Жанр: История
Великий Моурави 4. (Ходи невредимым)
...той Георгий благословит
мой меч и я снова одержу победу над шахом, лишь с тобою мыслю возвеличить имя
Христа и царство...
Только вечером Саакадзе удалось поговорить с сыном. Было заметно, что
требование отца смутило Бежана, но веские доводы убедили строгого монаха.
Внезапно служка приоткрыл дверь и внес на подносе вино и фрукты. Он заметно
медлил уйти. Оба Саакадзе понимающе переглянулись.
- На том и порешим, сын мой, - спокойно сказал Георгий, - ты приедешь в
Носте, о чем просит вся семья, а сопровождать настоятеля в Кахети будет другой
монах.
И когда служка вышел, Бежан покорно сказал:
- Да, мой отец, я исполню твое желание, упрошу настоятеля Трифилия
разрешить мне сопровождать его на съезд, а оттуда уже прибуду в Носте...
Шумит Ностевский замок. То ли весна способствует веселью, то ли радость
встречи, но от Ностури, уже окаймленной зеленым ковром, до верхних площадок
квадратной башни, где на древке развевается знамя "барс, потрясающий копьем",
беспрестанно слышатся смех, торопливый говор, жаркие уверения.
Шумит берег Ностури! Гул голосов перекатывается от изогнутого моста до
груды кругляков, окатываемых водой. Давно так многолюдно не было у бревна. Тут и
старшие деды, незыблемо владеющие почерневшим бревном, присланным им с
незапамятных времен самим богом. Тут и новые деды, совсем недавно подернутые
инеем.
Новые деды! Разве не сделало их мудрыми время Георгия Саакадзе, время
освежающего дождя? Они не оспаривали почетные места на вековом бревне. Пусть им
владеют те, кто может сказать: "Я помню, как девяносто пасох назад...", или:
"Это было, когда первый Луарсаб повел нас на саранчу Тахмаспа..." Но они помнят,
как молодой Саакадзе разбил турок у Триалетских вершин, и тоже имеют право на
свое бревно. И вот, оставив "милость неба" старшим дедам, в один из дней новые
деды подкатили из леса ствол столетнего дуба, очистили от коры и торжественно
приладили к правой стороне главенствующего бревна. Пошептавшись, пожилые
ностевцы тоже направились в лес, и через несколько дней с левой стороны
главенствующего бревна очутился ствол крепкого ореха... Нельзя сказать, чтобы
такое новшество вызвало восторг старших дедов. Ну, еще правое бревно туда-сюда,
тоже деды будут восседать. Но левое!.. Где же сладостное чувство превосходства?!
Ведь перед ними часами стояли или сидели на кругляках все пожилые ностевцы. Где
почетное право начинать и обрывать беседу? Если все сидят, то и разговор подобен
базарному торгу. И старшие деды объявили войну. Но и новые деды и пожилые
ностевцы решили не сдаваться. И пошло... Уж не только по воскресеньям, но и в
будни с берега Ностури доносились бурные всплески спора. После решительного
отказа спустить в реку Ностури рукотворные - значит, незаконные - бревна новые
деды также отклонили требование отодвинуть бревна к реке на два аршина: нельзя
притеснять и пожилых, для некоторых слов два аршина значат больше, чем три
конных агаджа, но если пожилые хоть с трудом расслышат их, то новым дедам совсем
придется туго. Смертельно оскорбленные старшие деды перестали ходить к реке. Но
тоска по родному бревну, где столько было пережито, пересказано, где бросались
острыми словами, где беспечно смеялись, перебирая, как зерна, веселые
воспоминания, и горестно обсуждали тягостные события, все сильнее теснила
грудь... Не налаживался вечерний досуг и у новых дедов, как-то неловко было
усаживаться на своем бревне и созерцать пустующее стародедовское бревно. Было не
по себе и пожилым. И, пожалуй, всех равно тянуло к общему разговору. А какой
интерес говорить только для собственного уха? Жизнь стала терять свою прелесть.
