Жанр: История
Великий Моурави 4. (Ходи невредимым)
...рела,
ни меч, ни огонь не причиняют ему вреда. Сарбазы ропщут: "Напрасно ханы обрекают
правоверных на верную смерть!.."
Глубокое раздумье охватило Иса-хана: "Клянусь бородой Мохаммета, Хосромирза
прав! Он ни одного сарбаза не одолжил мне, и у него уцелело больше войска.
Я же, подгоняемый царем лягушек, расточаю достояние грозного в своем гневе шаха
Аббаса".
Именно на этих мыслях застал его гонец Шадимана.
"Хотел бы я предвидеть, каким изысканным свистом удостоит мой слух "змей
из змеев"?" - думал Иса-хан, облачаясь в новый халат.
А Шадиман и Хосро не переставали ломать голову, изыскивая способ, как
привлечь князей, запертых юзбаши в замках, на помощь не Теймуразу, а Симону...
И вдруг чапар! Нет, это не сон! Чапар от владетеля Арагвского княжества
Зураба Эристави!
Пробежав глазами напыщенное вступление, полное притворного волнения об
алмазном здоровье царя царей Симона, притворной заботы о звездном сиянии вокруг
знамени Шадимана Барата и притворной надежды как можно скорее видеть царевича
Хосро на подобающем ему месте, Шадиман огласил сущность послания.
"Предложение твое, глубокочтимый князь Шадиман, а также благосклонное
послание царевича из царевичей, Хосро-мирзы, взбудоражили мои мысли: что дальше?
И вот мною все тщательно обдумано. Вы угадали, мою боевую жизнь я посвятил мечте
о подчинении себе горцев. Иначе чем объяснить, что я много лет способствовал
успеху Георгия Саакадзе? Как приманку, он неустанно обещал мне помощь в этом
справедливом деле. Обещал, оттягивал... и когда, потеряв терпение, я разоблачил
обман, то покинул неблагодарного. Зовется ли это изменой? Нет, ибо клялись мы
обоюдно... Я выполнял все его желания, он - ни одного. Я тащился за его конем,
за его славой - и что получил я взамен? Сейчас мы враги, и я сумею доказать
дикому "барсу", что, как и в дружбе, во вражде я силен своим мечом... Не хочу
скрывать: опыт учит осторожности. Первое мое слово о прекрасной, как утреннее
солнце, княжне Магдане, которую неустанно вспоминаю и восхищаюсь. Если искренне
твое желание отдать мне в жены бесценную княжну, я согласен на все, ибо с того
дня, как я ее увидел, нет покоя в моем сердце. Она, словно недосягаемая звезда,
манит меня райским блаженством. По домогательству Саакадзе я сочетался браком с
царевной Дареджан, не любимой мною. Все знают, что Саакадзе без моего ведома
ездил к Теймуразу в Кахети и ради своих выгод добился - к слову сказать, очень
легко - согласия Теймураза. Думаю, церковь так же легко расторгнет навязанный
брак, ибо что дало мне вынужденное родство с царем Кахети? Двойное удовольствие
- следовать не только за конем Саакадзе, но и за конем Теймураза.
Царь Теймураз еще крепче Саакадзе в своей дружбе с горцами, ибо из горных
источников он черпает воинскую силу, монеты и скот для своих скотов... Внутренне
я не сдавался, ждал случая, искал друзей для осуществления моих чаяний... Скажу
прямо: без господства над горцами мое княжество, примыкающее к горным хребтам,
не являет собою должного величия... И нет у меня уверенности, что я оправдал
доверие моего отца, доблестного Нугзара, повелевшего мне возвеличить знамя
князей Эристави Арагвских.
Теперь посуди, мой Шадиман, не подобно ли молнии, осветившей
беспросветный мрак, явилось обещание могущественных витязей? Лишь царевич Хосромирза
и князь Шадиман смогут воплотить мои многолетние желания в
действительность... Правда и то, что ты, Шадиман, не впервые сулишь мне помощь,
но в те времена ты был лишь гордый затворник Марабды, а сейчас ты всесильный
везир царя Картли, ставленника шах-ин-шаха, да живет он вечно!..
