Жанр: История
Распутин
...в так даже руку Распутину поцеловал.
Распутин был не совсем доволен и ролью Вырубовой, посредничавшей между
"триумвиратом" и царицей. По поводу обеда Хвостова и Белецкого у Вырубовой
царица писала
мужу, что "наш Друг" желает, чтобы она жила исключительно интересами царской
семьи, но
"похоже, что она хочет играть роль в политике. Она так горда и самоуверенна и
недостаточно
осторожна". Вырубова получила от Хвостова и Белецкого деньги на свой госпиталь -
а через
Белецкого наводила некоторые полицейские справки.
Между Хвостовым, Белецким и Андронниковым было заранее обговорено, что
Андронников будет посредником в случае каких-либо просьб Распутина, будет
склонять его к
тем или иным действиям в Царском Селе и через Андронникова Белецкий будет
выдавать
Распутину 1 500 рублей в месяц из сумм Департамента полиции, не считая
экстраординарных
расходов. Этот полицейский план, явно переоценивший роль денег для Распутина,
оказался
несостоятельным. Распутин, пишет Белецкий, "была колоссальная фигура,
чувствовавшая уже
и понимавшая свое значение, что и сказалось на первых же порах". Деньги он
принимал
спокойно, не разворачивая даже конверта проверить, но посредничество
Андронникова отверг
и, как только ему было нужно, обращался к Белецкому или Хвостову.
Белецкий более всего нервничал, что жена узнает о его дружбе с Распутиным,
у Хвостова
же с ним установились отношения "Алешки" с "Гришкой", вместе они кутили в "Вилле
Родэ",
ездили к цыганам - прошел даже слух, что Распутин сделал Хвостова министром за
то, что тот
хорошо подтянул хору басом. Но если Хвостов рассчитывал, что это лучший путь
"войти в
друзья" и "вертеть Гришкой" в Царском Селе, то скоро понял, что он ошибается,
скорее эта
необходимость личного контакта придавала ему с Белецким окраску "распутинцев" в
глазах
общества.
Между тем они задумали манипулировать "общественностью" так же, как
Распутиным.
Их программа сводилась к централизации беженского и продовольственного вопросов
в
Министерстве внутренних дел (для улучшения снабжения предполагались ревизии
железных
дорог и открытие с помощью полиции рабочими кооперативами лавок - смягченный
вариант
зубатовщины); формированию из разрозненных групп в Думе "единой правой" в
поддержку
правительства; борьбе с "немецким засильем" в банках и, наконец, негласному
использованию
прессы путем реорганизации Осведомительного бюро и покупки ряда газет. Во главе
бюро -
прообраза Министерства пропаганды - был поставлен И. Я. Гурлянд, сын одесского
раввина,
некогда привлеченный Столыпиным руководить официозом "Россия" для пропаганды
русского
национализма. При попытке приобрести акции популярного "Нового времени"
выяснилось, что
значительная их часть уже скуплена Дмитрием Рубинштейном, чтобы изменить
антисемитское
направление газеты. Акции эти он правительству уступил.
Думский опыт дал сорокатрехлетнему жовиальному Хвостову некоторую гибкость.
В
своем газетном интервью - что уже было новостью - он говорил о "сильной власти",
но и о
том, что "власть должна пойти на уступки. Я - человек твердый и уступок не
боюсь".
Умеренная часть общества приняла его назначение скорее положительно - а своей
демагогией
о "борьбе с дороговизной" и "немецким засильем" он мог импонировать массам.
Он понимал, что в настоящем правительстве его возможности ограничены, и
начал
выдвигать "своих людей". Первым ему удалось провести на пост обер-прокурора
Синода
своего свойственника Волжина. На место ушедшего в отставку Кривошеина удалось
провести
А. Н. Наумова, после чего Хвостов начал кампанию против министра финансов Барка,
надеясь
заменить его В. С. Татищевым - и царица уже упомянула в письме к мужу, что
Татищев
"очень любит нашего Друга". Но конечной для А. Н. Хвостова целью было столкнуть
Горемыкина и "взять власть в свои руки".