Первым испугался девяностолетний прадед Матарса, он вдруг почувствовал ломоту в
спине... Оказывается, дед Димитрия тоже обнаружил боль в правой ноге... Речной
воздух - целебный воздух, но уступить - значит потерять уважение. Тут, на
счастье, вмешался пожилой отец Диасамидзе, по его предложению левое бревно чуть
отодвинули вглубь. Потом, скрывать не стоит, польстила просьба выборных от
пожилых: не оставлять народ без поучительных бесед. Потом новые деды, как бы
невзначай, в одно из воскресений, выходя из церкви, напомнили старшим дедам, что
перед богом все люди равны. В конце концов путем взаимных молчаливых уступок все
кончилось благополучно, и берег Ностури вновь заполнился оживленными
обладателями трех бревен. И пошли воспоминания, и полилась беседа - знакомая,
близкая, никогда на надоедавшая.
А сегодня? Не успели ностевцы как следует отдохнуть после воскресного
обеда, а уж на бревнах не осталось места даже для муравья. И что особенно
приятно щекотало самолюбие старших дедов, новых и пожилых - это сборище
молодежи, густо рассевшейся на камнях у подножия бревен.
- Э... э... ха... хорошо сегодня солнце в Ностури купается, - начал
прадед Матарса, - рыба любит, когда о ней небо вспоминает.
- Откуда про любовь рыбы знаешь, когда у нее вместо сердца пузырь стучит?
- Кроме как для живота, ни для кого пользы от рыбы нет, потому бог для
нее солнце жалеет - поверху лучи гуляют, а глубоко не окунаются.
- Бог по уму был узнан; все же напрасно воду не греет: вот у старой Маро
внук купался, совсем синий от холода стал, сколько слез Маро потратила!
- Э, Павле, женщинам слезы лить так же трудно, как кошке босиком по
крышам прыгать.
- Напрасно женщин с кошками равняешь, лучше с птицами.
- А чем похожи на птиц?
- Никто не обгонит их, когда новость узнают. Вот три луны назад царь
Теймураз только думал о рогатках, - лучше б он не думал, - а женщины уже с
криками по улицам летят: "Вай ме! Вай ме! Что будем делать, опять пошлину
проклятым князьям платить!.."
- Хоть на птицу я не похож, - скорее, как клянется моя Сопико, на
пожелтевший кувшин, - все же тоже слышал...
И сразу на камнях задвигались, глаза загорелись.
Прадед Матарса нетерпеливо выкрикнул:
- Многое имею сказать, да воды у меня, как у рыбы, полон рот.
- Может, и у меня полон, но не водою, а молодыми дружинниками, -
насмешливо проронил старший дед.
- На что тебе дружинники?
- Мне нет, а Моурави велел всем пересчитать сыновей и внуков, коней тоже,
шашки тоже, колья то...
- Тебе одному велел? Почему мы не знаем?..
- Спали крепко. Вот мой Деметре ночью принесся от Арчила-"верный глаз".
Тут все встрепенулись, стали припоминать приметы, предвещающие войну.
Старый Гвтисавар сложил накрест сухие, костлявые руки и, тяжело опершись
всей грудью на толстую палку, неразлучную свою спутницу, сказал:
- Январь наступил в среду - зима была лютая, пето будет сырое; пусть
весна хорошая - зерна не ждите много, ждите смерти мужчин.
- Ты ошибся, Гвтисавар, январь в четверг наступил, потому весна медом
пахнет... ждите смерти князей.
- Прошлая луна крутой представилась, как ледяная гора, а рога нацелила на
Большую Медведицу... Ветер войну несет...
- Войны не будет, - спокойно отпарировал самый пожилой. - Конь мой вчера
подкову потерял, после чего громко чихнул.
- Чихнул?! - вдруг рассердился дед Димитрия. - Мы собрались здоровье
желать чихающим лошадям или о подарке для нашей госпожи Русудан говорить? День
ее ангела еще не скоро, но уже думать надо.
- Э-хе, уже год думаем, чем можем удивить? Если ее ангел не подскажет,
сами не догадаемся, хоть еще двадцать дней спорить будем.
- Да будет слух и внимание! Если удивить не сможем, тогда лучше возьмем
медное блюдо, наполненное гозинаками.
Смехом встретили незадачливый совет. Посыпались шутки.