Сейчас дозволь мне посвятить тебя в мой замысел: уничтожить Саакадзе и
ускорить мое воцарение. Раньше остального необходимо продолжать держать
запертыми горы, ибо не успею я с моим войском покинуть Ананури, как преданные
Саакадзе хевсуры, словно мутный поток, хлынут к "барсу". И да будет известно
тебе, князь, с такой грозной силой "барс" не только Картли, но и Кахети сделает
своим царством. И все усилия шах-ин-шаха могут окончиться для нас всех второй
Марткобской битвой. Также не следует забывать Ксанских Эристави, которых я держу
в постоянной тревоге, сосредоточив на виду у них свои дружины. Иначе давно бы
ринулись на помощь Саакадзе. И еще: мои пятьсот арагвинцев сторожат вершины
Самухрано. Не потому ли и эти друзья "барса" сидят притаившись, опасаясь моего
нападения? Теперь посуди, как могу прибыть в Тбилиси со всем моим войском? После
всестороннего обдумывания с начальниками арагвинских дружин решил: на смену моим
арагвинцам, охраняющим входы в горы, должны с богом прийти пятьсот всадников
Квели Церетели, пятьсот - Джавахишвили, пятьсот - Цицишвили и пятьсот -
Магаладзе. Между ними я расположу своих пятьсот дружинников, и тогда спокойно,
без ущерба, могу прибыть в Тбилиси с двумя тысячами, из них триста
телохранителей предоставлю светлому царю Симону, ибо оберегать царя мы обязаны,
как свои глаза, - в ставленнике "льва Ирана" наше благополучие... Ответное
послание доверьте арагвинцу, который словесно доскажет мои мысли. Если согласны,
прибуду немедля. Не сомневаюсь, мой переход к царю Картли заставит многих
владетелей спешно подковать коней. Об этом готовлю я большой разговор с тобой,
мой Шадиман, и, если позволит, с царевичем Хосро, будущим царем Кахети...
Руку приложил беспощадный к врагам и смиренник
с друзьями, владетель княжества Арагвского
Зураб Эристави".
Печать - орел, парящий над вершиной, - заключала свиток. И сама вощеная
бумага сине-розовым отливом напоминала о раннем утре в Ананурском ущелье. Но что
таил в себе наступающий там день? Мягкую теплынь или ослепляющую вспышку молнии
близящейся грозы?
Послание арагвского владетеля поразило Хосро и Шадимана: знает ли Зураб о
прибытии царя Теймураза в Тушети? А если знает, то, выходит, перестал ему
верить! Ведь Дареджан осталась не с ним, Зурабом, а последовала за отцом в
Имерети. И, очевидно, семейный раздор, - что как нельзя кстати, - озлобил
Зураба. Оставалось поблагодарить судьбу, ибо лишь меч Зураба указывал сейчас на
единственный выход из картлийского лабиринта. Поэтому Шадиман и Хосро так
радостно приветствовали весело входившего Иса-хана. Еще бы, пока беспокойный Иса
попусту тратил время и сарбазов на завоевание мешка лобио, они вдвоем завоевали
Зураба Эристави!
Внимательно, дважды прочел Иса-хан послание, уже переведенное для него на
персидский язык.
- Этот шакал надеется нас обмануть: разве не известно всем, что дикий
"барс" отнял у законного наследника Арагвское княжество и преподнес своему
любимому ученику?.. И еще смешит меня уверение, будто Саакадзе насильно женил
его на дочери царя Теймураза.
- Нам выгодно, справедливый Иса-хан, притвориться близорукими, тем более
что дочь царя Теймураза не слишком большой благосклонностью одаривала
навязанного ей мужа. Лазутчицы доносили, что Дареджан чаще спала на тахте
матери, чем на ложе мужа.
Желание Зураба прибыть в такое тревожное время исключало подозрение в
неискренности его действий. Шадиман ликовал: две тысячи арагвинцев! Ведь они
равны пяти тысячам сарбазов, ибо не побегут от Саакадзе, который сам
неосмотрительно вселил в них храбрость.
- Ты прав, Хосро-мирза, лучше притвориться... Но не обогатишь ли мой слух
решением, которое, наверное, по своей мудрости вы уже приняли?