Упоенный своим новым постом, Белецкий во всем поддерживал Хвостова, даже в
своих
показаниях он все время повторяет "мы", а первое время, пишет Спиридович,
"буквально не
отходил от Хвостова, и когда тот делал визиты, сопровождал его в автомобиле и
терпеливо
дожидался в нем его возвращения". Быть может, в случае назначения Хвостова
премьером
Белецкий рассчитывал на пост министра внутренних дел. Но Хвостов, в еще большей
степени,
чем Горемыкина, желал устранить навязанного ему Белецкого. Белецкий не подпускал
его к
контролю над полицией, а по словам Хвостова, министр внутренних дел без
Департамента
полиции все равно что "кот без яиц".
Раньше или позже, но предстояло созывать думскую сессию, Хвостов с Белецким
хотели
как можно дальше дистанционироваться от Распутина, не портя в то же время
отношений с
ним, чтобы он не помешал планируемой ими смене министров. Они задумали удалить
его из
Петрограда, предложив поездку по монастырям, - Хвостов собирался доложить царю,
что эта
поездка Распутина "не только в интересах умиротворения Государственной Думы", но
и
свидетельствует "о религиозных порывах духовной стороны его натуры".
Сопровождать
Распутина приглашен был игумен Тюменского монастыря Мартемиан, знакомый Хвостову
по
Вологде. Получил он за свое согласие чин архимандрита и несколько тысяч "на
дорогу",
Распутин, которого Белецкий осторожно шантажировал лежащими в Департаменте
полиции
делами о скандале на пароходе и оскорблении царицы, от поездки не отказывался,
но тянул и
ставил условием назначение губернатором в Тобольск своего друга А. Н.
Ордовского-Танаевского. В ноябре 1915 года тот был назначен, и тут же Распутин
заявил, что
никуда не поедет, а улаживать "пароходные дела" взялся новоназначенный
губернатор.
Скорее всего, отказ от поездки спас жизнь Распутину. По словам Хвостова, он
поручил
Мартемиану в дороге столкнуть Распутина под поезд, на что тот охотно согласился.
Разрушена
была и другая комбинация Хвостова: назначить тобольским губернатором теперешнего
вице-губернатора, а на его место перевести из Вологды преданного Хвостову
исправника
Алексина - для организации убийства Распутина, если бы попытка Мартемиана не
удалась. Но
Хвостов не отказался от своих планов, считая, что устранение Распутина откроет
ему прямую
дорогу и к царю, которого он надеялся подчинить своему влиянию, и к обществу,
перед
которым он предстанет как спаситель от "темных сил". Тогда никакой нужды ни в
Белецком,
ни в Андронникове, чьими руками он теперь рассчитывал устранить Распутина, у
него не будет.
"Но это было самомнение, которое свойственно каждому человеку, - заметил он
впоследствии, - на самом же деле вышло несколько иначе".
Споры между Хвостовым, Белецким и Андронниковым из-за распределения
министерских должностей между их ставленниками, а также между Андронниковым и
Распутиным из-за денежных сделок привели Белецкого к мысли отделаться от
Андронникова.
Как на человеке, который мог бы войти в доверие к Распутину, организовать слежку
за ним,
устроить конспиративную квартиру для свиданий с министром и его товарищем и
охранить их
от его постоянных требований, Белецкий остановился на жандармском полковнике
Комиссарове.
Михаил Семенович Комиссаров - "высокий здоровенный мужчина с красным лицом
и
рыжей бородой - настоящий Стенька Разин" - был фигурой легендарной. Во время
русско-японской войны ему удалось выкрасть шифры иностранных посольств, в
революцию он
печатал погромные листовки в Департаменте полиции, пока об этом не узнал Витте.
С 1909
года он посылался начальником отдаленных жандармских управлений, где вынужден
был
заниматься расследованиями, кто написал "на стенах отхожего места на базарной
площади г.