- Гозинаки? Непременно! - закричал новый дед Татришвили, подмигнув
соседям. - Весна недаром медом пахнет, иначе чем поможет ностевкам, которые, не
ожидая медного блюда, вот уже пятнадцать дней как собираются в замке и с утра до
ночи опрокидывают в пудовые котлы с кипящим медом чищеные орехи, а девушки потом
вываливают пряное варево на доски, расправляют лопаточками и красиво нарезают
гозинаки.
- Я тоже видел... говорят, на триста человек уже готово, а если триста
первый пожалует, как раз медное блюдо подоспеет.
Смех задребезжал, словно покатилось колесо под гору. Перемигиваясь,
подталкивали друг друга. Один предлагал преподнести в глиняной чаше чанахи,
другой - платок с мелким рисом, вдобавок к тем трем арбам ханского риса, который
прибыл из Тбилиси для пилава всем ностевцам и приезжим гостям. А дед Матарса,
под раскатистый хохот, предложил жареную курицу, как прибавку к тем пятистам,
которых главный повар велел поварятам в назначенный срок общипать для сациви.
Кто-то предложил турача, как довесок к той тысяче, которую заготовила Дареджан
для угощения всего Носте. Кто-то посоветовал послать ягненка, ибо четырехсот
отборных барашков, уже запертых в сараях, вряд ли хватит на шашлыки, особенно
если среди приглашенных азнауров окажутся и Квливидзе с Нодаром, а они
непременно окажутся...
Предлагали кувшинчик с вином, как прибавку к бурдюкам, уже спущенным в
подвалы; щепотку перца - как привесок к груде пряностей, заполнивших амбарец.
Много еще было смеха в придачу к тому смеху, которым встретили незадачливый
совет. Даже озорной Илико, племянник Эрасти, вопреки запрету вмешиваться
молодежи в разговор, уговаривал послать еще одну розу, дабы дополнить те двести
кустов, которые уже, как потихоньку проведал Иорам, готовы украсить покои
госпожи Русудан.
Казалось, конца не будет на бревне шуткам. Подошел новый дед, слегка
согбенный под тяжестью лет, но легкостью походки соперничающий с любым
скороходом. Рукава его чохи были ухарски закинуты за плечи, а глаза то и дело
вспыхивали, словно в костер подбрасывали сухие ветви кизила. Он многозначительно
оглядел собравшихся.
- Э... э... Иванэ, напрасно опоздал, много смеха не слышал, - встретил
пришедшего прадед Матарса.
- Сам знаю, напрасно, только свой смех имею.
С жадным любопытством все устремили взоры на Иванэ. На правом бревне,
где, думалось, и муравью места нет, торопливо задвигались, и Иванэ втиснулся
между толстым Петре и худым Бакаром. Ностевцы напряженно ждали. Отдышавшись,
Иванэ солидно начал:
- Дочь моя, что в прошлую пасху замуж вышла за Арсена Беридзе из деревни
Лихи...
- Да даст тебе бог победу, это мы давно знаем, что вышла, - нетерпеливо
пробасил прадед Матарса.
- ...сейчас приехала гостить с мужем, двумя деверями и с отцом и матерью
Арсена. Давно хотели, случая подходящего ждали. Теперь наша госпожа Русудан, да
живет она тысячу пасох, день своего ангела готовится встретить.
- С подарком или так приехала? - засуетился дед Димитрия.
- Без мыслей о подарке в такой день лягушки путешествуют.
- Может, лягушка скакала, скакала и проглотила твои мысли?
Иванэ помолчал, потом медленно проговорил:
- Лучше, когда тайна вовремя открывается.
- Выходит, против народа идешь?! - вспыхнул дед Димитрия. - Тайна! Для
замка тайна хороша, а не для общества, которое мучается, не зная, чем госпожу
обрадовать.
- А если не скажешь, - пригрозил прадед Матарса, снедаемый любопытством,
- тебя из братства выкинем! Бери тогда медный поднос с гозинаками и иди один со
своей дочерью замок поздравлять.
Прадеда дружно поддержали. Такое решение не пришлось Иванэ по душе, он
покосился на молодежь и нерешительно протянул:
- Почему испытанию подвергаете, что я - жених?*
______________
* По грузинскому народному обычаю, жених на свадьбе подвергался
различным шутливым испытаниям.
