. Двенадцать, пятнадцать
мангуров даю, а он и слушать не хочет: "Отдай сына!" Я рассердился, и он кричать
начал. Народ сбежался. Чувячник руками
машет, как дерево ветками, по голове себе колотит: "Аман! Аман! Сына не отдает!
Любимого сына!"
Тут мне умный купец Мустафа посоветовал: "Отдай, ага Халил; раз требует
- не смеешь удерживать, кади все равно
принудит отцу вернуть. Не срамись, а Ибрагима четки обратно приманят, четки -
судьба!" - "Ну что ж, говорю, бери". А
Ибрагим повалился в ноги, плачет: "Не отдавай, ага, я никуда не пойду!" Народ
уговаривать стал: "Иди, Ибрагим, аллах
повелевает отца слушаться". Чувячник, как лягушка, надулся, - никогда такого
внимания к себе не видел, важно так сквозь
зубы цедит: "Одежду всю отдай!" - "Какую одежду?.." - "Как какую? Я пять пятниц
хожу, каждый раз новую на нем вижу.
Заработанную, значит, отдай!" Тут я всем рассказал, как платил ему, а он нагло
смеется: "Раз платил, значит выгодно было".
Соседи сочувственно вздыхали; знали, какая выгода мне от маленького Ибрагима. Но
какой кади поверит, что купец без
выгоды столько мангуров швырял? Еще плохое подумает. Пришлось одежду отдать.
Пересчитал чувячник одежду и
говорит: "Одного пояса не хватает; сам видел, а сейчас нету". Напрасно Ибрагим
клялся, что потерял. Чувячник кричать
начал, что богатый купец обсчитать хочет бедного человека. Пять пар потребовал;
пришлось дать. Увел он плачущего
Ибрагима, а я три ночи не спал; и матери моей жалко его, и Айша плачет. Эйвах!
Уж я думал, может, пойти мне к
чувячнику - предложить столько, сколько захочет, чтобы совсем отдал мне
Ибрагима. Очень противно было, но вижу, идти
придется, по барашку скучаю. Ради избавления от желтых мыслей стал записывать
все, что видел и слышал в светлые дни
моих путешествий. Но... не будем затягивать, расскажу к случаю. Все же надо
сейчас завязать узелок на нитке памяти. Во
имя улыбчивого дива потянем за собою притчу, похожую на правду, и правду,
похожую на притчу. Первая пятница без
Ибрагима напоминала понедельник. Тут мать воспользовалась моим отчаянием и
невесту мне нашла. Заметьте, эфенди, я
начинаю разматывать клубок воспоминаний... Пока женился, пока... Об этом потом
расскажу. В одно из счастливых утр,
только я открыл лавку, вбегает Ибрагим. Вбегает? Здесь уместнее сказать:
врывается! Аллах! Оборванный, грязный,
избитый, худой! Сразу согласился кусок лаваша с сыром скушать. Я забыл, что
брезглив, обнимаю его, спрашиваю, а он от
слез говорить не может. Я хамала за Айшей послал. Прибежала, плачет, целует
грязного ягненка, потом, не медля ни полбазарного
часа, схватила и в баню повела, - там четырех часов, поклялась, было
мало. Я от нетерпения четки считать
принялся - одни пересчитаю, брошу, другие беру, не разбираю, дорогие или
дешевые. На сороковой сбился, снова с первой
начал. Вдруг приходит чувячник, быстро оглядел лавку и смиренно просит, чтобы
обратно я Ибрагима взял. Я так
раскричался, что он к дверям отошел и оттуда умоляет за десять мангуров в каждое
новолуние взять. Я еще громче кричу,
что и даром не возьму, уже другого за два мангура нашел. Испугался чувячник и
умолять принялся: он тоже на два мангура
согласен. "Только сейчас возьми и два полнолуния прячь, чтобы не увидели..."
Чувствую, что от радости сердце широким
стало, и не обратил внимания на просьбу - спрятать, только потом догадался, в
чем тут хитрость была. Думаю об одном:
лишь бы Ибрагим с Айшей не вовремя не пришли. А чувячник все умоляет. Тогда я
сказал. "Возьму, но с условием.
Приведи Ибрагима". Тут чувячник испуганно заморгал: "Ибрагим вчера убежал,
думали, к ага Халилу, все о нем плакал. О
аллах, где же этот сын собаки? Неужели вправду утопился, как обещал?" Я тут
позвал свидетелей. Умный купец Мустафа
тоже пришел. Я заставил чувячника поклясться на коране, что он отказывается от
Ибрагима, уступая мне его навсегда за сто
пиастров. Все случилось, как предвидел купец. Чувячник схватил монеты, поклялся
на коране и выбежал как сумасшедший.
- А ты не выведал, почему чувячник столько вреда сыну причинил? -
поинтересовался Ростом.