- Если твоя забота о войске шакала, то решили выпустить его на диких
"барсов". Полагаем, до них дошло о Теймуразе; возможно, потому они сейчас и
притаились в Самцхе-Саатабаго.
- Сам аллах подсказал тебе, царственный Хосро-мирза, вспомнить о
хищниках. Как раз сейчас они облизывают когти, ибо хорошо попировали, проглотив
в сыром виде Месхети.
- Как так Месхети? - вскрикнул побледневший Хосро.
- Да будет мне свидетелем улыбчивый див, Месхети обглодана до последней
верблюжьей лапы.
Некоторое время Иса-хан с наслаждением созерцал потрясенные лица
советников царя Симона, потом вдруг спросил: вернулись ли отцы церкови
всемилостивого Христа? Выслушав вялый рассказ тбилисского митрополита Дионисия,
хан медленно протянул:
- Бисмиллах! Эти плуты в священных одеждах донесли Саакадзе о нашем
бездействии, ибо не успели они отъехать и четверти агаджа, как "барсы"
накинулись на Месхети.
Напрасно Шадиман пытался защитить старца Дионисия, который немало пролил
слез в Мцхетском храме из-за своего бессилия прекратить кровопролитие. Иса-хан
настойчиво требовал сурового наказания лазутчиков в черных рясах. Хосро-мирза
молчал. Тогда Шадиман осторожно заявил, что такое решение должен утвердить
царь...
Выяснилось, что Иса-хан иначе и не думал, но когда Шадиман обещал не
позже как через час доложить царю о мнении посланника шах-ин-шаха, Иса-хан
спокойно возразил:
- Разве ты не главный везир? И осмелюсь ли я затруднять тебя подобным
делом? Прикажи своему чубукчи пригласить сюда князя Андукапара, и пусть вслед
позовет гонца Зураба Эристави.
Не успел обрадованный приглашением Андукапар войти в покои Шадимана, где
постоянно шептались царевич и везир, как Иса-хан оглушил его вопросом: какого он
мнения о митрополите Дионисии, который домогался, чтобы царь разрешил ему
укротить разъяренного "барса"?
- Думаю, высокочтимый хан, по дороге в логово хищников игумен монастыря
Кватахеви Трифилий повернул мысли старца в сторону, враждебную Ирану.
- Твой аллах не пожалел для тебя догадливости. О князь, не сочтешь ли ты
удобным просить царя выслушать находящихся здесь не позднее, чем сейчас...
Тут чубукчи по тайному знаку Шадимана торопливо ввел гонца, и все, кроме
исчезнувшего Андукапара, принялись расспрашивать его.
Оказывается, предвидя благоприятный ответ царя Симона и его мудрых
советников, князь Зураб все предусмотрел. За арагвским войском двинутся караваны
с едой и вином. Уже проверены горные тропы, уже расставлена стража, вооруженная
огненными стрелами, изготовленными еще в Носте и розданными арагвинцам. Тайна
выделки этих стрел известна одним "барсам" и верным Саакадзе амкарам... Вот
почему, если бы даже Саакадзе проведал о намерении Зураба Эристави, никогда бы с
малыми силами не рискнул он преследовать арагвинцев.
Внимательно выслушав, Хосро-мирза сказал, что не позже завтрашнего утра
гонец получит ответное послание для князя Зураба и тотчас отправится в путь.
Несмотря на тонкие ухищрения, Шадиману не удалось отложить опасное по
своим последствиям совещание у царя. И торжествующий Андукапар, возвратившись
слишком поспешно, объявил, что царь Симон ждет высокомудрых советников.
Шадиман не сомневался: Андукапар опередил его и без труда склонил Симона
на сторону Иса-хана, который, вместо того чтобы предаться радости по случаю
скорого приезда Зураба, замышляет против церкви... "Неужели не понимает, что на
острие сидим?" - так размышлял Шадиман, направляясь со всеми в покои царя...
Прошел час, а Симон продолжал тянуть:
- ...Довольно мы проявляли благосклонность к церкови! Наше терпение
истощилось... Где обещание возложить на меня корону в Мцхетском соборе? Где
признание мохамметанской мечети как храма картлийского царя?