Петровска - "Емпиритрица Сашка торгует в кобоке царь Николашка ебется в бардаке.
На хуй
монархию, да здравствует революция!" - с другой стороны доски имеется надпись
безнравственного содержания, к делу не относящаяся". Не удивительно, что он
обрадовался
возможности возвращения в Петроград, единственным условием поставив "во всех
случаях
общения с Распутиным быть не в офицерской форме, которую он не желает ронять, а
в
штатском платье".
Комиссаров при встрече произвел на А. Н. Хвостова сильное впечатление, но
Белецкого
поразило, что он держит себя с министром все более небрежно. На упрек Белецкого
он ответил,
что не увидел у Хвостова "никаких государственных или идейных соображений...
Зная близко
и представляясь многим министрам внутренних дел, он, Комиссаров, в А. Н.
Хвостове не мог
почувствовать министра внутренних дел". 25 октября Комиссаров был назначен
начальником
Варшавского губернского жандармского управления с временным прикомандированием к
Петроградскому управлению в связи с занятием Варшавы немцами - и под этой
"крышей"
начал организацию "охраны" Распутина. Комиссаров скоро стал своим человеком в
доме
Распутина. По словам Белецкого, домашние называли его "наш полковник", по словам
же
Комиссарова, звали его не "наш полковник", а "антихрист". Он обычно приходил к
Распутину
утром, узнавал новости и старался склонить Распутина к нужным министру и его
товарищу
планам.
23 ноября 1915 года А. Н. Хвостов был утвержден в должности министра,
решил, что его
положение при дворе достаточно крепко, и начал говорить Белецкому, "что теперь
Распутин
нам не только совершенно не нужен, но даже опасен... избавление от Распутина
очистит
атмосферу около трона... пошатнет положение Вырубовой", в расходах же "на
организацию
этого дела можно не стесняться". Но Белецкий не был уверен, что убийство
Распутина надолго
отвлечет раздражение общества от царя и царицы, а Комиссаров, убийство одобряя,
все же
предупреждал, что Хвостов в Царском Селе укажет на Белецкого как на виновника
гибели
"старца", а перед Думой припишет эту "честь" себе. Поэтому Белецкий с
Комиссаровым
решили противодействовать планам Хвостова, внешне разыгрывая полное согласие.
После покушения Гусевой Распутин стал бояться за свою жизнь, может быть, он
и пил
столько, чтобы заглушить страх. Ему звонили, угрожая: "Твои дни сочтены!" - на
что он
отвечал: "Ты сам скорее подохнешь как собака!" Получал он анонимные письма,
например, с
угрозой, что если в течение недели не будет дано ответственное министерство, "то
тебя убьем
пощады не будет - рука у нас не дрогнет, как у Гусевой". В июне неизвестная
женщина
появилась в Покровском и неожиданно исчезла. В ноябре неизвестная женщина
расспрашивала
у швейцарихи, когда и где бывает Распутин, и просила не говорить о ней агентам.
Более всего
Распутин нервничал в министерстве Щербатова и Джунковского, опасаясь, что
полиция даст
его хладнокровно зарезать, жена его говорила Вырубовой, что боится за его жизнь,
а царица
писала царю об этом. "Меня хотели похоронить, но теперь самого раньше
похоронили", -
сказал Распутин о смещении Щербатова. Назначение Хвостова и Белецкого успокоило
его -
но как раз отсюда и угрожала ему опасность. После несостоявшейся попытки
Думбадзе утопить
Распутина в 1913 году развивался новый полицейский заговор - на этот раз во
главе с самим
министром.