- Видит небо, в тот же вечер узнал. Счастливый Ибрагим страшное
рассказал: чувячник всем хвастал, что у него
сын подобен луне в первый день ее рождения, читает коран как ученый и богатые
одежды носит. Тогда один торговец
невольниками предложил продать ему Ибрагима за триста пиастров. Чувячник хотел
четыреста. Торговались три дня. Тогда
чувячник предложил торговцу зайти в мою лавку и посмотреть товар. Увидя
Ибрагима, торговец сразу согласился на триста
семьдесят пять. От радости чувячник все открыл своей жене: "Видишь, дочь ишачки,
аллах послал тебе умного мужа. О,
теперь мы богаты! Теперь я тоже ага!" Жена притворилась обрадованной, а когда
наутро чувячник ушел, захватив с собою
семьдесят пиастров, полученных в задаток, вымазала лицо Ибрагима сажей, нарядила
в старое платье и велела укрыться в
сарае - на тот случай, если искать будут. А второго сына, очень похожего на
Ибрагима, немного умыла, одела в новую
одежду Ибрагима, - остальную чувячник продал, хоть она молила, чтобы второму
оставил, - и научила, когда придет
торговец, прикинуться сумасшедшим, показать ему язык и тут же зад, не считаясь с
тишиной... Так и случилось. Торговец,
увидев мальчика, изумился: в лавке он ему показался выше и красивее. Тут же
мальчик показал ему язык и зад, не считаясь
с тишиной. Торговец охнул, тогда мальчик от себя сделал подарок: струйкой провел
круг и заблеял. И снова показал то и
это. Торговец завопил: "Где твой проклятый муж?! Он меня обманул, другого
подсунул! Какой купец сумасшедшего
захочет держать?" Мать стала упрашивать не сердиться, ибо "все от аллаха!"
Мальчик в детстве упал на камень вниз
головой. Но купец извлек выгоду, ибо покупатели смеялись над глупцом и не
скупились на монеты. "Ему уже шесть лет, а у
него ни голова, ни зад не растут". Тут мальчик решил, что как раз время, и снова
не посчитался с тишиной и в придачу,
высунув язык, замычал. Торговец выскочил из лачуги и побежал ко мне: "Где
мальчик?! - "Как где? Чувячник забрал". -
"Почему меньше ростом стал?" - "Без желания аллаха", отвечаю, ни больше, ни
меньше нельзя стать. А теперь та сторона -
твоя, а эта - моя, и никогда не смей приходить в мою лавку". Торговец кинулся
искать чувячника, найдя, выбил из него
запах кожи и потребовал обратно семьдесят пиастров. Чувячник плакал, ударял себя
кулаком в грудь и божился, что
потерял их: "Аллах, аллах! Почему не понравился торговцу красивый Ибрагим?! И
читать коран умеет, и писать..." Не
дослушав, торговец заставил чувячника нюхать пыль улицы и, не обнаружив у него
своих монет, поволок домой. Но лачуга
оказалась запертой. Мать, предвидя ярость и торговца, и мужа, забрала всех детей
и ушла к родственникам - арабам. Сама
по крови тоже арабка. От пятницы до пятницы прибегал торговец к чувячнику. Но
нет начала без конца. Пришло время
каику торговца отплыть. Он еще раз тщательно обыскал всю лачугу, сарай и, не
найдя пиастров, выбил пыль из чувячника и
потащил его к кади. У торговца не было свидетелей, а чувячник клялся, что не
только не брал, но даже не видел никаких
пиастров.
Торговец был хоть и мусульманин, но чужеземец и, по одежде видно,
богатый, поэтому кади поверил чувячнику и
взыскал с торговца за клевету пятьдесят пиастров в пользу сберегателя закона.
Торговец завопил: он и так потерял
семьдесят! Чувячник в свою очередь закричал, что чужеземец три раза издевался
над ним, и вот он, чувячник, не может
работать и семья его голодает. Кади сурово напомнил: "Один час правосудия дороже
аллаху, чем семьдесят дней молитвы",
прочел торговцу суру о милосердии Мухаммеда к бедным и тут же взыскал с торговца
пять пиастров за побои, которые
лишили бедняка заработка. Торговец выложил перед кади пятьдесят пять пиастров и,
проклиная Стамбул, хотел удалиться,
но кади задержал его и взыскал еще два пиастра за оскорбление города, в котором
живет султан. Торговец, швырнув
монеты, поспешил к выходу. Кади опять задержал его и взыскал еще один пиастр -
за неучтивость к хранителю закона.
Торговец осторожно положил пиастр перед кади и, вежливо кланяясь, попятился к
дверям, а выскочив на улицу, не
оглядываясь, побежал к пристани. Кади сурово посмотрел на чувячника, напомнил
ему суру о гостеприимстве и взыскал с
него в пользу стража закона три пиастра за грабеж чужеземца.