- Э-э, хорошо, о женихах вспомнил. Передай своему зятю Беридзе из Лихи,
пусть больше не втискивает ноги в праздничные цаги, нам самим невесты нужны. У
меня сын тоже жених, сказал, если увидит речного ишака вблизи дома своей Тато,
так то отвернет, без чего это не будет.
- О-xo-xo! Прав Петре, и еще передай: пусть откормленный рыбой брат
Арсена не кружится напрасно у плетня бабо Кетеван, все равно не отдаст она свою
внучку лиховцу.
- Почему? Красивый, богатые подарки новой родне приготовил.
- У нас в Носте не за подарки любят. Только не время песок в ступе
толочь, говори, что привезете?
- Для вас с удовольствием скажу, только, кто раньше срока проговорится,
пусть чинка ему язык прищемит.
- Аминь! - выкрикнул озорной Илико.
- Говорящую птицу привезли...
Ностевцы обомлели. Дед Димитрия заерзал, сдвинул папаху на лоб и вдруг
захлебнулся смехом:
- Долго трудилась зазнавшаяся семья твоей дочери, пока сороку врать
научила?
- Почему зазнавшаяся? - насупился Иванэ. - Что богаты, на это воля царей.
Еще Пятый Баграт утвердил за Лихи право речную пошлину собирать, другие цари
тоже утверждали, пусть богатеют. Зачем зависть показывать? Сороку духанщики
любят, народ веселит... Но не сорока привезенная птица, она красотой радует. А
браслет, даже золотой, молчит, как чучело.
- Кошка не могла дотянуться до куска мяса и сказала: "Сегодня ведь
постный день!" - как бы ни к кому не обращаясь, добродушно напомнил толстый
Петре.
- Всякая муха жужжит, но против пчелы все они лгут, - так же добродушно
отпарировал Иванэ, закинув за плечо спустившийся рукав чохи. - Эта птица из
чужих земель, даже священник с трудом угадал откуда. С утра поет - чан ан дар
ас. Живот у нее зеленый, крылья цвета радуги, хвост розовый, голова синяя, а
клюв похож на нос мегрельских князей.
- Если такая умная, почему не поет: сгинь, шах Аббас! - обозлился худой
Бакар.
- Из уважения к тебе, дорогой, не поет, - вдруг шах тебя на минарет
посадит!
- Тише! Не время словами колоть.
- Ив... ива... нэ, ты... ты правду говоришь, - задыхался прадед Матарса,
- живот зе... ле... ный?
- Еще бы не правду! - довольный произведенным впечатлением, гордо
возвысил голос Иванэ. - Сначала, когда Арсен поймал ее на охоте, сам испугался -
думал, не птица, а заколдованный сын дэви. Но птица с удовольствием выпила вино,
поклевала гоми, осененную крестом, мед тоже попробовала и посмотрела на небо,
только на лобио рассердилась - много перца положили, на чужом языке
неудовольствие выкрикнула. Побежали за священником. Он послушал, немного
покраснел и сказал, что птица, слава святому Евфимию, перелагателю священных
книг на грузинский язык, ругается по-гречески, иначе все бы попадали от такого,
прости господи, сквернословия. Повертел в руках оброненное розовое перо и еще
больше сам покраснел: "Пускай, говорит, женщины выходят из дома, когда птица
ругаться захочет".
- А какие бранные слова? Священник не повторил? - облизывая усы, прадед
Матарса весь подался вперед.
- Не повторил - мало горя. А вот птицу не велел долго в Лихи держать...
- Го-го-го!.. - загоготал толстый Петре. - Потому и решили твои умные
родственники нашей госпоже Русудан в день ее ангела розового ишака подарить?
- Пусть розового для тех, у кого язык с костью! А у кого ум не гость,
понимает: не все птица ругается, иногда и нежнее чонгури поет. Такого ишака ни у
кого нет, даже у царицы.
- Высохший бурдюк! - чуть не подпрыгнул на бревне дед Димитрия. - Хотите,
чтоб в день ангела нежнее черта всех обругала?!
