Жанр: История
Подземная москва
...чик прикажете-с?.. М-мигом! - сорвался он, не ожидая ответа.
- П-с-т! - слабо свистнул миллиардер. - Где дама?
- Ушли-с с господином, другим иностранцем... Велели передать, что будут к восьмис.
- Хорошо. Никакого самовара не нужно. Я лягу отдохнуть. Никого не принимать. В
семь с половиной разбудите.
- Слушаю-с!
- Можете идти.
Васька волчком выкатился из комнаты. По коридору зазвучали его крепкие сапоги,
но звук их оборвался внезапно, а в скважину опять всверлился пронзительный глаз.
Но миллиардер не видел пронзительного глаза, - не раздеваясь, он прилег на
кровать, головой на грязные клетчатые носки; кровать провалилась под тучным его
телом, шею душил воротник. Главич сорвал его, но рука вдруг налилась свинцовой
тяжестью.
"Должно быть, мне плохо, - подумал он, - жаль, что нет Кэтт!" И с этим последним
именем в длинном списке житейских событий - прошлая жизнь поднялась из памяти,
поплыв перед глазами, как круги обморока, как дышащие кольца внезапной дурноты...
Жизнь прошла, он стар, он - больной, уставший человек, не успевший в жизни
сделать того самого главного, ради чего мучился, наживал миллиарды и жил... Оно
все должно было прийти, это самое главное, но оно не пришло никогда, или, может
быть, ему самому было некогда... Как хорошо вот так просто лежать на кровати в
маленьком московском номеришке, где даже не подозревают о страшных его
богатствах, согреться, как в детстве, под теплым платком матери и заснуть,
заснуть...
Тогда в огненных кругах плеснуло море, одно огромное и непостижимое. В те дни,
когда он еще умел радоваться его неискусным цветам и вольной игре ветра, - это
было прежде! И будет ли это вновь? Простым рыбаком он уходил с отцом, и было
счастье, когда отец впервые дозволил крепить паруса, и было счастье, когда
впервые дрожащей рукой он сам потянул сети и они бултыхнули живым серебром...
"Я болен!" - устало подумал миллиардер.
Он с трудом поднял руку, чтобы нажать кнопку звонка, но рука скользнула по стене
и не нашла его. Тогда он слабо вскрикнул и сам удивился слабости своего голоса:
он был тонок, немощен, как голосок больного ребенка.
Дверь сразу же распахнулась, и предстал Васька, оправляя свесившиеся на глаза
кудри:
- Чего-с прикажете?
- Дай мне воды! - прошептал миллиардер.
- В секунд!
Было до боли отчетливо слышно, как он ополаскивал стакан в коридоре и говорил
кому-то свистящим шепотом.
- Прошу! - сказал Васька, ловко протягивая стакан на ладони. И опять толстые
губы миллиардера развела скорбная, но добрая улыбка.
- Сядь! - сказал миллиардер. - Посиди вот тут, - он тронул тяжелым пальцем
кровать.
- Ничего-с!.. мы и постоим-с... наша сила-с в ногах...
- Сядь! - настойчиво повторил миллиардер. Почти детская, веселая мысль
скользнула улыбкой по его дряблому лицу.
- Скажи мне, мой друг, что бы ты сделал, если бы у тебя было два миллиона?
- А что-с! - равнодушно протянул Васька. - Что в наше время на два лимона
путного укупишь?.. Коробок-с, один коробок-с спичек, спички шведские, - изволили
слышать? - головки советские... вот если бы трешник по червонному исчислению -
тут, ваше здоровье, музыка серьезная... Тут я, ваше здоровье, новые союзки к
сапогам справлю да матери рупь-целковый на покос спошлю... Знай Васькину
доброту!.. Только ведь ты зря! Арапа заправляешь над бедным человеком, который
несостоятельный...
- Чего? - с испугом спросил миллиардер.
- Трешника-то, говорю, не дашь... Так, пули льешь со скуки.
- Какие пули? Зачем пули? - еще тише спросил миллиардер, но он понял. Он
откинулся на подушку, охватил непослушными пальцами Васькину руку, сказал
раздельно, упирая тускнеющей синевой глаз в угрястый Васькин лоб:
- Я умираю.
Васька вскочил на ноги.
- Стой! - пронзительно закричал он. - Стой! Господин иностранец... Хлопот-то!
Хлопот! Погоди минуточку - я за милицией сбегаю.
И, ловко выдернув из-под головы миллиардера клетчатые носки и на ходу засовывая
их в карман, он бросился в коридор.