Обсудили несколько вариантов - Хвостов входил в детали и "даже высказывал
желание
лично принять участие в деле". "Нельзя ли как-нибудь, когда Распутин поедет
пьянствовать,
его пришибить?" - предложил он самый простой план. Решили послать за Распутиным
автомобиль под видом приглашения к знакомой даме, в глухом переулке автомобиль
замедлял
бы ход, в него вскакивали люди Комиссарова, оглушали Распутина, затягивали ему
на шее
петлю и бросали в Неву. Белецкий, однако, указал на слабые места плана: трудно
будет удалить
филеров охранного отделения и найти даму, к которой бы Распутин поехал, не
позвонив
предварительно по телефону и не вызвав подозрения домашних. Вместо "дамы"
завербовал
Белецкий журналиста М. А. Снарского, знакомого Распутина, который должен был
пригласить
его на вечеринку - но или сам Снарский не хотел быть замешан в убийстве, или
заговорщики
ему полностью не доверяли, но решили не убить, а хорошенько избить Распутина для
острастки. Декабрьским вечером 1915 года в переулке были расставлены филеры
Комиссарова
- все надежные костоломы, - Хвостов, Белецкий и Комиссаров осмотрели место, но
Снарский струсил и не пригласил в этот вечер Распутина.
Белецкого и Комиссарова пугала болтливость Хвостова, который заранее
раструбил, что
Распутина избили - эти слухи попали и в воспоминания Родзянки, - и многих
посвящал в
свои планы. Замысел убийства одобрила подруга Родзянко З. Н. Юсупова, и от нее
Хвостов
узнал о полной поддержке великокняжеской среды. Он говорил об этом с дворцовым
комендантом Воейковым, и тот намекал Белецкому не тянуть с убийством. С той же
целью
посылал к нему Хвостов правых депутатов Думы Маркова 2-го и Замысловского, а к
Комиссарову члена Государственного Совета А. Ширинского-Шихматова. Все это
только
усиливало желание Белецкого и Комиссарова как-нибудь уклониться.
Чувствуя уклончивость Белецкого, Хвостов рвал и метал, грозился сам
пристрелить
Распутина и наконец вступил в непосредственные переговоры с Комиссаровым,
предлагая ему
за убийство 100 000 рублей, после чего тот должен будет бежать за границу. Чтобы
успокоить
Хвостова, Белецкий и Комиссаров предложили добавить Распутину в вино яд, который
Комиссаров достанет в Саратове у своего бывшего агента, помощника провизора.
Хвостов
ухватился за это и даже предложил послать ящик отравленного вина якобы от
банкира Д. Л.
Рубинштейна, чтобы свалить убийство на евреев, но Белецкий снова предостерег,
что Распутин
может позвонить Рубинштейну поблагодарить его - и обман раскроется.
По возвращении Комиссарова из Саратова, в январе 1916 года, Белецкий застал
его в
кабинете министра "сидящим на диване с Хвостовым и объясняющим, как профессор,
свойства
каждого яда, степень его действия и следы разрушения, оставляемого в
организме..." В
довершение всего Комиссаров рассказал А. Н. Хвостову, что он перед тем как идти
к нему
сделал на конспиративной квартире в присутствии филера-лакея опыт действия
одного из
привезенных им ядов на приблудившемся в кухне коте, и живо описал Хвостову, как
этот кот
крутился, а потом через несколько минут сдох. Этот рассказ доставил А. Н.
Хвостову, видимо,
особое удовольствие, он несколько раз переспросил Комиссарова, а затем...
расспрашивал и
упомянутого лакея.
Белецкому, однако, Комиссаров сказал, что во флаконах у него были вовсе не
яды, а
пирамидон с сахаром, и что историю с котом он выдумал, чтобы успокоить Хвостова,
и так же
велел говорить филеру. Хвостов, однако, позднее утверждал, что Комиссаров
"отравил всех
кошек на квартире Григория", а Распутин при виде их воскликнул: "Это князь
Андронников
перетравил кошек!" "Молва шла, что я всыпал яд в молоко кошкам, - показывал
Андронников, который "в душе" против убийства Распутина "ничего не имел", - но я
там даже
не бывал! Это испортило мои отношения с Распутиным. Вырубова, очевидно, в это
поверила,
потому что после этого я ее не видел, как своих ушей..." Скорее всего, слух про
Андронникова
пустил Хвостов, Белецкий или Комиссаров, чтобы отвести подозрения от себя, и был
все же яд
настоящий, и кот умер в муках, доставив удовольствие Хвостову, как Илиодору
когда-то
доставило удовольствие наступать щенку на хвост.