- О блестящий мудростью царь царей! О изрекающий, как пророк,
стрелоподобные мысли! О...
"Нет, не только старца собирается извести хан!" - охваченный тревогой,
думал Шадиман. Но сколько ни вглядывался, ничего не мог прочесть на равнодушном
лице Хосро-мирзы. А Иса-хан продолжал расточать похвалы довольному своей речью
царю.
- О аллах, подскажи твоему верному слуге, кто виноват, что до этого часа
мцхетский храм не открыт для царя царей Симона Второго, ставленника грозного
"льва Ирана"?!
- Ты, многочтимый Иса-хан, спрашиваешь - кто? - весь подался вперед
Андукапар, изогнув брови. - Первый виновник - католикос!
- Так почему царь не сменит одряхлевшего умом и годами главу церкови?
- Потому, всевидящий хан, что католикоса может сменить только бог... Царь
церкови, как и царь царства, венчается до конца своих дней...
- До конца?! А царь Луарсаб?! А царь Теймураз?! И еще множество царей
Гурджистана я назову тебе, о князь Шадиман, которых без ведома вашего аллаха
сбрасывали с трона!..
- Учти, поспешный Иса-хан, что сбрасывали хоть и без ведома аллаха, но по
велению шах-ин-шаха.
- Всемилостивое "солнце Ирана" одобрит повеление царя Симона.
- Твоими устами говорит истина, хан из ханов! - вскрикнул Андукапар. -
Разумно избавиться от непокорного католикоса, а затем и от всей черной своры,
приверженцев Теймураза и Саакадзе! Назначить преданного нам шиомгвимского...
- Не успеешь, князь! - насмешливо проговорил Шадиман. - Ты, вероятно,
забыл о том, что у католикоса многотысячное черное войско под копьем, и о том
забыл, что вся Картли восстанет против такого кощунства.
- О аллах, почему нигде не сказано, как поступать б недогадливыми?
Подымется Картли? А разве шах-ин-шах не пожелал сказать мне и Хосро-мирзе: "Кто
подымется, того навсегда уложите!"
- Да исполните?! Воля грозного "льва Ирана", только над кем тогда будет
царствовать Симон Второй!
- Клянусь бородой Мохаммета, сегодня князь Шадиман прикрылся щитом
непонимания! Царствовать будет ставленник шах-ин-шаха над теми, кто останется
стоять, и еще над персиянами, которыми в своей мудрости "лев Ирана" решил
заселить Гурджистан.
- И ты, хан, рассчитываешь это легко выполнить?
- Довольно противоречить! - вдруг взвизгнул Симон. - Мы пожелали
согласиться во всем с Иса-ханом и повелеть князю Андукапару объявить решение
наше католикосу!
- Советую, царь, - нарушил молчание Хосро, - немедля напасть на жилище
католикоса, ибо через час будет поздно.
- Что ты хочешь сказать, мирза? - Андукапар воинственно выпрямился. -
Царь Симон Второй ничем не устрашится!
- Не более того, о чем думаю... Не успеет дойти до палаты католикоса
решение царя, как Георгий Саакадзе будет призван защищать святого отца. И только
глупому ягненку не понятно, что в руках Великого Моурави один церковный
дружинник больше весит, чем в руках, скажем... князя Андукапара - двести... Да
не скроется от царя истина: Саакадзе не перестает рычать, требуя от высшего
духовенства войско, и клянется успокоить сарбазов всех тысяч. - Скользнув взором
по оробевшему царю, Хосро продолжал: - А такие красивые головы, как, скажем,
моя, князей Андукапара, Шадимана, хана Иса, будут красоваться на воротах
Тбилиси. Еще хорошо, если сразу отрубят... Потом "барс" прыгнет в Кахети и там
повторит кровавую джигитовку... Потом с помощью тушин и других горцев, которых
приведет Теймураз, поскачет на Ганджу, Ленкорань, дабы отодвинуть рубежи
Гурджистана, и под радостный колокольный звон бросит тень своего меча "от
Никопсы до Дербента".