- Граждане, милые! - заорал он не своим голосом, заглушая грянувший в пивной хор
"русского амсамбля". - Иностранец из шашнадцатого помирать собрался...
Глава тридцатая. Тайна Аристотеля Фиораванти
В это время археолог пополз вперед на коленях, сделав знак, чтобы Боб и Дротов
двигались за ним. Так доползли они до края пещеры; у края были сложены камни,
словно кто-то воздвигал здесь памятник и вот уже вывел фундамент из серых
массивных глыб и повел кверху тонким шпилем, но не закончил постройки. На одном
из камней при свете соединенных фонариков выступали темные пятна вмуравленного
металла. Археолог увидел монеты, на которых отчетливо проступала надпись:
"Аристотелес", и золотой браслет, который Боб тотчас же руками, трясущимися,
словно в приступе малярии, отковырял со стены.
На браслете были выгравированы цветы, летящие по ветру, год 1475, тот год,
когда, поддавшись увещаниям Толбузина, уже великим мастером прибыл он в
Московию, и, наконец, они: целый ряд странных чисел и знаков. На золоте они
проступали, как чернь, - отчетливо и ярочно.
Это была могила Фиораванти, величайшего строителя, умевшего передвигать башни и
колокольни, чей магический секрет до сих пор оставался загадкой для зодчих. Боб
держал в руках эту чудесную загадку. В жадности он поднес браслет к губам,
словно хотел его съесть.
- Здесь в стене еще клинок! - вскричал Дротов. - Вот он!
Он вытащил из расщелины шпагу времен Венеции. На плоском ее эфесе горели камни,
а по клинку - видимо, тем же стилетом и той же рукой "гордого воеводы", не
склонившего выи, - было нацарапано о том, что шпага найдена на муже знатном,
истлевшем в подземелье тако, что одежда была натянута прямо на шкелет и буде не
шпага и браслет, а тако ж монеты - определить, коего он рода: знатного или
подлого - не стало б возможно.
- Вот останки того, кто построил Кремль и сам первый пал жертвой! - прошептал
археолог.
- Да почему же? - взволнованно спросил Боб.
- Кто знает! Кто знает! - заговорил археолог тем нерешительным глуховатым
голосом, который всегда показывал у него, что вот-вот сейчас он догадается,
пусть только ему не мешают... - Я не хочу делать какие-либо выводы, но вы сами
сопоставьте факты, оставшиеся в истории о жизни этого замечательного строителя.
Он жил в Венеции, он был богат и знатен, и есть указания, что даже
константинопольская царевна Софья Палеолог, которая стала женой Ивана Третьего и
которая, - заметьте! - приехав в Россию, привезла с собой библиотеку, - знала
его еще в Италии. После отъезда Софьи он, знаменитый мастер и гордость своего
отечества... за десять рублей в месяц едет в Москву... строить для царя Ивана
Третьего Успенский собор, и Кремль, и подземные ходы под ним. А сто лет спустя
его труп и на нем вот эти первые монеты, которые чеканил он же для Московского
государства, находят в подземелье несчастные пленники царева внука...
- Так что же? - воскликнул Боб. - Книги Софьи или сама Софья?
- Я не знаю, что могло его привести сюда! Я боюсь сделать какой-либо вывод.
Может быть, книги!... Да, да, пожалуй, конечно, библиотека, но разве он спустился
бы сюда один без провожатых, если он думал завладеть ею? А может быть, волей
царя Ивана сбросили слишком пылкого итальянца, который однажды не успел вовремя
отвести влюбленного взора с лица московской царицы...
Прошу вас, - сказал археолог, протягивая пальцы за браслетом. О нет! Это я вам
не отдам... Это - мое, - вскричал Боб, - и по праву находки, и по праву...
- Как все, что мы здесь обнаружим, - строго сказал археолог, - браслет
принадлежит Советскому государству, и я должен его сегодня же, вместе с шишаком,
шпагой, монетами и образцами костей, сдать в исторический Музей...
- Павел Петрович, - захлебываясь слюной, заговорил этот спокойный, всегда
выдержанный и, в сущности, совершенно неизвестный юноша. В первый раз археолог
разглядел его внешность. В свете фонариков Боб - в широкой берсалино над
презрительным изломом бровей и смолью волос - чем-то напомнил вдруг того, перед
чьей могилой они сейчас стояли. Смутная догадка уколола Мамочкина.
- Послушайте, - испугался он, - вы кто?
- Я - Бембо Форонди... Я итальянец, но все мои предки жили в Казани, где, если вы
помните, Иван Грозный убил последнего Фиораванти, внука строителя. В революцию я
уехал в Болонью, в ней я раскопал историю своей родословной и вот... Павел
Петрович, я имею некоторые основания полагать, что моя фамилия была искажена
временем и что настоящая моя фамилия...