- Почему? Птица с тобой одну воду пьет. Потом не только неучтиво
обзывает, не только песни выводит, а еще так хохочет, что сам азнаур Квливидзе
позавидует... На счастье подарим, ибо один отшельник благословил ее... Такое
было: не успел войти отшельник и на икону перекреститься, как птица тоже одной
лапой перекрестилась и закричала: "Христос воскресе!"
Глубокое молчание сковало берег. Толстый Петра и худой Бакар насколько
возможно отодвинулись от Иванэ. Наконец дед Димитрия сухо спросил:
- Наверно знаешь - птица не сатана? Может, не он ее, а она твоего Арсена
на охоте поймала?
- Почему? Арсен с тобой один хлеб ест.
- Э-э! Тут не все чисто, пусть обратно везут!
- Не пустим в замок!
- Кация, начинай заклинание: Ароз, Мароз, Анбароз!
- Принесенное ветром ветер и унесет!
Поднялся общий ропот. Озорник Илико предложил натереть птицу чесноком.
Иванэ в сердцах стянул папаху и швырнул наземь.
- Напрасно стараетесь, все равно преподнесем. Отшельник святой водой
птицу окропил, если сатана - почему не издохла?
Деды переглянулись, а Иванэ еще больше распалился:
- Еще отшельник такое рассказал: было утро или вечер, твердо никто не
знает, только развеселился бог и ласково ангелам сказал: "Я все создал, всех
радостью наделил, теперь могу веселиться". Тогда Габриел снасмешничал: "Нет, наш
великий бог, не все в твоей власти". - "Что-о-о?" - закричал бог. И от его крика
гром не вовремя на землю упал и все виноградники придавил. Только бог от гнева
ничего не замечал. "Как смеешь сомневаться в моей силе? Или тебе крылья надоели?
Так я..." - "Я правду говорю, - ничуть не испугался Габриел, - если все можешь,
почему говорящую птицу не создал?" - "Хо... хо... хо", - захохотал бог, и от его
смеха солнце к земле пригнулось и сожгло все посевы. Только бог от самолюбия
ничего не замечал, схватил палку, ударил по тучке, и оттуда выскочила птица и
сразу затараторила: "Я сорока! Я сорока!" Все ангелы ради угождения богу
захлопали крыльями, один Габриел молчал. "Опять недоволен?!" - вздохнул
удивленный бог. И от его вздоха все фрукты недозрелыми на землю упали... Но бог
и на этот раз не обратил внимания на землю - очень обиделся: сколько хорошего
для чистых и нечистых сделал, а самый любимый ангел смех, как речной песок,
сеет. Видя, что от гнева бога страдают люди, Габриел кротко сказал: "Как смею я
быть недовольным всевышним владыкою? Только никого сорока не удивит, скучные
перья имеет". "Что ж, - насмешливо ответил бог, на этот раз, слава богу,
спокойно, потому на земле ничего не случилось, - могу таких веселых птиц
сотворить, что от изумления небо рот откроет". И схватил бог кусок солнца, кусок
радуги, кусок зари, синий воздух тоже ущипнул, не забыл ни восхода, ни захода.
Когда вновь выдуманная птица выпрыгнула из рук бога, ангелы от неожиданности,
как белые свечи от толчка, повалились, многие крылья погнули, другие ноги
подвернули, некоторые пальцы искривили. Бог захохотал, и от его хохота далеко
внизу коровы замычали и, на радость женщинам, двумя телятами отелились.
Посмотрела птица на бога и тоже захохотала, потом завопила: "Старый грешник,
почему без жены меня создал?!" Бог схватил птицу за нос, - с тех пор с горбатым
носом и осталась. Тогда птица обиделась и улетела на землю. Бог еще раз вздохнул
от неблагодарности птичьей, все же, по доброте своей, быстро скрутил из
разноцветных остатков еще одну горбоносую и пустил вслед первой. Знал: скучная
радость и птице без жены. Тут отшельник вздохнул: "Жена не так красива, ведь из
мужниных остатков сотворена..." Какой сатана посмел бы, подобно радуге, слететь
с неба?