Глава XXI
ВТОРОЙ ТРИУМВИРАТ. ОХОТА НА РАСПУТИНА
Белецкий уговаривал Хвостова повременить с убийством Распутина, пока тот не
проведет
его в министры-председатели. Но Хвостов уже не рассчитывал на Распутина, избегал
встреч с
ним и хотел с ним покончить до отставки Горемыкина - не для того он подкапывался
несколько месяцев под старого премьера, намекая в Царском Селе, что тот не
способен прийти
к соглашению с Думой, чтоб на освободившееся место Распутин провел кого-то
другого.
"Распутин сам говорил, что я молод, - показывал впоследствии Хвостов, - что царь
хочет
меня сделать председателем Совета министров, но что это не нужно, что нужно
посадить надо
мной "старшего"..."
"Прогрессивный блок" добивался открытия думской сессии ранее намеченного на
ноябрь
срока, напротив, Горемыкин как монархист старого закала считал, что собирать
Думу следует
как можно реже и на как можно более короткий срок, и предлагал оттянуть созыв.
Распутин,
боясь, что Дума "ошикает" Горемыкина, действительно думал о преемнике - и 12
ноября 1915
года ходил "как проситель... смотреть старого Хвостова". Пришел он, как обычно
ходил
"смотреть душу" того или иного сановника, с пустяковой просьбой, а "потом, -
показывал
Хвостов-старший, - он начал говорить об общем положении дел, на что я сказал,
что не
призван рассуждать с ним на такие высокие темы, встал, и он от меня ушел". Так
что "осмотр
душ" для Хвостова-дяди оказался так же неблагоприятен, как для Хвостоваплемянника
четыре
года назад.
Белецким и Комиссаровым, втайне от А.Н. Хвостова, Распутину было устроено
свидание
с бывшим министром юстиции Щегловитовым по прозвищу "Ванька-Каин". Он "угостил
Распутина чаем и мадерою, поговорив с ним об общих вопросах, но ничего реального
ему
Распутин не сказал". Несмотря на чай с мадерой, не удовлетворенный и
Щегловитовым,
Распутин предложил новый план, полностью одобренный царицей: Горемыкин останется
председателем, но на несколько дней "заболеет", и Думу откроет сам царь. Николай
II,
колеблясь и оттягивая окончательное решение, 23 ноября 1915 года подписал указ
об отсрочке
созыва Думы.
В конце ноября Распутин встретился с Горемыкиным, но к единому мнению они
не
пришли. Распутин считал, что Думе "нужно оказать доверие" или по крайней мере
дать
возможность выговориться: "Потому когда русский человек орет, он никогда злое не
сделает, а
вот когда молчит, когда у него на сердце, то держись..." Горемыкин возражал, что
Думу
следует собрать на короткий срок только для рассмотрения бюджета и если она его
на этот срок
рассмотреть не успеет, то все равно распустить.
Горемыкин был приятен царю и царице. Помня, что на Распутине споткнулись
оба его
предшественника, он и с ним поддерживал добрые отношения, руководствуясь советом
смотреть на вещи "как можно проще", который он дал своему коллеге князю В. С.
Шаховскому: "Что от вас убудет, если вы примете одним прохвостом больше?" "Мы
вошли
вдвоем с Распутиным, - описывает князь Андронников первый такой "прием". -
Горемыкин
попросил его сесть: "Ну, что скажете, Григорий Ефимович?" Распутин посмотрел на
него
долгим взглядом. Горемыкин ему отвечает: "Я вашего взора не боюсь! Говорите, в
чем дело?"
Тогда он его хлоп по ноге - и говорит: "Старче Божий, говоришь ли ты всю правду
царю?"
Тот опешил, посмотрел на меня вопросительным взглядом и говорит: "Да. Все, что
меня
спрашивают, об этом я говорю". После короткого разговора о снабжении Петрограда
Распутин
сказал: "Ну, старче Божий, на сегодня довольно!"