- Вот оно что! - присвистнул Мамочкин.
- И вот... - тут Боб заговорил с величайшим волнением, - вы, конечно, знаете
старинный храм императора Адриана в Риме! Теперь в нем помещается биржа, а над
входом, в который прежде величественно входили императоры и жрецы, сейчас
красуется жирная отчетливая надпись: "камера ди комерссиа". Одиннадцать колонн
поддерживают этот храм-биржу... И вот четыре из них источены временем и
пошатнулись... Тогда мне показалось, что владей я чудесным секретом моего предка,
я смог бы, как он, выпрямить колонны или перетащить их в другое место вместе с
храмом...
- А зачем? - рассеянно спросил археолог. - Я предпочел бы, чтобы они рухнули
вместе с биржей. Нет, мой дорогой потомок Аристотеля! Браслет я вам все-таки не
отдам. Итальянцы не сумели уберечь Аристотеля, поэтому не могут рассчитывать и
на его наследство... Тем более у нас самих есть что выпрямить ...Если вы сумеете
разобраться в этих черных царапинах - поезжайте в Самарканд. Там накренился
минарет большой мечети, которую собираются отвести под школу. Его скрепили
стальным обручем, но, конечно, он рухнет... Биржа или школа, мой Друг, - тут
нечего выбирать!..
И, вытянув из руки Боба магический браслет, Мамочкин бережно засунул его в
карман своего пиджачишки...
Они двинулись дальше по темному краю пещеры. Позднее Мамочкин так и не смог
восстановить маршрута этого пути. Это, конечно, были не ходы, прорытые царями...
Они были так тесны и узки, что напоминали запутанные кротовьи лазы. Местами
головы упирались в потолки, исследователи опускались тогда на колени и ползли...
Так проникли они в закрытый глухой тоннель и подошли к камере, которая была
прикрыта ржавой массивной дверью, по внешнему виду напоминавшей царские врата в
церквах...
- Так вот оно, неведомое сокровище! - закричал диким от радости голосом
археолог. Он выпрямился во весь свой костлявый рост. Он был могуществен в этот
момент. Его глаза в щетине бровей и бороды горели, как два факела. И руки
дрожали крупной радостной дрожью.
- Ломать двери! - вскричал он, бросаясь с лопатой на дверь, как на врага.
Дверь была только прикрыта. Она легко поддалась под нечеловеческим напором трех
обезумевших от радости людей. И когда исследователи, словно индейцы, нападающие
на лагерь врагов, с криком ворвались в камеру, сплошь выложенную мягковатым
мячковским камнем, они увидели окованные сундуки, наставленные один на другой
почти до потолка. Часть сундуков, к левому краю от двери, была действительно
засыпана обвалом потолка, Макарьев не ошибался. Первый ближайший сундук они с
бешенством разбили лопатами, крышка хлюпнула и подалась, и в фонарях яркой игрой
блеснуло в глаза исследователей золото. Это были книги, оправленные в золотые
переплеты...
Минут пять спустя археолог, вывалянный в пыли еще крепче, чем некогда он был
вывалян молочницей в сметане, по-турецки сидел на земле, а Боб и Дротов
взламывали один за другим ящики, подавали ему книги в тугих переплетах из
золота, и тут же археолог проглядывал заглавие каждой из них, от жадности забыв
даже про свою археологическую записную книжку и карандаш... Тут оказались:
Пиндаровы песнопения, Аристофановы комедии, Гелиодоров эротический роман
"Эфиопика", Поливневы "Истории", Гефеотионова "География", Замолеи, Ефанов -
перевод Пандектов, Левиевы, Саллустиевы и Юстиновы "Истории", Цезаревы записки о
Галльской войне и Кедровы эпиталамы, Цицеронова книга о республике, Виргилиевы
Энеиды и Идиллии, Калвовы речи и поэмы, книга римских законов, кодексы
Юстиниана, Феодосия, Федора Заморета и сотни других книг, которые остались
только в единственном экземпляре во всем мире, о существовании которых историки
только догадывались, не смея даже предположить, существовали ли когда-нибудь они
на самом деле? Старый скопидом Иван Грозный владел воистину неоценимым
сокровищем, и недаром он запрятал его так глубоко под землю...
- Ну и что! - вспомнил вдруг археолог, подымая голову от огромной книги, тонкие
пергаментные листы которой он только что с величайшим вниманием рассматривал. -
Кто же был прав? Забелин, писавший, что библиотека погибла при пожаре Москвы в
шестнадцатом столетии, или Тремер и Соболевский, бесстрашно ломавшие колья в
защиту ее существования?