Выждав, пока утих хохот "барсов", Халил, спокойно перебирая бирюзовые
четки, сказал:
- О торговце все. Теперь об Ибрагиме. Когда его мать с детьми
вернулась, чувячник избил Ибрагима за то, что он
не сумел понравиться торговцу. О Осман, сын Эртогрула, сколько пиастров потерял
он из-за проклятого аллахом сына! Тут
Арзан, которому очень понравилось быть сумасшедшим, заблеял в лицо отцу и не
посчитался с тишиной, услужливо
пообещав еще не такое придумать, когда вырастет. Ибрагим воспользовался тем, что
чувячник начал угощать палкой
нарушителя тишины, и убежал ко мне. Остальное вы знаете.
- Все же ты платишь чувячнику?
- Разбойнику нет, но мать Ибрагима, лишь наступает новолуние, стучится
в дверь. И я ей даю по двадцать
пиастров. Арзана же за то, что он помог спасти Ибрагима, я устроил у своего
шурина, ученого хекима, мужа моей
единственной сестры.
С того дня до сегодняшнего прошло девять лет. Хеким сделал умного
Арзана своим помощником, только настрого
запретил ему не считаться с тишиной, ибо учтивость - лучшее лекарство для тех,
кто не любит назойливого шума.
Ростом бросил укоризненный взгляд на потешающихся "барсов" и уже хотел
извиниться перед Халилом, как в
лавку почти вбежал пожилой турок.
- О ага Халил, поспеши найти подобные! - Он протянул нить, на ней не
хватало трех бус. - О Халил, как раз пришел
караван и мой хозяин не может без четок сосчитать, сколько платить погонщикам.
Халил взял четки, пощупал и, с отвращением отшвырнув их, кинулся к
тазику, наполненному розовой водой, и
принялся мыть руки:
- Как смеешь, гырба, протягивать мне четки, отдающие запахом бараньего
навоза?
- Ага Халил, очень тороплюсь.
- Торопишься, иди к Сеиду, кроме благовоний, тоже четками торгует.
- Ага Халил, хозяин велел у тебя одного купить, в счастливую руку
верит.
- Тогда подожди, сейчас вернется Ибрагим; а у меня богатые покупатели,
десять нитей четок нужно выбрать, -
сидишь, не время с тобой возиться.
- Ага Халил, очень тороплюсь.
- Тогда уходи.
- О аллах, хозяин велел у одного тебя...
- Тогда подожди.
- Ага Халил...
В лавку порывисто вошел Ибрагим. Увидя покупателя, он ловко поставил
свой поднос на второй арабский столик,
взглянул на протянутые четки и, морщась, снял с гвоздя точно такие же.
- Богатый купец, а четки покупает, как у хамала. Клади на стойку
двенадцать пиастров.
Турок вмиг отсчитал монеты и поспешил на улицу.
Ибрагим достал тряпку, протер пиастры и опустип в ящик. Ополоснув руки,
он достал из-за ковра чашечки и
принялся разливать ароматный кофе.
- Ты что, к джинну в гости бегал? Или сам кофейные зерна выращивал?
- Хуже, ага Халил, сосуд для варки кофе сам вычистил. Ты бы из такого и
глотка не сделал, я тоже.
- Наверно, покупатель в самом деле торопился, - заметил Ростом. - Не
видал, чтобы, не торгуясь, платили.
- По желанию аллаха, у меня не торгуются. Все знают - лишнее не беру.
Если за десять мангуров покупаю, за
тринадцать продаю. Мангур на расход по лавке, мангур для дома и мангур
откладываю для матери... Ты что, невежа,
смеешься? - накинулся он на Ибрагима. - Или я неверно сосчитал? Смотри, как бы
не пришлось обновить сегодня на твоей
спине палку.
- Обновлять не стоит, - фыркал Ибрагим, - придется новую купить, эта
укоротилась. Десять лет обещаешь и все не
выполнил. А смеюсь я над твоим способом торговать. Хорошо, ханым про сундуки не
догадывается. Ай харани, харани,
съел я сорок котлов баранины, теперь пойду и расскажу.
- Будет то или не будет, тоже пять лет обещаешь... Лучше кофе еще
налей, иначе остынет.
Ибрагим стал угощать "барсов". Вошел пожилой турок, за ним слуга
хвастливо нес кисет с монетами.
Халил принялся показывато "барсам" четки, лежащие на столике, советуя,
какие брать. "Барсы" важно
рассматривали товар и, не понимая зачем, некоторые откладывали. Ибрагим, зорко
оглядев покупателя и открыв ключом
ящик, стал выкладывать четки, расхваливая подбор бус. Покупатель нерешительно
щупал, перебирал, косился на Халила,
явно, но тщетно ожидая его вмешательства, - наконец выбрал подсунутые Ибрагимом
- костяные. Ибрагим приторно
восхитился:
- О ага, с морем сравнить твою щедрость! Наверно, для сто первой
одалиски стараешься. Ханым счастлива будет.
Покупатель от удовольствия осклабился:
- Тебя пророк не обошел догадливостью, но... - и он взмолился: - Ага
Халил, посоветуй, боюсь ошибиться!
- О ага, - перебил Ибрагим, - ты и себе хочешь подарок сделать? Сразу
видн
...Закладка в соц.сетях