Воцарилось тягостное молчание. Лицо Симона стало таким белым, словно его
облили кислым молоком. Иса-хан наконец понял опасность, но не знал, как выйти из
неловкого положения, и постарался как можно беззаботнее крикнуть:
- Бисмиллах, Хосро-мирза, ты слишком осторожен!
- Может быть - да, может - нет... Но не советую тебе, веселый хан,
устраивать церковный байрам без повеления шах-ин-шаха, ибо мудрый "лев Ирана" не
любит слишком своевольных решений, особенно когда они вредят Ирану.
Уже не в первый раз замечал Шадиман, что царевич Хосро умно и с большой
предусмотрительностью оберегает Грузию. "Неужели скоро царствовать собирается?
Не удивляюсь, но где?! В Картли - Симон. Значит, в Кахети? Тогда почему в Картли
щадит влиятельных князей, явных приверженцев Саакадзе? Почему оберегает Тбилиси?
Неужели Симона намеревается сбросить? Но тогда почему сейчас смело выступает
против царя, а не потворствует его желанию, осуществление которого погубило бы
Симона скорее чем в одну неделю. Не выгоднее ли было царевичу сговориться с
Саакадзе? Ведь не кто иной, как "барс", хотел возвести Хосро на престол
Луарсаба...
Молчание длилось слишком долго. Шадиман понял: для самолюбия сильного
Иса-хана необходимо найти благовидный выход:
- Поистине Хосро-мирза представил нам "мрак из мраков". Но может ли царь
оставить безнаказанно...
- Да, да, мы повелеваем оставить все, как было! - поспешно произнес до
ужаса перепуганный Симон.
- ...оставить безнаказанно старца Дионисия, - невозмутимо продолжал
Шадиман, - особенно настоятеля Трифилия... Давно шах-ин-шах подозревает этого
ехидного, как гиена, "черного князя" в преданности Георгию Саакадзе. Недаром он
в Марткобской битве, невзирая на сан, дрался, как бешеный. Сейчас как раз
подходящий случай, - ибо Хосро-мирза прав - не стоит сейчас дразнить церковь, -
выполнить повеление "льва Ирана" и если не укоротить на голову, то бросить в
башню для опасных преступников, где сострадательный святой Евстафий пошлет
мученику скорую смерть.
- О князь из князей, твоя мудрость да послужит многим примером! -
восхитился Иса-хан. - Но почему не заставить католикоса воскликнуть: пора
венчать царя в Мцхета?!
Шадиман вкрадчиво предложил царю немедля подписать указ о заточении
Дионисия и Трифилия. Симон уставился на Андукапара, бесшумно пятившегося к
дверям, и вдруг, вскочив с трона, ринулся было за князем, но, перехватив строгий
взгляд Шадимана, беспомощно опустился на трон. Никакие увещания Иса-хана и
Шадимана подписать указ не помогли. Тем более, что Хосро больше не вмешивался в
беседу, а Андукапар ухитрился исчезнуть, как дым.
- Нет, способствовать Непобедимому в захвате трона не желаю! - кипятился
Андукапар, сбегая по лестнице. - Пусть без меня действует "змеиный" Шадиман...
Но Шадиман тоже нашел причину удалиться: должен готовиться к встрече
Зураба. И он незаметно отступил от опасного дела.
Тогда Иса-хан, не испугавшись одиночества, в слащавом послании пригласил
преподобных Дионисия и Трифилия в крепость, якобы для разговора о нуждах
тбилисских храмов.
Но явился к нему только Дионисий. А Трифилий, с молчаливого согласия
католикоса, ночью скрылся. Доскакав до Кватахеви, он стал превращать монастырь в
неприступную крепость...
Не успел архиепископ Дионисий появиться в крепости, как тотчас был
заключен в мрачную Таборскую башню как изменник царя Симона и ослушник шах-иншаха.
Недолго томился в заключении потрясенный старец и вскоре умер.
Ухватившись за печальный предлог, католикос сурово заявил Шадиману: пока
священнослужители и паства не успокоятся, он не решится открыть двери мцхетского
храма для царя Симона, не сумевшего предотвратить утрату, горестную для иверской
церкови.
Шадиман убедился: Хосро-мирза прав, католикос рассчитывает на помощь
Георгия Саакадзе.