В воскресенье на площади Свердлова, часов в десять утра, - когда жизнь начинает
закипать полуденной горячкой, а на скверах сотни нянек цыкают на ребят,
копающихся в песке, гудят трамваи, носятся, воняя пылью, автомобили, а под ГУМом
уже продают бюстгальтеры и духи и какой-то господин в облезлой шапке и сегодня,
как вчера, басом уверяет прохожих, что бинокль - необходимый в каждом хозяйстве
предмет, - можно было наблюдать довольно странную процессию.
К историческому Музею подвигались в затылок три человека. Впереди выступал
археолог Мамочкин в боевом шишаке времен Ивана Третьего; поверх его люстринового
пиджачишки был подпоясан огромный меч, из карманов его торчали берцовые
человеческие кости, а под мышкой - эротический роман Гелиодора "Эфиопика". За
ним, как верблюды, вышагивали Дротов и Боб, волочившие огромные мешки черепов,
обрывков ржавых цепей и странных книг, переплетенных в золото...
В тот день мальчишки надрывались, вопя у трамваев, у вокзалов носясь по улицам
со скоростью подстреленных воробьев:
- Тайна подземной Москвы раскрыта!
- Только десять копеек!
- Вот она, тайна подземной Москвы!
На столбах наскоро наклеивали громадные афиши о лекции археолога Мамочкина.
Конная милиция оцепила штаб концессионеров на Софийке.
На площадках трамваев, даже в тот момент, когда им выдавливали кишки, а
карманники и дважды и трижды заправляли пальцы в уже опустошенные карманы, -
москвичи удивлялись сверхъестественным новостям. И если один начинал:
- Вы слышали о...
- ...подземной экспедиции, - добавлял другой.
Во всех отделениях ГУМа, кооперативах и даже в палатках частных торговцев в этот
день пала производительность труда не меньше чем на пятьдесят процентов. Словом,
это был совершенно невероятный день. Даже в посольстве, где еще с утра было
получено печальное известие о смерти гражданина Фредерико Главича, посол прежде
поторопился уведомить свое правительство о важных находках, сделанных русской
экспедицией в московских подземельях, а уже потом распорядился отправить тело
Главича в Америку, так как ко всему этому он оказался еще гражданином штата
Иллинойс, а все американские граждане, где бы они ни испустили дух, подлежат
обязательному погребению на американской земле...
К оранжеватому домику на Никитской, в той ее части, где еще тенисты сады и
негулок шум трамваев, часов с двенадцати начиналось пешее и конное паломничество
любопытных, желавших лично убедиться в чудесах, рассказанных сегодняшними
утренними газетами. На заводе "Динамо" под воротами было сегодня пусто, но афиша
стенной газеты, - ее успели вывесить у входа, - объясняла такое ненормальное
затишье: на заводе шла лекция товарища Арсения Дротова, участника экспедиции в
московское подземелье. И флаг, красный с черной, траурной каймой, медлительно
плескавшийся на ветру, всем, кто стремился из первоисточников услышать о столь
поразительных вещах, напоминал о праздности любопытства.
Как раз в этот самый день, к величайшему моему сожалению, я не присутствовал в
Москве. По этой причине я не посетил ни лекцию археолога Мамочкина, на которую,
как говорят, еще в полдень не осталось ни одного даже самого маленького билета,
ни доклада товарища Дротова, ни даже волнения москвичей мне не пришлось
наблюдать лично. Я знаю, это - большая оплошность, моему роману недостает
описания московских торжеств. Но виноват в этом приятель мой Василий Алексеевич
Сеничкин, мельник из села Изъялова, у которого как раз в этот день, на виду у
московских торжеств, прорвало мельницу...
Он с утра пустил воду, и мельница под окном ревела густым размеренным шумом,
словно большой, уставший верблюд, а я сидел у окна и глядел, как по двору,
прилипая лапами к весенней грязи, прохаживаются гуси, индюки, куры и всякая
другая живность, включительно до большой измазанной свиньи, вышедшей на солнце
почесать бок о перевернутую телегу... На этой самой мельнице, у окошка с фикусом,
я и придумал все эти штуки о подземной Москве. И конечно, у меня хватило бы
изобретательных средств описать весь ход московских торжеств, если бы полчаса
назад в комнату не ворвался мельник и не заорал в самое ухо:
Скорее! Скорее! Мельницу прорвало!
Сентябрь 1924 года.
Село Изъялово Мещовского уезда.
Закладка в соц.сетях