- Может, птица и не сатана, - после некоторого раздумья проговорил Павле,
неодобрительно покачивая головой, - все же пусть твои родные отдельно ее
подарят, - не золотой браслет, может издали петь.
- Правда! Правда! - послышалось со всех сторон.
- А вы что преподнесете? - заносчиво выпалил Иванэ. - На одну ногу
хромающее, на один глаз слепое? Или улыбку на ладони? Четвертое воскресенье
спорите, головы распухли, в папахи не лезут, а подарок там, где вас нет.
- Еще семь дней до ангела осталось, можем такую лестницу сколотить, что
звезду с неба достанем, - не совсем уверенно протянул пожилой глехи.
Иванэ насмешливо зафыркал:
- Торопись, а то с ума сойдешь по этой лестнице.
Тут дед Димитрия вскочил с бревна, подбоченился и принялся осыпать Иванэ
насмешками, не забывая и его родню из Лихи, ибо втайне завидовал, что Иванэ
породнился с богатой семьей, а его Димитрий так и не женится ни на богатой, ни
на бедной.
- Э-э... дед, - засмеялся Иванэ, - сколько насмешек ни сей, подарок для
госпожи Русудан не вырастет.
- Так думаешь? - Дед Димитрия ехидно прищурился. - Э, Илико, скачи домой!
- и метнул выразительный взгляд.
Деда Димитрия мгновенно обступили, но он, не обращая внимания на
нетерпеливые вопросы, углубился в изучение бороздок кругляка. Вот уже сколько
недель он мужественно крепился, намереваясь изумить ностевцев в самый день
ангела, но... этот Иванэ сам похож на черта, который похож на человека. И он в
сердцах выкрикнул:
- Ты разговор о внучке Кетеван помнишь? Так и передай этому... если б не
гости, сказал бы кому...
- Пока ты придумывал "кому", красавица, внучка Кетеван, вчера у плетня
щебет влюбленного благосклонно слушала.
- Это твоя дочь уши девушки речным песком натерла. Только знай, бабо
Кетеван хорошее средство припасла от непрошеных банщиц.
- Вот, принес! - запыхался Илико, протягивая тючок, завернутый в
кашемировую шаль, аккуратно заколотую булавками с разноцветными головками.
Дед Димитрия с ужасающей медлительностью стал вынимать булавки, втыкая их
в свою праздничную чоху. Яростные взоры не волновали его; даже когда дед Матарса
обозвал его ядовитым искусителем, дед Димитрия не ускорил движение пальцев.
Напротив, он готов был до утра продлить пытку, но, увы, булавки кончились, шаль
распахнулась и... ностевцы оцепенели. Раздались крики изумления и восторга. Из
шали показалась серо-голубая бурка, свалянная из тончайшей шерсти ангорских
овец, потому невесомая. Она переливалась нежным ворсом, блестя золотыми
позументами и золотыми кистями.
Не дав никому опомниться, дед Димитрия вынул из шали такой же башлык. И
пока длилось восторженное молчание, дед рассказал, что девушек-ностевок, которые
валяли бурку и башлык, он сам водил в церковь и священник брал с них клятву
хранить тайну до дня ангела госпожи Русудан.
Тут Иванэ оборвал молчание:
- Выходит, тебе можно тайну от народа держать, а другим...
На него зашикали. Благоговейно подходили ближе, рассматривая чудесную
бурку, и никто не дотронулся пальцем, чтобы не оставить пятен.
Дед Димитрия наслаждался, он получил награду за те муки, которые
испытывал, храня в тайне затеянное Хорешани. Это она подумала о достойном
подарке от всего Носте.
- Победа, дорогой Иванэ! Как здоровье твоей птицы, не имеющей стыда даже
перед женщинами?!
- Вставь твоей говорунье еще серебряное перо в спину! - ликовал дед
Димитрия.
- Лучше ниже! - посоветовал прадед Матарса.
Не смолкали шум, крики, восклицания. Благословляли благородную Хорешани,
любимую народом за доброе сердце. Она не только подсказала подарок, но помогла и
выполнить его. Многие целовали растроганного деда Димитрия. По его щекам
катились теплые слезы...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Кружила метелица. Заиндевевшие деревья сгибали голые ветви. Из завесы
белых хлопьев то возникали по обочинам дороги, то пропадали среди снежных
курганов обитые шкурами возки. А над ними шумно хлопало крыльями воронье,
назойливым карканьем провожая посольский поезд.