Почуяв грозящую настоятелю Трифилию опасность, Бежан Саакадзе неожиданно
стал проявлять воинские наклонности. Он распоряжался в монастыре, подобно
полководцу, то приказывая возводить стены, то зорко следя, как наполняют водой
глубокий ров, то проверяя оружие, вынесенное для чистки из сараев. Он сам
руководил учением монастырских дружинников, сам приказывал сыпать в мешки соль,
песок, щебень и следил, как боевой запас втаскивается монахами на площадки
сторожевых башен.
"Да, - думал Бежан, - отец прав: врагов не крестом следует гнать, а
мечом!"
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Близился день приезда Зураба. Ждали его по-разному...
В оружейную башню Метехи ворвался Андукапар. Не скрывая раздражения, он
отбросил арабский панцирь с начертанной золотом мудростью: "Никакие меры
предосторожности не остановят предопределения аллаха", отшвырнул ногой турецкий
панцирь с поучением: "Слава в повиновении, и богатство в воздержании", и надел
под белую чоху персидский панцирь с изречением: "Кто будет владеть этим
панцирем, да сделается защитою царства".
Раздражение усиливалось и потому, что он не мог допытаться, о чем
беспрерывно шепчутся за закрытыми дверями хитрецы, и потому, что, оставаясь в
неведении о пребывании Теймураза в Тушети, не мог понять, почему так радуется
мирза приезду шакала. А тут еще его втянули в общую суматоху; по настоянию
Шадимана пришлось ему, Андукапару, выделить из конного царского отряда для
почетной встречи Зураба тридцать телохранителей, облачить их в торжественные
доспехи, а для коней выдать бархатные, расшитые золотыми нитками чепраки
фамильных цветов арагвских владетелей.
- Можно подумать, царя Имерети ждут! - негодовал Андукапар. -
Признательный шакал оказался не очень щедрым на дружинников!
- Не большое бедствие, что мало войска ведет за собой, - досадливо
отмахивалась Гульшари: - Разгромит Ксанских Эристави, сразу обогатится конницей.
Подсчет войск Андукапаром не волновал сейчас Гульшари. Она вся была
поглощена мыслью, как обеспечить свое первенство в Метехи. Не потому ли она
принялась так фантастически описывать царю прелести Магданы, а перед Магданой
восхвалять благородного владетеля Арагви? Да, поскорей бы ослепить царя княгиней
Эристави, тогда персиянка не очень большую власть получит над своим мужем...
Ужас обуял Магдану: стать женой ненавистного князя, врага "барсов"! "Но
при чем тут "барсы"? Они от нее отказались... Но почему? Устрашились отца? Нет,
они не из пугливых! Но тогда ради какой цели так спокойно бросили ее в Метехи?
О-о, где любовь?! Где дружба?! Лишь превратная судьба, как тень, волочилась за
ней. Но, наперекор даже судьбе, она отвергнет Зураба вместе с башнями Ананури и
скалами Арагви".
С этого дня Магдана более тщательно стала осматривать подарки игуменьи
Нино: проверяла, не вытекло ли вино из плоского дорожного кувшинчика, вынимала
из ножен кинжальчик: не заржавел ли?
Томительно текли дни, сменяясь тревожными ночами. Только один полдень
выдался веселым, когда гурийский князь, сердито топорща усы, выслушал любезный
ответ Шадимана: не долее как через год он известит князя, уважено ли его
домогательство и может ли он рассчитывать на руку Магданы.
Взбешенный гуриец, забыв поблагодарить царя за гостеприимство, вскочил
без стремян на коня и ускакал. Смущенные родные гурийца, несмотря на притворные
просьбы Гульшари и Шадимана, быстро покончили со сборами и покинули Метехи, уже
довольные тем, что Шадиман вернул им все дары, так легкомысленно преподнесенные
будущей родственнице.
С утра, громче, чем в обычные дни, зазвонили церковные колокола, а
муэдзины с минаретов, надрываясь, призывали правоверных на молитву.
Весело переговаривались амкары и купцы, теснясь на площади майдана.
Сегодня опять идти на шутовство в Метехи, нести дары, обливаясь потом. Неужели
хотя бы ради такого приятного для подданных события, как непрошеное рождение
Симона Второго, угощения не дадут?