Распутин уживался со "старче Божиим", еще в октябре замышлял он добиться
для него
чина канцлера и поручить иностранные дела, сместив англофила Сазонова. "Он
говорит, что
старик так премудр, - пишет царица. - Когда другие ссорятся и говорят, он сидит
расслабленно, с опущенной головой. Но это потому, что он понимает, что сегодня
толпа воет, а
завтра радуется, и что не надо дать себя унести меняющимся волнам... По-Божьему
не
следовало бы его увольнять". Но по-человечьему выходило все же с Горемыкиным
расставаться.
Едва ли Распутин относился с большей, чем Горемыкин, симпатией к Думе, имея
от нее
уже много неприятностей и ожидая еще больше. Считал он также, что один царь
лучше будет
управлять Россией, чем пятьсот помещиков, заводчиков, попов и профессоров. Он,
однако,
находил, что, пока война не выиграна, ссориться с Думой, а уж тем более
разгонять ее нельзя,
что царь - даже по характеру - слишком слаб, чтобы бороться сейчас за роль
самодержца.
Напротив, посоветовал он царю дать орден Родзянке, чтобы привлечь его на свою
сторону и
одновременно скомпрометировать в глазах левых, - и 6 декабря Родзянке была
пожалована
Анна 1-й степени. Пытался Распутин сам сблизиться с некоторыми депутатами, в
частности с
М. А. Карауловым, "левым", казачьим писателем и впоследствии первым выборным
атаманом
Терского казачьего войска. В общем Распутин угрожал Думе не более, чем красная
тряпка
быку, - и если бы Дума на него так слепо не бросалась, он шел бы ей навстречу.
В нервной обстановке слухов то ли о смещении Горемыкина, то ли о разгоне
Думы
сложился "второй распутинский триумвират" - из Бориса Владимировича Штюрмера
("министра"), митро-полита Питирима ("советника") и Ивана Федоровича
Манасевича-Мануйлова ("посредника").
Не ясно, кто первый выдвинул кандидатуру шестидесятивосьмилетнего Штюрмера
на
пост председателя Совета министров: царица или Распутин, с которым Штюрмер был
знаком с
1914 года и которого находил "достойным внимания человеком", который "считает
себя
провидцем", говорит "очень категорично и очень ясно", "делает много добра и
отдает все, что
имеет".
7 января 1916 года царица советует царю подумать о Штюрмере, царь
опасается, что тот
"недостаточно молод и современен", 9 января царица передает совет Распутина
взять в таком
случае Штюрмера "на время" - если Штюрмер недостаточно молод, то А. Н. Хвостов,
о
котором думал царь, слишком молод. Царя смущала немецкая фамилия Штюрмера, и тот
хотел
сменить ее на "Панина", по матери, но Распутин сказал, что этого не нужно, - то
ли считал,
что смена фамилии скорее подчеркнет немецкое происхождение, то ли думал, что
"Штюрмер"
будет податливее "Панина".
Кроме немецкой фамилии, все прошлое Штюрмера говорило, что он едва ли
сумеет
успокоить общество. После двухлетней службы в Министерстве внутренних дел
намечался он в
1904 году, после убийства Плеве, на пост министра, но выбран был "либерал"
Святополк-Мирский - и в течение двенадцати лет Штюрмер жил с горьким чувством
ускользнувшей власти. В Государственном Совете занимал он крайне консервативную
позицию, общество не забыло ему погром Тверского земства в 1903 году, а в 1914
году
Коковцов воспрепятствовал его назначению московским городским головою, чтобы не
дразнить первопрестольную столицу. На вопрос, с какой политической программой он
пришел
к власти на второй год великой войны и за год до великой революции, Штюрмер
впоследствии
ответил: "Я полагал, что нужно сохранить то положение, которое было, - стараться
без
столкновений, без ссор, поддержать то, что есть... А завтра будет видно, что
будет дальше".