Скрипели полозья, оставляя за собой извилистые искрящиеся полосы. В
переднем возке, кутаясь в непривычно тяжелую медвежью шубу, архиепископ Феодосий
с тоской поглядывал сквозь разноцветную слюду оконце на бесконечные поля, густо
покрытые снежным настилом. И небо казалось бесконечным, словно въехал возок на
самый край света.
Архимандрит Арсений и архидьякон Кирилл под мерное поскрипывание возка
вели тихий разговор об удивительной весне на Руси. В Кахети миндаль цветет, розы
источают аромат, а здесь и под шкурами мороз так пробирает, будто медведь
когтями скребет. И еда, отведанная ими накануне в Малом посаде, странной
показалась, уж не говоря о браге в бочонке, вынутом из-подо льда. А поданное им
горячее тесто, начиненное рыбой? Архимандрит ухмыльнулся, а архидьякон понимающе
прикрыл рот ладонью. Вспомнили они выражение лица архиепископа, когда толмач
пояснил, что обглоданная им с великим удовольствием лапа принадлежала жареному
журавлю.
Об этом журавле толковал сейчас и Дато, объясняя ошеломленному Гиви
разницу между журавлем и чурчхелой.
Закутанные в бурки, башлыки, в меховые цаги, "барсы", как свитские
азнауры, следовали на конях за первым возком.
Вдруг Гиви не на шутку обиделся. Разве он сам не знает, что такое
чурчхела? И пусть легкомысленный "барс" вспомнит, кому Георгий доверил кисеты,
наполненные золотом, которые он хранит, как талисман, в своих глубоких карманах.
А разве мало тут трофейных драгоценностей, добытых еще в годы "наслаждения"
иранским игом? Не пожалел ни алмазов, ни изумрудов Великий Моурави, лишь бы
заполучить "огненный бой". А разве "барсы", как всегда, не последовали примеру
своего предводителя? Гиви вызывающе сжал коленями тугие хурджини, где среди
одежды хранились монеты для приобретения пушек.
Помолчав, Гиви насмешливо оглядел Дато. Драгоценности! А разве Хорешани
не ему только, Гиви, доверяет свою драгоценность? Вот и приходится вместо
приятного следования в обществе веселых азнауров за Георгием Саакадзе тащиться
за... за беспечным Дато от какого-то Азова, через множество городов и широких
рек. И еще гнаться по бескрайним равнинам за стаей черных гусей.
В морозном воздухе трещал, как тонкий лед, смех Дато. Но за скрипом
полозьев отцы церкови не слышали неуместного веселья.
За возком архиепископа Феодосия, несколько поодаль, покачивался на
смежных ухабах еще один возок, колодный. Там дрогли архидьякон Неофит и старец
Паисий, не переставая хулить турские шубы за их двойные рукава: одни короткие,
не доходившие до локтя, а другие длинные, откинутые на спину, как украшение. Но
трое монахов-служек и толмач грек Кир, изрядно говоривший по-русски, покорно
ютились на задней скамье, с надеждой вглядываясь через слюду в даль, где уже
стелились серо-сизые дымы Даниловского монастыря - передовой крепости, "стража"
Москвы.
Нелегко удалось Саакадзе включить своих "барсов" в кахетинскую свиту
послов-церковников. Лишь красноречивые доводы Трифилия убедили католикоса, что
послам надлежит не об одной лишь воинской помощи просить самодержца Русии, но
также тайком разведать о происках шаха Аббаса в Московии. А лучше азнаура Дато
Кавтарадзе, этого лукавого "уговорителя", никто не сумеет проникнуть в замыслы
персов. Опять же, уверял Трифилий, знание азнауром персидской речи поможет ему
где словом, где подкупом выведать много полезного для Грузии.
Но Трифилий решил использовать Дато и для достижения своей сокровенной
цели и заклинал его помочь архиепископу добиться защиты для царя Луарсаба. Не
совсем верил Саакадзе в смиренное желание настоя
...Закладка в соц.сетях