- Дадут пустой мешок от орехов, - смеялся Гурген.
В Метехи действительно собирались угощать, и даже ночной пир царю было
угодно назначить, но не для амкаров и купцов, а для прибывших по приглашению
Иса-хана и Хосро-мирзы влиятельных князей, которых неотступно сопровождали от их
замков юзбаши с вооруженными сарбазами.
Князья не веселились, подобно амкарам и купцам, их томило беспокойство:
вдруг, воспользовавшись их отсутствием, Саакадзе вздумает осчастливить их
владения азнаурским налетом? Не поехать было невозможно, ибо мирза и хан не
преминули бы в свою очередь осчастливить их владения и дополнительно прислать на
кормежку еще по сто сарбазов.
Прибыв в Метехи, Липарит на другой же день, сославшись на недомогание,
просил царя заранее принять поздравление с днем ангела, преподнес саблю, в ножны
которой было вправлено зеркало, окаймленное бирюзой и алмазами, присовокупил
пожелание царю долгие годы украшать трон Багратидов и поспешно покинул Тбилиси.
Старый князь окончательно убедился: пусть хоть десять шахов поддерживают Симона,
ни блеска, ни воинских побед нельзя ждать от этого "блаженного тюрбана". А
рисковать княжеским войском, которого так настойчиво требует Шадиман, и
бесполезно и опасно...
Так и оценил Шадиман торопливый отъезд влиятельного Липарита. "Но почему
князья перестали верить мне, Шадиману? Неужели устарел? Или не так действую?
Сами во всем виноваты, не хотят помочь, а втихомолку злословят: "Не могут ханы
победить Саакадзе - и нас тянут в скучную игру". Посмотрим, князья, не
развеселит ли вас Зураб Эристави! Быть может, еще затанцуете под метехскую
зурну".
Сегодня Метехи гудел, как взбудораженный улей. В окно опочивальни
врывались возгласы, топот копыт, раскаты труб, удары думбеков. Ничего не слышала
Магдана, удивленно вглядываясь в зеркало. Почему так много драгоценностей надето
на этой незнакомой девушке? Почему по бирюзовому атласу разбегаются бисерные
цветы? Почему вместо ленты жемчуг перетягивает ее стан?
Гульшари окинула Магдану пытливым взглядом: нет, не может Симон не
плениться этой цесаркой!
- Надень, дорогая, еще одно яхонтовое запястье, оно оттенит...
- Царевна! - задыхаясь, вбежала старая прислужница. - Князь Зураб!..
Князь Эристави приехал! Весь двор полон арагвинцами! Подарки на верблюдах!..
Гульшари оттеснила побледневшую Магдану, осмотрела себя в зеркало,
подправила в волосах сверкающую звезду и царственной походкой направилась к
двери. За нею раболепно последовали прислужницы.
Покои Георгия Десятого, запертые в течение многих лет, сейчас были
открыты по приказанию Шадимана и разукрашены коврами, парчой и бархатом. Туда
торжественно вступил, придерживая правой рукой меч и сжимая левой рукой шлем с
перьями, арагвский владетель.
"Предзнаменование! - подумал Зураб, оглядывая царские покои. - Еще никто
не знает меня, князя Эристави, - я буду царем и заставлю многих трепетать передо
мною! Горцы свободолюбивы? Согну в турий рог так, что забудут о своеволии! И еще
многие забудут... Но... терпение! Терпение!.. Раньше надо заставить Шадимана и
царевича Хосро служить моим замыслам. Потом... да, конечно... необходимо
объединить высокие княжеские фамилии... Потом отдельно объединить более мелких
князей... И те и другие должны служить моим замыслам... Потом... как думал
Великий Моурави, раньше мелкие князья, ибо их больше, подорвут силу крупных,
потом крупные начнут в междоусобице уничтожать друг друга... а их владения
начнет сгребать могущественный князь Зураб Эристави. Князь? Нет, царь царей! Ибо
горцы..." Зураб порывисто обернулся: нет, ничто не подслушивает его думы; их еще
опасно открывать даже вот этому
...Закладка в соц.сетях