Его и приглашали в надежде на большую, чем у закостеневшего Горемыкина,
способность
лавировать, "прагматизм", как сказали бы сейчас, - ничего не меняя, нужно было
пролить
масло на воду, а там "будет видно, что будет дальше".
Царь все же сомневался, и тут решающую роль сыграл митрополит Питирим. В
1914 году,
при поддержке Распутина, сделан он был экзархом Грузии, а со смертью митрополита
Киевского и Галицкого Флавиана Петроградский митрополит Владимир был в ноябре
1915 года
переведен в Киев, чтобы Питирим занял митрополичью кафедру в столице. Кличка
"распутинца" и гомосексуальные наклонности, в среде монашества не редкие,
затруднили его
положение в Петрограде, между тем он был одним из наиболее либеральных
епископов,
терпимым к инаковерующим, сторонником реформы церковного прихода на выборных
началах, обеспечения белого духовенства и сотрудничества правительства с Думой.
Вскоре по назначении он заявил в газетном интервью, что "горе церкви, когда
пастыри
вместо прямого дела - служения церкви - занимаются политикой", - и месяц спустя,
уже
"церкви на радость", во все тяжкие пустился в политические интриги. Услышав в
начале января
о возможном назначении Штюрмера, он попросил журналиста Манасевича-Мануйлова
устроить с ним встречу. Штюрмер уверил Питирима, что он за сотрудничество с
Думой, и
обещал преодолеть сопротивление обер-прокурора Синода Волжина в деле приходской
реформы. После этого Питирим послал царю телеграмму с просьбой принять его, и 12
января
царь в ставке выслушал его уговоры открыть Думу и взял записку о необходимости
"практического" премьера, запив и заев эти добрые советы вином и хлебом с
"именин нашего
Друга". Чтобы рассеять последние сомнения царя относительно Штюрмера, Распутин
послал
13 января телеграмму, что "сам Бог его исповедует радости истинной". 18 января,
на третий
день по приезде в Царское Село, царь встретился со Штюрмером, и 20 января 1916
года
последовало его назначение.
Рассчитывая на поддержку Распутина, но не желая прослыть "распутницами",
Штюрмер и
Питирим, повторяя несбывшиеся планы Хвостова и Белецкого с Андронниковым, решили
посредничество между ними и Распутиным предложить Манасевичу-Мануйлову, старому
знакомому Штюрмера. Иван Федорович Манасевич-Мануйлов прозван был "русским
Рокамболем". Сын сосланного в Сибирь мошенника, был он усыновлен богатым купцом
Федором Мануйловым, сначала променяв иудаизм на православие, а затем православие
на
лютеранство. По приезде в Петербург он попал в число "духовных детей" князя
Мещерского,
устроившего его на службу в Императорское человеколюбивое общество. В дальнейшем
любовь к человечеству Мануйлов проявлял как агент политической полиции,
занимаясь
подкупом французских газет, слежкой за русскими революционерами, за
католическими
миссионерами, за японскими дипломатами, и выполнял другие требующие ловкости
поручения,
вроде переговоров с Георгием Гапоном. Всюду он обнаруживал денежную нечестность
и вел
двойную игру, так что в 1906 году был уволен в отставку, а в 1910 году у него
был проведен
обыск по подозрению в связях с "охотником за провокаторами" В. Л. Бурцевым. С
Бурцевым
он поддерживал отношения до самой революции, сообщая ему раздобытые в полиции
сведения,
но точно так же выдавая полученные от него сведения полиции. С 1906 по 1915 год
занимался
он журналистикой и проведением коммерческих дел, часто шантажных. С назначением
Штюрмера был он, по просьбе последнего, причислен к Министерству внутренних дел
с
откомандированием в распоряжение председателя Совета министров, после чего стал
представляться как секретарь Штюрмера.
Распутин встретил его настороженно, не забыв интервью о банях в 1912 году:
"Я те все
говорил для души, а у тя вышло все для гумаги", - но Мануйлов сумел сойтись и с
Распут
...Закладка в соц.сетях
